Умбрия

      Несколько дней спустя Филиппо и Лоренцо сидели на увитой лозой веранде дома на окраине Перуджи. Манчини снимал себе там маленькую комнатку на верхнем этаже. Они пили кислое белое вино, Лоренцо недавно добыл четыре бутылки этого вина за сущий бесценок, чем очень гордился. Уже наступил май. Вечер стоял почти летний — чинный, достойный, плавно обступаемый прохладой. Вкус вина не особенно волновал сейчас Филиппо, а все-таки если б еще и вино было вкусным, вечер стал бы идеальным.       В их оживленном разговоре о том-о сем повисла приятная ленивая пауза. Тогда Филиппо и решил сказать другу то, что собирался. — Лоренцо, у тебя ведь будут каникулы летом, да? Как ты смотришь на то, чтобы съездить со мной в Швейцарию? — Хм, — Манчини наклонил голову, — это очень внезапное предложение, но оно мне нравится! Заметь мою боеготовность, ты только что сказал, а я уже почти согласен, хоть я не знаю ни одной подробности. Включая главную — где мне взять на это денег. Но это как-нибудь да решится. — О, на тебя всегда можно положиться, Лоренцо, я это знаю. Часть расходов по нуждам экспедиции мы возьмем на себя, и лошадь я тебе какую-нибудь найду, об этом не беспокойся. — Я уже начинаю мечтать. Постой, ты сказал «мы»? Это твое семейство, что ли? — Да. Поездка будет с политическим душком, мой друг. — Ах вот оно как, — Лоренцо многозначительно уставился на свой бокал, — что же это значит, что нас в любой момент пути могут убить или что мы можем ни в чем себе не отказывать? — Скорее второе. Отец считает, что это будет вполне безопасно, а раз уж отец так считает, значит, вместо меня легко могла бы поехать и Козима. — Она у тебя боевая девица. Не хотел бы оказаться ее политическим соперником. — О, даже не смей.       Манчини с явным удовольствием от процесса поместил себе в рот полоску копченой ветчины и, медленно дожевывая ее, спросил: — А как там другая твоя боевая девица? Все так же горда и непокорна? Что-то давно я про нее ничего не слышал. Братец ее какой-то хмурый ходит по университету в последнее время, мне иногда кажется, что он задумал кого-то убить. Но я не думаю, чтобы это был ты. — Все прекрасно, Манчини, — Филиппо и в самом деле давно не говорил об Антонии с другом, — она прекрасна, и она любит меня. Мы встречались в саду уже дважды. Я звал ее, и она приходила.       Лоренцо смотрел на него выжидающе. — В прошлый раз я поцеловал ей руку, — сказал Филиппо тихо и не смог скрыть трепета при этом воспоминании — ее тепло, ее мягкость, их полуминутная соединенность… — А. Ну то есть ему не за что тебя убивать. — Пока не за что. Но все-таки ты ошибся, когда говорил, что я ее не добьюсь. — Погоди, ты ее еще не добился. — Вопрос времени, — отвернувшись в сторону, бросил Филиппо. — О нет, не только… Ну, впрочем, это мы еще посмотрим. Ты, к тому же, хочешь бросить ее на полпути и уехать в Швейцарию. Как знать, чем обернется эта разлука. — Я знаю, чем. Она соскучится. Мы будем переписываться, а когда я вернусь… — Простой такой, я не могу! — засмеялся Лоренцо, — Ладно, я вижу, тебе не очень приятен этот разговор и мой развязный нахальный тон, да? Расскажи лучше про Швейцарию. С чего вдруг? Филиппо в самом деле был рад сменить тему. Он без лишних подробностей рассказал о поездке в Рим, о своем шпионском задании, о Кальвине, который свирепствует в Женеве и борется там с еретиками, что, возможно, не так уж сильно нравится местному населению. — Грызня еретиков между собой! Какая поэзия. А ты-то тут причем? — Они подумали и решили послать именно меня. Политика.       Лоренцо крепко задумался. Он нахмурил брови, пытаясь осознать, что случилось. Наконец, он выдал пришедшее ему на ум решение: — Ах, ты уже решил сдаться в нашем пари и перейти на службу к Папе по доброй воле? — Да нет, Лоренцо, никуда я не перешел, — Филппо мрачно махнул рукой, не желая, чтобы Антония даже в мыслях соприкасалась со всей этой чепухой, — Это их сложная хитрая игра, я сам едва понимаю, в чем дело. Они хотят создать видимость мира. Они хотят показать, что все забыто и прощено, что вот, я, Филиппо Бальони, еду как посланник Папы, официальный представитель католической веры… — Это самое подходящее тебе звание! — Да, — Филиппо сам засмеялся. Ему тоже ситуация казалась довольно дурацкой. Но почему бы не съездить в Швейцарию? Он никогда там не был. — А в складках одежды у каждой стороны нож, да? — Видимо. Но этот нож — не я. Я это сразу с отцом оговорил. Если я еду, я еду честно. Я пишу честный доклад обо всем, что видел. Если я являюсь маскировкой, то пусть это будет делом ума того, кто мною маскируется. Интриги никогда не увлекали меня. — Не может такого быть, что Папа хочет подставить тебя под скрытый до поры удар? — О нет, это исключено. Разве я представляю для него опасность? Ему плевать. Нет, я лишь декорация. Может, мною хотят воспользоваться впоследствии. Право, мне все равно. Я уверен, что когда это окажется нужным, я любого сумею послать куда подальше. Пожалуй, на апостола Петра у меня не хватило бы духу, но даже все его последователи вместе, поднявшись из гробов, или из Тибра, или где они там еще оказывались после своей славной жизни, не добьются от меня ничего, чего я не захочу, — Филиппо опрокинул разом оставшееся в бокале себе в рот и смачно поморщился. — Поехали, чего уж, — серьезно улыбаясь, сказал Манчини, — я думаю, это будет весело.       Филиппо благодарно посмотрел на друга. Он вовсе не хотел ехать в это странное путешествие один. — Так когда едем? — В начале июля. — Отлично. Здесь в конце лета такая жара, а в Швейцарии будет прохладно. Но у меня одно условие, слышишь? — Все что угодно, синьор правовед. — Я поеду на Буцефале. — Так ведь… — Никаких «но». Я смотрюсь на нем как юный языческий бог. Только так и пристало выглядеть посланнику истинной веры. — А я? — А ты всегда как юный бог. Бог любви и идиотизма.