Умбрия

Филиппо заявился домой с радостной улыбкой. Ему удалось выманить Антонию на следующее свидание. Филиппо в нужный момент, якобы невзначай, столкнулся с нею в лавке зеленщика, находившейся неподалеку от ее дома. Зеленщик был предварительно допрошен, конечно, и Антония это очень быстро поняла по его лукавой усмешке, ну и потому, что семье Бальони, очевидно, было кого послать за морковкой, кроме Филиппо. Он попробовал заговорить с ней, но она, не отвечая ему, купила овощи и вышла из лавки. Быстрыми шагами, умело лавируя по людной улице, она направилась в маленький переулок, заканчивающийся тупиком, куда выходило лишь пыльное окно и полторы необитаемых двери. В каком из ее движений, в каком из слов о петрушке и репе, обращенных к зеленщику или к тетушкам, совершавшим свои покупки, в каком из взглядов на корзины и связки чеснока Филиппо разглядел ее призыв пойти за ней, он и сам, наверное, не мог бы сказать. Но тот первый и единственный обращенный на него взгляд, когда она узнала его, он не успел толком осознать — от восторга, кажется. В переулке Филиппо сказал ей, что она забыла купить яблоки. Это ведь чрезвычайно полезные плоды. Антония покраснела, и Филиппо понял, что она много думала о нем, пока они не виделись. Краснея, она смотрела ему прямо в глаза. Может быть, она думала о нем в ту самую минуту, когда заходила в лавку зеленщика. Пожалуй, так оно и было. Филиппо осторожно взял ее за руку и позвал в свой яблоневый сад. — Вечером приходи к калитке. Ненадолго, я понимаю, что надолго тебе нельзя. Скажи дома, что пошла гулять или за цветами. Я их тебе принесу, да каких! Она не отдергивала руки, но не спешила отвечать.  — Я думаю, мне бы хотелось поговорить с тобой, — сказала она, наконец, — Но я не… я не буду… Мне просто так скучно дома, и хочется поговорить. — Ты ведь забавный, — добавила она с усмешкой, это к ней, было, вернулось самообладание. — О, не бойся, Антония, я готов говорить с тобой сколько угодно, раз ты хочешь говорить. По тому, как он особо ударял на слово «говорить», она поняла, что они друг друга поняли, снова засмущалась и ответила: — Я не боюсь. Она выдернула руку из его руки и стремительно, не оглядываясь, пошла вон из переулка. Филиппо постоял еще минут пять, не способный думать ни о чем, после чего побрел домой. По пути его блаженная улыбка медленно переходила в осознанно-радостную. Первой, кого он встретил дома, была Козима. — Козима, — спросил Филиппо, — а какие ты больше всего любишь цветы? — Я — эдельвейсы, — серьезно заявила девочка. — Что-что? — засмеялся Филиппо — Эдельвейсы. Это такие цветы, которые растут на самой высокой горе. Они самые красивые. — Ты их когда-нибудь видела? — Нет, — вздохнула Козима, — но они наверняка самые красивые. — Наверняка, — кивая, согласился Филиппо, — за ними ведь надо так долго лезть. — Ну да, — девочка обрадовалась, что брат ее понял. — Ты у нас умница просто. Когда она убежала играть, Филиппо задумался о ее любознательности. Он сам таким был, любил прихвастнуть перед взрослыми каким-нибудь умным словом или своей «оригинальной», как тогда казалось, мыслью. «Что с ней станет потом», — подумал он вдруг, — «то же, что со мной?» И знакомый холодок пробежал по его позвоночнику. Первый раз с момента встречи с Антонией, которая всё изменила в его душе. «А ведь это пройдет… " — пронеслось в голове, но тут он вспомнил ее зардевшееся лицо, и этот трепет в голосе, и блеск ее глаз, и чувство грандиозной победы с новой силой нахлынуло на него. Эта любовь, этот свет, эта нега… Как это может пройти? Нет, все то, что проходило, было другое, а это-то точно не пройдет. И она придет сегодня вечером… за что такое счастье?  — Мама, — обратился он к матери, зайдя на кухню, где он ее искал и где нередко можно было ее найти, — какие ты больше всего любишь цветы? Синьора Бальони, обсуждавшая с поваром завтрашнее меню, обернулась на вошедшего сына и улыбнулась своими тонкими губами. — Влюбился? — спросила она без предисловий. — Ты самая мудрая мать на свете! По мне очень заметно? — Нет, не очень, — тихо засмеялась мать, — будь, пожалуйста, осторожней, чтобы без скандалов, ладно? — Да какие скандалы, в мыслях нет никаких скандалов. Я вообще сегодня буду с ней просто говорить. Мать подняла брови и кивнула. — Подари ей маргаритки. Они будут напоминать ей о твоей радостной физиономии. — Это неплохая идея. Спасибо! Она легко провела рукой по его плечу и пошла с поваром во двор, обсуждая что-то о выборе птицы для супа. «Ей кажется, что я слишком разбушевался. Ну нет, я, по-моему, при всем моем счастье вполне держу себя в руках» — подумал Филиппо. Но ему не хотелось оставаться одному, ему надо было еще до кого-нибудь докопаться. На кухне, кроме него, остался их слуга Тонино, немолодой уже мужчина, смышленый, расторопный и послушный. Слуг у Бальони было не так много, как раньше, поэтому Тонино нередко за недостатком рук посылался помогать на кухню. Сейчас он стоял у стола и чистил овощи. — Тонино, как жизнь? — Ничего, синьор! Живем как надо, все терпим и не жалуемся. — А чего это ты стоя морковку чистишь? Сел бы. — И рад бы, но не могу, синьор. Больно. — Больно? Почему? — Так это… наказали меня господа. До сих пор больно сидеть, уж какой день… — Тебя? За что? — удивился Филиппо. Ему вдруг стало очень неприятно и досадно на свою семью. Что ж он такого сделал, чтоб так больно? — За вазу. Говорят, разбил ты, Тонино, дорогущую вазу, произведение, говорят, искусства. — Это которую? Которая в зале, что ли, зеленая? — Да, в зале стояла, да теперь уж не стоит. «Ведь вещь, в сущности, хоть и очень красивая. А это человек живой…» — А я ее, синьор, не бил! Вот как Бог свят не бил! Может хоть вы мне поверите, раз родитель ваш не стал. А он мне за вранье еще добавил, говорит, никого в зале не было, кроме тебя, когда она грохнула. А и меня не было, я ж на тот грохот-то из соседней комнаты и пришел, да быстрей, чем они. — Кто ж разбил-то тогда? — Да не знаю, черти, видать. — Постой, а когда это, говоришь, было? Тонино назвал день и время. Тут Филиппо и понял, кто ее разбил. Глаза его округлились; что ему теперь было делать, он положительно не знал. — Ой, — только и смог сказать он. Конечно, никто не видел, как он приходил в замок после своей второй встречи с Антонией, он пришел и ушел так быстро. Он и сам смутно помнил, где и почему он был в тот день, но сейчас ясно вспомнил этот звук, на который тогда не обернулся. В каком состоянии он был? Та самая ваза… — Тонино, кажется, это был я, — виновато сказал Филиппо. Тонино нахмурился и тяжело вздохнул: — Вам-то ведь ничего бы не было за нее, синьор. — Это да… Я не хотел. Я почему-то не заметил… Могу я как-то это исправить? — Да как исправить? — махнул рукой Тонино, — вазу вы не склеите, зад мой, извините, тоже в первозданное состояние не вернете. Разве что скажете вашему синьору отцу, что я ему не лгал, а то… — Конечно. Обязательно. Прости меня, Тонино. — Да чего уж, — доброжелательно ответил слуга и продолжил свое дело, стоя, — я думаю, хорошая нынче морковка. Хорошие овощи в блюде — первое дело. Ну второе — после хорошего мяса. — Да, — рассеянно ответил Филиппо, — славная морковка, — и отгрыз кусок от только что почищенного Тонино сочного корнеплода.