Умбрия

Их встреча состоялась, и вскоре состоялась еще одна. Обе были короткими и волнующими: они кончались непоправимо быстро и продолжались в голове Филиппо целыми сутками подряд — вечером, во сне, на следующее утро… Завтракали в семействе довольно беспорядочно. Все просыпались в разное время, приходили в столовую когда считали нужным, и слуги несли им что-нибудь из того, что до тех пор не съели более «ранние» родственники. Филиппо по природе своей был из «поздних», но порой ему случалось вставать гораздо раньше своего обычного времени — почему-то он чувствовал себя в такое утро особенно голодным. Так было и в солнечный майский день, когда он спустился в столовую около восьми часов, бодрый, радостный и готовый слопать слона. За столом в этот час сидели только дядя Браччо и его сын Федерико. Они имели обыкновение вставать рано и общаться за завтраком наедине, но периодическое присутствие Филиппо ничуть не смущало их.  — Доброе утро, господа, — сказал он громко и весело, — я сегодня завтракаю с вами и наслаждаюсь утренним изобилием!  — Здравствуй, Филиппо, — отвечал Браччо, — присоединяйся. Я рад тебе, и, кстати, доволен, что ты поедешь с нами. Филиппо уже запихнул себе в рот кусок свежего ароматного хлеба, но родственники разобрали его удивленное «Что?» — Отец не говорил с тобою вчера? Филиппо помотал головой. — Завтра мы с отцом поедем в Рим, — начал Федерико, которому явно нравилось это говорить, — чтобы обсудить с синьором Орсини мою дальнейшую судьбу. Я надеюсь, что он отдаст мне в жены Бьянку — в переписке он отзывался об этой идее благосклонно, но мы должны поговорить лично. Отец и дядя Родольфо вчера решили, что мы поедем не одни, а маленькой делегацией из ближайших родичей — включая и тебя, конечно. Я, правда, думал, что ты уже согласился. — А я уже и согласился, — ответил Филиппо, — я непременно поеду. Я рад за тебя, к тому же давно хотел посмотреть на твою невесту. — Будущую невесту. Надеюсь. — Хорошо, я буду осторожней в титуловании. Я ведь — страшно сказать — не был в Риме. Так привык думать о нем как об оплоте мирового зла, что очень хочется там побывать. — Вот и побываешь, — улыбнулся дядя Браччо. Только сейчас Филиппо заметил, что он выглядел немного усталым. Возможно, за окончательное решение вопроса о сватовстве в семейном совете старейшин пришлось повоевать. Филиппо почти не был дома вчера и, по-видимому, немало пропустил. Он поймал отца перед обедом в гостиной и весело спросил про грядущую поездку. Родольфо улыбнулся в ответ и сказал, что сыну давно пора проветрить голову, а потом добавил:  — У нас с тобой будет в Риме еще одно дело. Поговорим о нём после. «Почему после? Вот интриган!» — подумал Филиппо, — «весь день теперь буду гадать, что у него на уме». Он ошибся, однако. По дороге к Моретти, на людной улице у церкви святого Луки, Филиппо обжегся о карие глаза. Рядом шла её мать, и больше, чем взгляд, она не позволила себе — впрочем, большего было и не нужно. Молодой Альфонсо Моретти был добрый, храбрый парень, с которым Филиппо давно и продуктивно приятельствовал — они тренировались друг на друге в рапирных поединках. Время, проведенное у Моретти, пролетело незаметно, подгоняемое действием ожога. Филиппо вернулся под вечер и устало плёлся по темному коридору к своей спальне, когда услышал из гостиной голоса дяди Гвидо и дяди Федерико.  — Я против, — говорил Федерико, — ты не переубедил меня. Ты и сам не можешь быть убежден, что это хорошая затея! — Они всего лишь поговорят, ничего страшного пока не планируется. Родольфо знает что делает. — Конечно, он всегда у нас всё знает! Если бы ты поехал с ним, — заговорил Федерико тише, но Филиппо всё же услышал, — мне было бы спокойнее. — Перестань, — осёк его Гвидо, — мы должны и будем доверять друг другу. Тут Филиппо решил, что подслушивать ему не пристало, зашёл в гостиную и пожелал им доброй ночи. В мягком свете майских сумерек, льющемся из окон, он едва мог разглядеть, как изменились их лица. *** Они выехали на рассвете. В долинах между холмами виднелся полупрозрачный туман, прохлада бодрила и подгоняла ехать быстрее. Повозка с вещами почти сразу отстала от четырёх всадников, и Филиппо ощутил особенную свободу, когда обернулся и обнаружил, что повозки уже не видно, и даже башни Перуджи остались слишком далеко позади, чтобы на что-то влиять. Отец ехал рядом с Федерико и дружелюбно расспрашивал его о Бьянке: Филиппо с радостью отметил, что упоминания об её довольно среднем финансовом положении и действительно очень дальних родственных связях с матерью кардинала Фарнезе и прочими влиятельными представителями рода Орсини не вызывали у Родольфо причитаний и досады. Браччо ехал молча, позади всех, и то и дело оглядывался назад, возможно, беспокоясь о сохранности повозки, в которой помимо предметов первой необходимости ехали богатые дары для семейства невесты. Это он распорядился, чтобы повозку охранял конвой, и, пожалуй, правильно сделал. Филиппо тоже поначалу молчал, он смотрел по сторонам — на молодые листья, полные жизни травы, величественные сосны. — Филиппо, — окликнул его отец, — ты знаешь, сколько лет этой дороге? — Нет, но предполагаю, что немало. — Правильно предполагаешь! Она здесь со времен Пунических войн. — Господи, по ней что, ходил Ганнибал? — Это я у тебя хотел спросить, я слишком давно изучал его маршруты. — Может и мог. После победы у нашего озера. Хотя, помнится, он потом пошел к адриатическому берегу. — Ну что ж, нам на руку, что по этой дороге не протоптались слоны! В те времена по ней можно было дойти от Перуджи до самого Рима, но теперь она не везде сохранилась на прежнем месте. К вечеру мы свернем с нее. — Дядя Родольфо, — спросил Федерико, — а как ты считаешь, в нас осталась кровь этрусков?  — Думаю, осталась. По женским линиям. Род наш когда-то пришел из Германии, но это было так давно, что ты, Федерико, уже скорее этруск, чем немец. — Мы идём на Рим, будто варварские орды, — выдал Филиппо, глядя под ноги своей лошади. — Боюсь, сын, варварские орды уже давно внутри. «Повсюду», — подумал Филиппо, — «И снаружи, и внутри». Он любил и хорошо знал древнюю историю. К вечеру путники добрались до Амелии — небольшого городка на холме. Он отпечатался в памяти Филиппо в розовых закатных цветах, которые даже церемонному радушию принимавших их в новом доме с большими окнами местных аристократов придавали оттенок нежности и теплоты. Кто знает, в каком свете — утреннем, вечернем или дневном — вещи показывают свою настоящую сущность? Кто поручится, что не в тёмной ночи они честнее всего? Спалось Филиппо очень славно. Это был последний умбрийский город на их пути.