Умбрия

В Рим делегация прибыла вечером следующего дня. Они въехали в город через Порта дель Пополо, и Филиппо силился представить, как в эти же ворота въезжали некогда древние триумвиры. Он не слишком в этом преуспел, потому что устал с дороги, и воображение его также несколько утомилось. Людей на улицах в поздний час было немного, лавки уже закрылись, давно кончились службы в многочисленных церквях. Родольфо, как оказалось, помнил Рим гораздо лучше, чем ожидал от него сын, и под его руководством они свернули с широкой Корсо в маленькие улицы, полные удивительных фасадов, старинных и не очень, которым подобало бы дать побольше жизненного пространства. Как часто бывает в сумерках, век не слишком бросался в глаза. По маленьким улицам они подъехали к Пантеону, и это случилось внезапно: он вырос перед путниками как органичная часть нынешней действительности, в которой не сразу можно было заподозрить полторы тысячи лет. Вскоре древний храм затерялся в последующих закоулках. Федерико заметно волновался: он не знал, сколько им оставалось ехать, и после каждого поворота предполагал, что сейчас увидит дом своей невесты, а поворотов было немало. Филиппо подумал, что если бы они столько ехали по Перудже, она бы уже кончилась. Когда они доехали до дворца Орсини, город уже совсем погрузился во тьму. Они зашли внутрь и попали в хорошо освещенный зал, во всю стену украшенный довольно воинственным гобеленом. К ним тут же вышел хозяин дома, синьор Орсини, тучный человек с орлиным носом и густой седеющей бородой. За ним показалась и его супруга в красивом палевом платье. Её круглое лицо и маленькие глаза под необычайно пышными ресницами напомнили Филиппо о кухарке Моретти, и, хотя благородной синьоре вряд ли пришлось бы по вкусу такое сравнение, для Филиппо оно говорило только в ее пользу: кухарка была очень славная женщина. Филиппо с удовольствием наблюдал, как сердечно хозяева приветствовали Федерико: очевидно, они нравились друг другу, и все трое были искренне рады новой встрече. Их нежная дочь, совсем молодая девица, при виде которой Федерико почему-то закашлялся, была вдвое тоньше каждого из своих родителей. Черные волосы в простой прическе словно корона украшали ее честное и счастливое лицо, и серое платье так шло к ее добрым глазам, снабженным выдающимися материнскими ресницами. Бьянка сразу понравилась Филиппо. Во время легкого позднего ужина он всё подмечал, как она прячет взгляд от Федерико и улыбается, глядя на случайные предметы, попадавшиеся вокруг. Если в этом и было сколько-нибудь кокетства, то, право, оно ничуть не вредило ее прелести. Все важные слова по причине усталости гостей были отложены до завтра. Филиппо выделили небольшую уютную комнату в третьем этаже. Перед сном он постоял немного у окна, разглядывая в лунном свете безлюдную Кампо ди Фьори — немного несуразную, но в чем-то очень гармоничную площадь. Он вспомнил свою возлюбленную, от которой еще не уезжал так далеко, и снова стал думать о брате, о его счастливой любви к равной. Мысли его понеслись в будущее. Он вдруг так ясно увидел, как живут душа в душу Федерико и эта самая Бьянка — где-нибудь за городом, далеко и от Рима, и от Перуджи, как она приводит к нему по утрам сына и двух дочек в голубых платьицах. Потом почему-то подумал о Козиме, о том, как она вырастет в прекрасную девушку, и её тоже надо будет выдавать замуж — за кого-нибудь самого лучшего, непременно! Пока она ребенок, но дети вырастут. Все дети, что спят сейчас в этих домах вокруг Кампо ди Фьори, вырастут, и сменят своих родителей, и родят своих детей, и этот город — вечный город — будет жить дальше и дальше, и чего в нем еще только не произойдет! Таков был фасад его мыслей — радостный и доброжелательный, но за ним стучалась, не выходя на поверхность, тревожная задняя мысль: «А как же я? Где буду я? Каково мое будущее?» — и ни одной хоть сколько-нибудь ясной картинки не мог выдумать ум Филиппо в ответ на этот подспудный вопрос. Послышался аромат теста для завтрашних булок. Филиппо пошел спать. *** На следующий день помолвка благополучно состоялась. Отцы и Родольфо проговорили наедине с четверть часа, пока Федерико рассказывал Бьянке и ее матери об окрестностях Перуджи, о горах, озерах и соснах. Синьора Орсини задала пару вопросов о семействе, их нынешних и прошлых занятиях, покачала головой, выслушав ответы кузенов, и Филиппо привиделось в этом что-то снисходительное. «Вот бы дядя Гвидо обиделся, будь он здесь», — подумал он вместо того чтобы обидеться самому. Когда речь зашла о кондотьерских делах, Бьянка заговорила быстрым и страстным голосом: — Я надеюсь, это всё в прошлом, синьор Федерико? Вы ведь не собираетесь наниматься на войну? — Нет, синьорина, я вовсе не собираюсь. Времена изменились, и мое сердечное желание — осесть на земле и заботиться о ней по мере своих сил, вместе с женщиной, которая разделит мои устремления. — Я так рада это слышать. Я бы не находила себе места, если бы… — она умолкла, потому что сочла неприличным до выхода отцов из совещательной комнаты говорить о Федерико как о будущем муже. «О счастье, что дядя Гвидо остался в Перудже, » — шепнул Филиппо брату. Тот улыбнулся и кивнул в ответ. Через несколько минут всё окончательно решилось. Пили великолепное, словно чистое достоинство, старое вино, беседовали мило и торжественно. Свадьбу назначили через два месяца, а после молодые должны были переехать в имение дяди Браччо в Терни, где издревле растили хлеб и сочные маслины. Полчаса домашнего празднества спустя, слуга подошел к синьору Орсини и что-то шепнул ему на ухо. — Синьор Бальони, Вам, кажется, настало время вернуться в нашу переговорную, — обратился он к Родольфо тихо. — Спасибо, Синьор Орсини, — тот слегка поклонился с хитрой улыбкой, — Филиппо, пойдем со мной. Впервые за эту поездку Филиппо вспомнил о заговорщических словах отца, произнесенных еще дома. Как он мог забыть? Отец, конечно, ни на секунду не забывал. Их уже ждал человек в красной кардинальской мантии. Филиппо не сразу подумал о том, что это может быть настоящий кардинал — так всё стало таинственно за последнюю минуту.  — Приветствую Вас, Ваше высокопреосвященство, — сказал синьор Бальони и приложился к его руке. — Доброе утро, — сказал Филиппо и, очень смущаясь, сделал то же самое. Он никогда не видел живого кардинала. — Рад видеть вас, — ответил кардинал, благословляя их. Он был не стар, ему можно было дать лет сорок. Его большие карие глаза всматривались то в отца, то в сына с вежливой проницательностью. Говорил он мягко и как-то сумел сразу расположить к себе молодого Бальони, хотя тот этого и не показал. — Филиппо, это кардинал Джованни Мороне. — Ваш отец считает вас талантливым юношей, так он писал мне, когда мы договаривались об этой встрече. — Надо же, я польщен, — сказал Филиппо. — Давайте перейдём к делу, господин кардинал. Я не рассказывал сыну ничего из того, о чем Вы писали мне, потому что хочу услышать ваше предложение от Вас лично, так сказать, как в первый раз. Не сочтите за дерзость, просто, я боюсь, Ваше высокопреосвященство не вполне осознает ту осторожность, с которой нам приходится действовать теперь… — Я всё прекрасно понимаю, синьор Бальони. Филиппо, — тебя ведь так зовут, сын мой?  Родольфо фыркнул, услышав это обращение. — Да, — сказал порядком напуганный Филиппо. Он твердо решил не пытаться понять что происходит — какое-то грандиозное предательство, заговор, интрига? — потому что вскоре всё должно было открыться само по себе, но шестеренки в его голове не подчинились этому решению. — Филиппо, ты когда-нибудь бывал в Альпах? — Нет, Ваше высокопреосвященство, — Филиппо сдвинул брови, — не доводилось. — Там очень красиво, сын мой. Там совсем другой воздух, прекрасные луга, а озера такой, знаешь ли, восхитительной чистоты… Господь говорит с нами, создавая такие удивительные места. — Должно быть, — Филиппо пожал плечами. — В твоем возрасте познавать наш мир — самое благородное дело. К старости следует накопить побольше впечатлений, чтобы размышлять о сущем, имея истинное знание. — Согласен, — он почувствовал, что неопределенность в течение следующих двух минут будет уже невыносима для него, — Вы спрашиваете, не хочу ли я съездить в Альпы? — В Швейцарию, сын мой. Мне бы хотелось, чтобы ты съездил в Швейцарию. Почему папскому кардиналу захотелось, чтобы Филиппо Бальони ехал в Швейцарию? Одна мысль поразила Филиппо настолько, что тут же слетела с языка: — Вы хотите изгнать меня из Перуджи? — Что ты, сын мой, вовсе нет. Видишь ли, в моем диоцезе — да и не только там, конечно, — очень уж распространилась протестантская ересь. Она идет с севера, как и подобает вражеским силам. И ее ближайший, с позволения сказать, оплот — это Женева и её окрестности. Наверняка ты знаешь об этом. — Да, конечно. Но вряд ли я смогу как-то на это повлиять, Ваше высокопреосвященство. — Разумеется, нет. Никто и не ждет этого от тебя. Я хочу лишь чтоб ты рассказал, как именно там обстоят дела. Их вожак Кальвин, как мне доводилось слышать, не самая приятная личность. Есть основания думать, что Женева вовсе не так единодушна, как пытается показаться нам. — Бог мой, но почему именно я? Здесь почтенный кардинал предпочел не отвечать. В разговор вступил Родольфо Бальони, всё это время хранивший внимательное молчание. — План состоит в том, что они не будут стесняться тебя, Филиппо. Весь свет знает, в каких отношениях наш род состоит с папским престолом, а если кто не знает, я уверен, ты доходчиво объяснишь, и найдется множество подтверждений. Тебя не заподозрят. — В шпионаже? — Филиппо, наконец, понял в чем дело, и вернулся к веселому тону. — Можешь называть это так, если тебе будет угодно, — мрачно отозвался кардинал, — но, право, ты имеешь благую цель, которая есть торжество истинной церкви. — Мы всячески поддерживаем торжество истинной церкви, — сказал Родольфо, — даже если порой во главе её стоят не самые достойные люди, — что ни в коем случае не относится на счет ныне здравствующего Папы, — мы всегда должны поддерживать её. Однако, хоть эта цель и весьма благородна, и, несомненно, поможет нашим душам обрести мир на небесах, мы должны также помнить и о земном своем существовании. — Я прошу Вас, синьор, не оскорблять памяти моего покойного друга, — сказал кардинал. Филиппо понял, что видит прямо перед собой личного друга того самого Павла Третьего, без проклятий в адрес которого проходил редкий день в его отчем доме. Но искренность кардинала понравилась ему. — Хорошо, — ответил синьор Бальони, — однако мы со своей стороны также ожидаем перемены в ваших отзывах о нас и наших предшественниках. — Его святейшество, несомненно, оценит ваши старания на благо Веры Христовой. Вам, вероятно, сообщали, что он еще не вполне уверился в вашей преданности. — Да, нам это известно. — Я полагаю, эти сомнения не должны терзать души людей, вместе борющихся за святую церковь. — Другими словами, мы сможем спокойно спать в своих домах, не опасаясь, что кто-нибудь снова наклевещет на нас Его Святейшеству? — Пока больше этого я не могу обещать вам. Никто не должен видеть, что вам оказываются знаки Его высокого внимания, так как в глазах света данное примирение следует пока держать в тайне. — Но можете ли вы обещать хотя бы это? Синьора Бальони нелегко было заболтать. — Да, могу, — сказал кардинал с достоинством. — В таком случае, мы согласны. Пусть это послужит началом нашего примирения. — Именно этого я и желаю, синьор Бальони. Однако что же наш молодой посланник? Согласен ли он съездить туда на месяц-другой, поговорить с местными влиятельными людьми и доложить мне, во что они веруют и чего ожидают от Церкви? Он хотел было ответить, что ему надо еще подумать, но, взглянув на отца, он понял, что думать ему особенно не придется. — Готов. Правда, я должен сразу сообщить вашему высокопреосвященству, что я не силен в богословских тонкостях. — Это и не требуется, сын мой. Меня не слишком интересует мнение тех, кто искушен в богословии — скорее всего, их там немного. Поговори с равными тебе, поговори с богатыми горожанами. Я уверен, что вы поймете друг друга. — Но я ведь не должен лгать им? — Тебе не придется врать, Филиппо — вмешался отец, — никому в голову не придет спросить тебя, являешься ли ты папским шпионом. А во всем остальном ты можешь быть честен. — И то правда, — Филиппо поднял брови и закивал головой. В конце концов, рассказ про Альпы возымел свое действие на его молодую душу. — Я рад, что ты загворил о честности, сын мой. Я вижу, что могу рассчитывать на тебя, какими бы ни были прошлые отношения твоей семьи и святейшего престола. Тут Филиппо понял, что, возможно, его честность подвергнется испытаниям не единожды. — Спасибо Вам за добрые слова, ваше высокопреосвященство. — Ступай. Мы немного поговорим наедине. — Хорошо, отец. Я поднимусь к себе в комнату. — Нет, иди в зал. Тебя ни о чем не спросят. Филиппо попрощался с кардиналом Мороне и вернулся в общество жениха и невесты. Его действительно ни о чём не спросили. После обеда Родольфо зашел в комнату к сыну. — Ну что, хорошее дело я тебе придумал? — спросил он весело. Лицо его сияло. — Да, отец. А главное неожиданное! Но объясни мне всё-таки: в чем смысл? У нас есть интересы в Женеве? — Нет, Филиппо, ровно никаких. Твоя задача сформулирована этим интриганом в красной мантии, и никакой другой у тебя пока нет. Ты, конечно, сначала расскажешь мне то, что узнаешь, но я не думаю что нам стоит искажать информацию для великолепного престола. Наше дело — усыпить их бдительность, а потом… потом будет видно. — Я уж было подумал, ты и в самом деле собрался мириться. — Я пока еще жив, Филиппо. Я пока еще что-то могу. Как же забыть всё, что произошло? К тому же, мой расчет скорее не на перемирие с Папой, а на установление хороших отношений с этим Мороне. Я не уверен, что он имеет на Папу большое влияние сейчас, но, помяни мое слово, он еще проявит себя. — Значит, его обещание, что Папа станет терпимее к нам, может оказаться пустым звуком? — Может, но более важно, что, по-видимому, он сам верит, что способен на это влиять. Насколько я знаю людей, он не лгал, когда обещал это. Мнение человека о себе значит гораздо больше, чем многие думают, Филиппо. — Ты знал его раньше? — Да, немного. Это давняя история, — Родольфо явно не хотел продолжать говорить о прошлом, — А ты хорошо держался. Не ломался и не пресмыкался перед ним. — Ну я тоже пока еще жив, отец. — Вижу. Тебе полезно будет на время забросить свои яблоки, а? — Да, — ответил Филиппо и вдруг понял, что следующая его разлука с Антонией будет куда дольше и тяжелее. На следующий день они выехали из тех же ворот, и Вечный город скрылся вместе с началом древней дороги, по которой можно было уйти хоть к этрускам, хоть в Альпы, хоть в Гиперборею, если рассветное весеннее солнце светило тебе в пути.