We will survive

Уилл приходит в девятнадцать тридцать, и от него несет кромешной тьмой. «Вы мне признались, доктор. Вы — убийца. Но это — добрый знак или клеймо?» Ему в ответ смеются. И граница ломается, летит в тартарары: Уиллу в него хочется вцепиться (и он сдержать пытается порыв) — зубами в губы, пальцами в предплечья, попробовать на вкус и разорвать. Но Ганнибал убийственно беспечен, и это обнуляет все слова… Его глаза мерцают тьмой и мраком, взгляд — снизу. Осторожно, неспеша… Во рту его так хорошо и жарко, что тяжело становится дышать — вдох-выдох из груди охрипшим стоном под рваный ритм движения внутри. Уилл, стискивая зубы, тонет, тонет, отводит взгляд и просит: «Не смотри», Уиллу нужно больше — ближе, глубже! Сжимать — до хруста в ноющих костях… Уилл безумно шепчет: «Нужен, нужен», и истина его сейчас проста — в беспамятстве хватать чужие пальцы, вылизывать узоры тонких вен… Сквозь стоны: «Тебе хочется остаться во тьме, Уилл, не по моей вине…» Трещат в груди измученные ребра, и обжигает кожу каждый вдох. Он смотрит на Уилла — гордо (гордо?) — и оба забывают все, что до. И этот путь — единственный и верный, и оттого так горько и легко, у них нет шансов, только боль и нервы, Уилл проводит влажным языком по позвонкам от самой поясницы, по напряженной шее, до волос. Он точно знает: если им все снится, то этот сон отчаян и непрост, и этот сон — их горизонт событий, затянет и порвет, как дикий зверь. Он говорит: «Ведь вы меня съедите?» И Ганнибал смеётся: «Не теперь».