Shattered

      Чимин весь оставшийся вечер не находил себе места, слонялся по общежитию и не мог придумать себе занятие, и сон никак не шёл, а причина была очень проста:       - Шуга злится на меня, - жалуется Пак, хмуря брови, уставившись в свой стакан с молоком, что так заботливо налил ему Джин. – Но я не понимаю, - брюнет подпирает голову рукой, сидя за столом, обводит кончиком пальца ободок стакана и смотрит на старшего, что стоит по другую сторону стола и терпеливо слушает, - он ведь сказал не облажаться. Я не облажался, почему он со мной не разговаривает? – Под конец младший переходит на бубнёж, обидчиво дуя губы.       Сокджин глубоко вдыхает, прикрывает глаза, выдыхает и улыбается. Глупый маленький Чиминни. Джин отвечает не сразу, поворачивается к раковине и включает воду, намериваясь, наконец, домыть эту чёртову гору посуды.       - А ты не думал о том, что он просто волновался? – Интересуется старший, смачивая губку гелем для мытья посуды.       Пак дёргается, резко выпрямляется и округляет глаза. Волновался? Кто? Шуга? Этот грубый, вечно хмурый хён, который постоянно подшучивает над Чимином, выставляет его дурачком, даёт идиотские прозвища? Этот влюблённый в музыку и свой компьютер старший, который ненавязчиво интересуется всё ли в порядке, когда Чим перестаёт улыбаться, подаёт воду, ругается, если младший стоит на балконе с мокрой головой, защищает от противных наглых младших, потому что сам Пак слишком добрый, чтобы высказать недовольство?       Ким хмыкает и не может сдержать улыбки, когда слышит, как сзади брюнет подрывается со своего места так резко, что стул ещё несколько секунд раскачивается на месте, а после уже из коридора слышится приглушённый стук в чужую дверь.       Джин заканчивает с посудой, закрывает кран и складывает все тарелки в ящик наверху, после закрывает дверцу и едва не вскрикивает, хватаясь за сердце. И за какую чёртову долю секунды рядом успел материализоваться Намджун?       - Ты напугал меня, - ворчит Сокджин, скидывая столовые приборы в другой ящик.       - Прости, хён, - Нам пожимает плечами, наконец, достаёт из холодильника коробку сока и присаживается за стол, ровно на то место, где до этого сидел Пак.       Джин вытирает руки полотенцем, внимательно наблюдая за лидером. Тот выглядит задумчивым и рассеянным ещё больше, чем обычно и это немного тревожит. Что ж, одному младшему помог, может, и второму удастся. Старший откладывает полотенце, складывает руки на груди и интересуется у Нама, что не так, что его тревожит, а тот пожимает плечами, вздыхает громко и признаётся, что его мучает плохое предчувствие. Что-то не так.

***

      Чонгук не понимает, зачем крадётся, как какой-то преследователь, но не может прекратить эту маленькую игру в слежку. Он аккуратно выглядывает из за угла, ждёт, когда Тэхён свернёт с дороги, и идёт следом. Чон ёжится, так как длинная вязаная кофта совсем не спасает от холодного ветра, что пробирает до костей, парень выдыхает клубок пара, трёт красный кончик носа и ускоряет шаг, когда замечает, что Тэ в конце улицы снова свернул. Понимая, что между ними уже приличный отрыв, Чонгук переходит на лёгкий бег, сворачивает за угол и тут же отскакивает назад, спотыкаясь и едва не садясь пятой точкой на ледяной асфальт.       Ким расслабляется в ту же секунду, когда видит перед собой макнэ, но рука, с зажатым в ней пистолетом, остаётся ровно вытянутой перед собой.       - Я мог бы застрелить тебя, - немного осуждающе, но вполне спокойно, говорит Тэхён.       Чонгук выпрямляется, глубоко вдыхает морозный воздух и молчит, смотря прямо в тёмные глаза напротив, насколько это позволяет русоволосая чёлка, спадающая на лицо из-под капюшона. Где-то глубоко в груди плещется что-то такое, такое огненное, что заставляет младшего раскинуть руки в стороны, мол, давай, стреляй, я здесь и я весь открыт для тебя. Поздно, хён, ты уже меня ранил. Ким, конечно, не стреляет, убирает пистолет и медленно растягивает тонкие губы в улыбке. Чонгук улыбается в ответ. Лучше бы выстрелил.       Тэхён разворачивается на пятках и продолжает свой путь, зная, что младший теперь не отвяжется, так и происходит. Гук равняется и, молча, идёт рядом, не спрашивает, куда они держат путь, потому что что-то подсказывает, что цели, как таковой, нет, да и зачем ему это знать?       Тёмное полотно бескрайнего неба укрывалось сотнями блестящими точками, такими далёкими и столь близкими одновременно, что вытяни руку, закрой глаза, представь, как осыпаются дождём, оставляя тёплые ожоги. Ким закрывает глаза, раскидывает руки в стороны, вдыхает глубоко и ждёт, но ничего, кроме ледяного ветра на этом маленьком мосту над оживлённым шоссе. Тэ смеётся от собственной глупости, веселится, бегает туда-сюда, от одних перил к другим и радуется, как ребёнок, когда машины внизу несутся особенно быстро, сливаясь в яркие ленты. Чонгук стоит в стороне, наблюдает за старшим и прячет улыбку в покрасневших ладонях. Тэхён не странный. Тэхён особенный.       Вдруг старший перестаёт бегать, замирает в одной позе, крепко держась за холодное железо, и смотрит вниз, улыбка медленно тает на его губах и Чон взволнованно хмурит брови, подходит ближе и встаёт рядом, аккуратно, чтобы не спугнуть ранимого Тэ.       - Говорят, - тихо заговаривает русоволосый, - когда стоишь высоко и смотришь вниз, обязательно, пусть на секунду, но испытаешь желание спрыгнуть.       Чонгук переваливается через перилла, долго вглядывается вниз, но не ловит и секунды момента, в который бы он желал быть размазанным по асфальту, он выпрямляется, чтобы сказать об этом, но лишь растерянно хлопает глазами, когда замечает, что старший уже идёт дальше по мосту.       - Чонгукки, я хочу мороженое, - вновь весело улыбается Ким, когда макнэ равняется с ним.       Они на перегонки бегут до ближайшего круглосуточного ларька, покупают по большому рожку разноцветного мороженого, Ким роняет своё ровно через два шага и Чон отдаёт тому своё, а бессовестный старший вместо благодарности мажет холодной розововатой сладостью по щеке и раскатисто смеётся на всю улицу. Чонгук дуется, трёт щёку рукавом кофты, толкает Тэхёна в бок и ускоряет шаг. Улыбается, когда Тэ виснет на шее и просит прощения.       У Тэхёна в глазах планеты взрываются, галактики друг с другом смешиваются и макнэ теряется в этом вихре и самое противное, что это до отвращения очевидно для них обоих.       У Тэхёна в глазах сотни ярких искр, взглянул – обжёгся. Чонгук знает и обжигается, снова-снова, делает вид, что не больно, хотя очень, так больно, что внутри всё сгорает, и парню противно от осознания, что он готов сгорать много-много раз. Плевать, если ему не дозволено протянуть руку и коснуться, в конце концов, к самым прекрасным картинам нельзя даже близко приблизиться, а он вот, стоит рядом, плечом плеча касается, такой бесстыжий и довольный, как глупый щенок.       - Хосок мне безумно дорог, - шепчет Ким очень тихо, не сводя взгляд с тёмного горизонта с линией городских огней. Он сам не знает, зачем говорит это, к чему это вообще и почему сейчас, но слова так легко слетают с губ, будто они – это самое необходимое сейчас, как глоток воздуха, как стена, как табу. Убеждение.       - Я знаю, хён, - Гук прикрывает глаза, медленно открывает и делает шаг назад. - Пойдём домой, уже очень похолодало, - младший улыбается, так тепло и искренне, но у Тэ почему-то от этой улыбки всё внутри коркой льда покрывается.

***

      Тэхён тенью проскальзывает в комнату, аккуратно прикрывает за собой дверь и бросает взгляд на кровать, где у самой стены, спиной к нему лежит Хосок. Уголки губ дрожат в полуулыбке, босые ноги тихонько ступают по шершавому ковру и парень замирает у кровати, немного думает, а после на пол опускается куртка и Ким ложится сверху на одеяло прямо в джинсах и футболке, в следующее мгновение прижимаясь к чужой горячей спине. Он знает, что старший не спит, хоть и пытается делать вид, но напряжённые мышцы под лёгкой чёрной майкой выдают с головой. Тэхён прижимается, но не обнимает, прикладывается щекой между лопаток и ждёт.       - Я много думал, - спустя минуты три аккуратно нарушает тишину Чон, - и, кажется, наконец, понял.       Русоволосый вопросительно мычит, разглядывает лунные блики, что играют на плече старшего, до них хочется дотронуться, но Ким не двигается. На самом деле, ему страшно. Он не знает почему, но отчего-то в животе болезненно скручивается, будто что-то трескается, оставляя рваные края. Воздух резко выходит из лёгких, когда Хосок внезапно дёргается и поворачивается, седлая чужие бёдра, усаживаясь сверху, и смотря глаза в глаза. В темноте зрачки старшего кажутся ещё больше и темнее, чем обычно, но в них слишком красиво переливается лунный свет, чтобы пугаться.       - Где я, по-твоему, был весь вечер? – Звучит тихий вопрос.       - Тренировался в зале, - незамедлительно отвечает младший, пожимая плечами, не понимая, к чему подобные вопросы, а Чон цокает языком и кивает, мол, совершенно верно.       На некоторое время на комнату вновь опускается тишина. Старший продолжает сидеть на чужих бёдрах, но его руки не касаются чужого тела, более, он даже не смотрит на Кима, он смотрит на темноту за окном и в какой-то момент младшему даже начинает казаться, что тот забыл про него.       - Знаешь, мы похожи на семейную пару, которая прожила в браке уже лет сорок, - спокойно заговаривает Хосок, переводя взгляд обратно на Тэхёна, а у того непроизвольно кадык дёргается. – Мы знаем друг о друге всё, я знаю всё, что ты скажешь, что сделаешь и куда пойдёшь. Нам не обязательно говорить, мы и так понимаем друг друга, верно? Я вижу всё в твоих глазах, Тэ, и я по-прежнему тону в них и задыхаюсь, и я знаю, что ты тоже, вот только это уже стало таким привычным, что ни горько, ни сладко, просто никак. Ты у меня в сознании отпечатался, под кожу залез и по венам течёшь, и это так больно, что дышать почти невозможно, но я привык.       Ким слушает старшего, впитывает каждое слово, вдыхает через раз и напрягается весь. Где-то на подсознании плещется острое понимание того, к чему ведёт Чон и это обжигает, будто по нервам ток пустили и неимоверно больно, когда он оголённым клубком скручивается где-то под рёбрами. Тэхён не даёт старшему договорить, подрывается резко, обвивая руками и утыкаясь носом в живот.       - Не отталкивай меня, хён, я же не могу без тебя.       - Я не отталкиваю, - Хосок прерывисто вздыхает, прикрывает глаза и запускает ладонь в чужие мягкие волосы, гладит по голове, успокаивая. Вот именно: просто не можешь без меня, и я без тебя не могу. Он слегка отстраняет от себя младшего, только чтобы обхватить ладонями чужое лицо и заглянуть в пронзительные чёрные омуты. – Но что же нам делать, Тэ?