Shattered

      Ночь сменяется днём, день сменяется ночью. Всё проходит, но ничего не ускользает бесследно, повсюду остаются отпечатки. С их ночной вылазки прошло два дня, все понемногу начинали приходить в себя, насколько это было возможно. Сокджин уже мог ходить прямо и не морщиться при каждом движении, но большие синяки на спине и в районе ребёр всё ещё мешали спать и, естественно, танцевать. Тогда пришлось врать менеджеру о том, что мамочка их группы проголодалась ночью и навернулась о стул в темноте. Это было убедительно. Им поверили.       - А я говорил, что тебе надо меньше лопать, - ворчал мужчина в очках, записывая в свой блокнот индивидуальный график для самого старшего в группе.       И вроде бы всё пошло своим привычным чередом, но нет. Кому-то могло показаться, что ничего не изменилось, а для кого-то весь мир перевернулся, например, как для Шуги, ведь сбылись его худшие опасения. Чимин потух. Огонёк, что светил ярче ночных звёзд, исчез, оставляя после себя пустые глаза и молчание. Мин не находил себе места, проводя свои свободные минуты рядом с кроватью младшего, уговаривая его поесть хоть что-нибудь, но в ответ ждала звенящая тишина. Пак не отзывался, просил дать ему отдохнуть и тогда старший замолкал, давал это драгоценное время, охраняя сон. За каких-то два дня Шуга полюбил камеры, ведь пока они были включены, Чим улыбался, хоть и фальшиво, но фальшь эту как будто только Юнги замечал. Все вели себя так, будто ничего не произошло.       А у Чимина в этот момент весь мир внутри рушился. Пытался выстроиться заново, но не выходило. Та мощная сила, что раньше давала силы улыбаться и держаться на ногах, больше не действовала, потому что каждый раз, когда парень вспоминал об Арми, чувствовал раздирающую вину и стыд. Заплаканные глаза девочки преследовали повсюду, во сне и наяву. Пак будто провалился в огромную тёмную яму и никак не мог найти выход.       Шуга переживал душевный надлом вместе с младшим. Злиться, кричать, проклинать их жизнь – бесполезно, оставалось только стоять и смотреть, мечтать о том, что всё это уйдёт, но не надеяться. Он смирился с тем, что брюнет теперь такой, и даже так был готов быть рядом всегда, но Чимин, порой, непредсказуем, оказался сильнее, чем казался.       Это случилось на четвёртый день ранним утром, когда стилисты возились над их новыми образами. В целом, Юнги было плевать на то, что собираются сотворить на его голове, больше всего его волновало то, как там Пак, который оказался в другой комнате. Прошло несколько часов прежде, чем Мину было позволено встать и хорошенько рассмотреть себя в зеркале. Кардинальных изменений не было: подровняли отросшую чёлку и осветлили волосы. Парень поблагодарил нуну, выглянул из-за своей ширмы, заглядывая за соседнюю, Чонгука тоже только подстригли и освежили цвет волос, вот только Хоби, что сидел чуть дальше, перекрасили в брюнета. Рэпер вышел из комнаты, намериваясь пойти посмотреть, что происходит в другой, но стоило ему только выйти, как он едва не столкнулся с Чимином, что как раз выходил из двери напротив. Его осветлили на пару тонов, и ему чертовски шло, но не это заставило старшего застыть на месте, врастая ногами в пол.       - О, хён, ты теперь блондин, тебе очень идёт, - Пак улыбнулся. Улыбнулся так, как только он может, так, как давно уже не улыбался. Тепло.       В некогда потухших глазах проскользнул блестящий огонёк и Мин не сдержал себя, крепко обнимая младшего в пустом коридоре.       - Не пугай меня так больше.

***

      Огни ночного города, что размывали собой пейзаж в яркую полосу, остаются позади, впереди пустое шоссе. Шуга опускает стекло и с удовольствием втягивает свежий воздух. Пахнет дождём и немного лесом.       Где-то около часа назад, прямо посреди ночи, их всех разбудил Намджун, сказав, что пора собираться. Естественно, в первую очередь подумалось самое плохое, но лидер лишь улыбнулся, сказал, что договорился с менеджером и взял машину. Они ехали встретить рассвет на берегу. В машине было непривычно тихо, Нам, Хосок и Джин спали на заднем сиденье, Чимин и Тэхён спали в открытом кузове, завернувшись в огромные тёплые пледы, Чонгук же вызвался за руль, а Мину просто не спалось, и он составлял копанию младшему. Время текло размеренно, небо постепенно светлело, а тишина была уютной, но не бесконечной.       - Как ты терпишь это, хён? – Тихо интересуется Чонгук вдруг, не сводя взгляда с дороги.       Мину почему-то кажется, что он знает, о чём говорит младший, но всё равно спрашивает:       - О чём ты?       - Молчать больно, - выдыхает Чон, прикрывая глаза на секунду, а после открывает и сталкивается взглядом со старшим, тот смотрит пронзительно, будто душу сканирует. Неприятно, но необходимо, потому что Гуку не хватит слов, чтобы выразить всё то, что в душе мусорной кучей скопилось, и он слабо надеется, что рэпер его поймёт.       Шуга понимает. Всё без слов понимает. Они похожи чем-то, в их глазах одинаковое не растраченное тепло, а в душах огромные клетки, где заперто то, что не стоит никому знать. Но блондин не мог отрицать того факта, что всё же они не равны, Гукки сложнее.       - Жить вообще больно, - философски выдаёт он, высовывая руку и ловя ладонью ветер, щурится от приятных ощущений, вздыхает.       Чонгук хмыкает, соглашается видимо.

***

      Старый, заброшенный порт за чертой города встречает одинокую машину ласкающим запахом воды и голубым горизонтом. Небо уже посветлело, и солнце вот-вот огладит его своим теплом. Чонгук глушит мотор и оборачивается на заднее сиденье, согруппники сладко и размеренно сопят – будить жалко. Макнэ ловит слабый кивок блондина и выскальзывает из машины, ёжится от прохладного ветра, а после усаживается на холодный бетон, свешивая ноги к воде.       Шуга тоже выходит из машины, тут же дёргаясь от холода, хочет уже надеть свою клетчатую рубашку, что болтается на бёдрах, но в последний момент передумывает и достаёт куртку. Парень трёт уставшие глаза, вдыхает глубоко и присаживается рядом с Чоном. Минуту или может быть две они сидят молча, но Мин слишком явно чувствует недосказанность, что тяжким грузом повисла над головами. Он никогда не умел утешать или находить нужные слова, но Чонгук прав – постоянно молчать больно, хотя и говорить тут тоже особо не о чем.       - Они не любят, - Чон выдыхает это так резко и спонтанно, что давится воздухом и едва сдерживает кашель.       - Чонгук…       - Это привычка или зависимость.       - А ты, стало быть, любишь? – Юн вскидывает на младшего строгий взгляд, злится немного, потому что младший, как обычно, слишком самоуверен, не копает глубже, а берёт на поверхности. У Чона вроде уверенный, но такой потерянный взгляд, что блондин смягчается. - Ты ищешь победивших и проигравших, Чонгук, - Юнги затягивается сигаретой, выдыхает серый дым и щурится, пытаясь увидеть чёткую линию горизонта, - а в любви, как и на войне, нет ни того, ни другого, только потери. Ты не воспринимаешь чужие потери.       Шуга не знает, как там на самом деле всё обстоит между его друзьями, да и знать не хочет, не его это дело, и принимать чью-то сторону – глупо. Но в одном он уверен точно. Любовь это не розовые очки, это даже не совсем чувство, это нечто абстрактное и такое огромное, что в него все оттенки помещаются, от белого до чёрного и все цвета радуги. В этом не так просто признаться, но сейчас, сидя в тишине у водной глади, в полной мере вдыхая спокойствие, он готов признаться себе в том, что чувствует к Чимину безграничное тепло, а любовь его оттенка морской волны. Потому что не полыхаешь, а тонешь.       Чонгук горит, его любовь кровавого оттенка.       Первые лучи касаются земли и Шуга стучит в стекло машины, будя парней, что спали внутри, а после стучит по кузову, будя младших.       Нечто огромное, но в то же время ничтожно малое, обволакивает парней, пока они стоят все вместе, на самом краю и наблюдают за тем, как небо зажигается разными цветами. Им не нужно говорить, каждый по-своему понимает этот миг, но, тем не менее, все думают об одном: привычный мир рушится и это последний раз, когда они могут стоять рядом так спокойно. Несмотря на все недомолвки, им хорошо быть друг с другом, потому что команда, потому что почти семья.       Чимин делает полноценный вдох, прикрывает глаза и облокачивается на макнэ, вновь вспоминая маленькие заплаканные глаза. Боль не уходит, остаётся под рёбрами ныть и там навсегда останется, царапая изнутри. Пак знает, что уже никогда прежним не будет, но и потухнуть пока не может. Он хочет жить, хочет улыбаться, особенно одному конкретному человеку, и он будет, но по ночам, когда высоко в небе будет светить луна, а ночные кошмары будут нескончаемы, он будет один на один со своей болью догорать и это неизбежно. Насколько его хватит?       Тэхён долго смотрит на воду, делает шаг назад и оглядывается, замечая небольшую, но высокую ветхую постройку из железных прутьев. Он не думает, просто поддаётся своим мимолётным мыслям и вскоре обнаруживает себя забирающимся наверх. С высоты кажется, что снизу всё ничтожное и маленькое, незначительное. Дыхание замедляется и время останавливается, давая те драгоценные пару минут на осознание того, что всё проходит. Не исчезает, но проходит. Ким улыбается своим друзьям, что внимательно следят за каждым его движением, а после переводит взгляд на воду. Говорят, когда стоишь высоко и смотришь вниз, обязательно, пусть на секунду, но испытаешь желание спрыгнуть. Тэ делает размеренный вдох-выдох, разбегается и спрыгивает, в следующее мгновение ударяясь об воду и чувствуя, как из лёгких резко выходит весь воздух, а над головой смыкается холод. На секунду ему кажется, что он умирает, а может это так и есть, потому что он знает, что как только всплывёт наверх и вдохнёт, что-то навсегда изменится.       Они встретили рассвет на берегу, на берегу же его и проводят, а после уйдут, но, не желая отпускать этот день, не вернутся в общежитие, а будут встречать ночь под открытым небом, сидя у костра, говоря, наконец, обо всём и не о чём. Смеясь над глупыми шутками и признаваясь в своих ощущениях во время заданий, шумя бутылками со спасающими каплями алкоголя, они не смогут заметить, что их уютный покой давно нарушен и запечатлён на чужом объективе.