На краю вечности

Рафаэль задремал в кресле, откинув голову на высокую спинку и вязко плавая между глубоким сном и явью, как в киселе. С памятной ночи он стал спать в комнате Лео, то устраиваясь в кресле, то растягиваясь на большой циновке для медитаций в углу. Лечь с братом рядом не получалось, а моральных сил переступить порог своей комнаты просто не было. Он лишь однажды открыл туда дверь, увидел разбросанную кровать и громко хлопнул створкой, едва не сорвав ее с петель, а потом с огромным трудом удержался от того, чтобы снова напиться. Рафаэль чувствовал себя полностью опустошенным и вымотанным, словно из него выпили все силы сразу. Обычно он презирал себя за такое безвольное состояние и стремился преодолеть его, но в этот раз… не было сил даже на злость. Он засыпал, слушая дыхание Лео, иногда вставал ночью, садился рядом и просто гладил его по голове и лицу, но лечь рядом не мог — словно налетал на какой-то незримый барьер. Смотрел при тонком пламени горевших в комнате свечей на сходившие синяки на руках, иногда даже прикладывал к ним пальцы и уходил спать на пол. Не мог и все. Хотя хотелось обнять и зарыться носом в шею, ощутить рядом живого и доверчивого, отошедшего от этого дикого панического страха и льда… Но не мог. А Лео тоже не делал попыток преодолеть это расстояние между ними, сосредоточенно о чем-то думая почти все время. Спал он плохо — вертелся по ночам, звал Рафа… кутался в два одеяла сразу и сжимался в клубок… Рафаэль дернулся, поняв, что что-то тяжелое легло на колено, и проснулся. — Ты чего? — он уставился на брата, сидевшего около кресла, откинув башку ему на бедро. Вот только подумал, что старший не подходит, и он словно мысли угадал. Подошел и сел рядом, рассеянно глядя в пространство. Они оба устали от тишины, что висела между ними, и каждый хотел ее разорвать, но не находил на это сил и слов. Видимо, для Лео она стала невыносимой раньше, чем для Рафа. — Не спится, — старший чуть пожал плечами и потянулся погладить Рафаэля пальцами по верхней губе, по глубокому шраму. — Тебе тяжко рядом со мной, да? Раф молча кивнул. Врать не хотелось. Довольно между ними было недомолвок и лжи, чтобы добавлять еще. Даже самой хорошей и во благо… хватит. Пусть лучше правда, даже если ножом, но все же честно и в лицо. Да, ему тяжело рядом с Лео сейчас, но это не значит, что он не сможет с этим справиться. Нужно просто немного времени… — Дело не в тебе… просто… это, — он перехватил руку брата, сплетаясь с ним пальцами, слепо поцеловал синяки на запястье и сглотнул. — Я век себя не прощу. — А меня? — Лео прикрыл глаза, бережно водя ногтями по щеке брата. — Раф… если дело в том, что тебе противно теперь рядом со мной, я пойму… я все-все исправлю, обещаю. Тот ничего не ответил, тупо глядя в стену. Он не знал, как сказать, что ему самому бы теперь разобраться… Лео едва кивнул сам себе и, высвободив руку, ушел обратно в кровать, больше ничего не сказав.

***

«Бабочка» крутилась в пальцах, мелькая раздвоенной рукоятью в свете горящих свечей, пока Лео выводил правильным камнем лезвие, тщательно оттачивая до бритвенной остроты. Донни не дал ему азот, отговорившись тем, что не нашел, но старший-то отлично видел, что гений врет ему. Уж он-то своих братьев знает, как облупленных. «Значит, сам справлюсь… Раф не заслужил смотреть на это… и оно не будет больше стоять между нами… Я больше ничему не позволю быть преградой или помехой, хватит». Лео каждый раз мысленно возвращался к взгляду сорвиголовы в душе и его такой вот странной отстраненности после, уверенный, что прекрасно понимает причину происходящего. Раф ходил по периметру, как зверь, — не приближался и не давал подойти, но и не уходил от него совсем. Было бы противно — ушел бы, в этом Лео не сомневался. Но вот почему не подходит? «Все дело в этом клейме. Конечно, кому бы приятно было? И так б/у, так еще и с пометкой предыдущего владельца!» Лео скривился от отвращения и провел ножом по бедру, пробуя остроту. «Вполне подойдет. Если что — потом дорежу остальное…» — Ты что делаешь? Нож чуть не выпал из руки, когда дверь распахнулась. Лео никак не мог привыкнуть, что брат врывается в его комнату, как к себе домой. Он вскинулся и оглянулся. — Рад тебе. Рафаэль подошел, хмуро всматриваясь в отточенную «бабочку», что брат крутил в ладони, и сел рядом. — Лео, это того не стоит, — он взял старшего за руку и вытащил нож из пальцев. Тот отвернулся, уставившись себе под ноги, помолчал минуту и тихо произнес: — Я не хочу, чтобы между нами хоть что-то еще осталось. Довольно того, что и так есть. Все, что я могу сломать, я сломаю, Раф. А это… оно словно лежит между тобой и мной, и всегда лежать будет. Ты даже не подходишь близко, и я понимаю тебя. Если его не будет… ты же… ты же не станешь больше брезговать мной? Раф крутнул в пальцах «бабочку», поймав на лезвии отголосок пламени свечей, и усмехнулся уголками губ. Он просто хотел успокоиться и разобраться в себе, а Лео уже надумал столько, что представить страшно и не разгрести за целый век. Снова выбора не оставляет, сволочь любимая… Снова руки выкручивает, заставляя принимать решения, от которых потом на стену лезть только и останется. «Что с ним делать-то сейчас? Если сам начнет — еще артерию бедренную заденет от усердия, придурок!» Раф сел, бездумно крутя нож, и опустил голову. «Ну, что загнался-то опять из-за фигни? Клеймо лишь шрам на теле, что со временем станет совсем незаметным… Как тебе это доказать?» — А хочешь, я сам его срежу, Лео? — слова сорвались против воли, ясно и обреченно. — И его не будет вообще тогда. Старший кивнул не поворачиваясь. «Если бы так же просто можно было стереть клеймо с души и памяти…» Рафаэль вздохнул и решился, складывая двойную рукоять в ладони. — Иди сюда. Он повернул брата за плечо и толкнул на разворошенную кровать. — Не бойся. Все будет хорошо. Лео выдохнул и отвернул лицо к стене, судорожно сжав простынь, чтобы не жмуриться от отвращения, пока Рафаэль пристально и как-то отстраненно рассматривал тавро, обводя его кончиком лезвия. Раф вздохнул, успокаивающе погладив старшего по незащищенному панцирем боку. — Уверен? Лео кивнул, сжимая зубы. «Уверен? Еще спрашиваешь?! Да, уверен! А как иначе? Чтобы ты всю жизнь на это смотрел или вообще не подходил больше близко?..» Бешеный ниндзя переместил руку и погладил его по щеке. — Доверься мне, ладно? Снова кивок. Раф еще в прошлый раз был сыт по горло этим насилием над собой и братом, вымученной ломкой, которая тогда была необходима, но теперь… вот хватит с него. Все! Хватит! Надо срываться с круга, иначе каждая близость будет издевательством над собой и любимым существом, каждое прикосновение — мукой. А ему хочется любить, а не мучить, дарить нежность вместо насилия, любить. Тогда Лео хотел этой боли, чтобы выбить из своей башки Шредера и забыть, и Раф пошел на это, чуть не матеря себя самого, не получая никакого удовольствия и сходя с ума вместе с братом. Но они выплыли. Вдвоем. Вырвались из безумия и даже сделали шаг вперед. Значит, можно и дальше… Сломанная игрушка, что досталась ему в наследство от Ороку Саки, все же могла быть починенной. Надо было только подобрать нужные инструменты и найти место слома. Вычерчивая контуры уродливой драконьей лапы, Рафаэль остро понял, что нашел способ… нашел… Он больше не будет играть по этим правилам, превращая их жизнь в бесконечный ад молчания или насилия, даже если этого требует судьба, не оставившая ему, казалось, выбора. У него есть свои собственные, даже если это вызов самому Мирозданию, и сейчас они сыграют по ним. И даже Богам придется это принять. Никто и никогда не будет диктовать ему, как жить и чем дышать. И никто больше не заставит мучить любимое существо, даже если этот ультиматум пробует выдвинуть Лео. Насилием они ломали страх — вдвоем, уродуя и отравляя души. Но насилием не получится выложить путь к счастью и выстроить мост над пропастью. Раф улыбнулся, сглотнув ком в горле. «Дурак ты, Лео… любимый дурак… Столько книжек читал, столько знаешь, а очевидного, вот того, что под носом, понять не можешь». Он с силой вогнал бабочку в борт кровати, пробив его почти насквозь, и, неожиданно склонившись к бедру Леонардо, нежно поцеловал уродливый глубокий ожог, обрисовав его губами и дыханием. Лео, ожидавший прикосновения холодного металла и неизбежной боли, вскинулся, распахивая глаза, и коротко придушенно вскрикнул. — Тише… Рука Рафаэля удержала его на месте. — Раф… Тот приподнял голову, прижавшись щекой к внутренней стороне бедра старшего, и заглянул ему в глаза. — Что? — Не смотри на него, — старший скрипнул зубами. — Срежь, выброси, уничтожь. Что хочешь сделай, только пусть не стоит больше между нами. Рафаэль тихо рассмеялся, всматриваясь в любимое лицо, полное отчаянием. «Это вот он серьезно решил, что я из-за клейма молчу сутками? А еще меня тупым считают. Охренеть можно!» — Это часть тебя, Лео, — пальцы с изломанными ногтями бережно обрисовали подушечками контуры тавро. — Как твои татуировки, шрамы, сколы хитина… Это все — ты. Твое прошлое и настоящее, и наше будущее, если ты его хочешь. Я не могу любить что-то отдельное, ты же знаешь, мне надо все целиком или уж ничего тогда. Как я буду дышать только частью воздуха? Если я должен отрезать от своей любви что-то дурное и выбрасывать за порог лишь потому, что ты решил, что это плохое, унижать, ломать и насиловать… я сейчас уйду и больше никогда не переступлю порог твоей комнаты. Хватит мучить себя и меня, ладно? Это просто — ты и ничего более. И я не буду любить только твои хорошие стороны и победы. Я хочу все. Лео сел, как-то завороженно глядя на руку брата, бродившую по его бедру, и вслушался в себя. Он ждал боли и думал, что так избавится от ненавистного тавро, впечатавшего в него всю грязь случившегося и проведшего между ним и Рафом черту… Но вот сейчас по коже ползут мурашки, хотя, казалось бы, что хорошего в том, что брат видит постыдную отметину и касается ее… и улыбается так нежно, словно гладит обычный шрам на его теле… — Но это… — Фигня это, — Рафаэль чуть пожал плечами и снова поцеловал клеймо, постепенно поднимаясь губами выше. — Чего мне теперь, шрамы твои не трогать? Ну, ты тогда тоже мои не трожь. Он подтянулся на руках, нависнув над братом, и чуть оскалился. — Как тебя целовать-то, если шрамы не трогать? Лео улыбнулся, неожиданно даже для себя ощутив умиротворение и отпустивший страх, от этой ясной улыбки и грубоватой, но удивительно искренней нежности. Он приподнялся на локтях и потянулся к губам брата, желая сломать последний барьер между ними. — Э, нет. Рафаэль вдруг отпрянул, все еще скалясь, хотя глаза уже зажглись зеленью. — Раф… Лео обнял его за шею одной рукой, пытаясь притянуть ближе, но тот снова отстранился. — Не трожь! — повторил он, отлично зная, что его глубокий шрам на губе нравится брату очень сильно. — Мне ж не даешь… это же такие безобразные отметины, что куды бечь! Не смотри. Он хитро прижмурился, продолжая поглаживать пальцами клеймо на бедре брата. — Ну что, мне уйти? Или ты оставишь дурацкие затеи шлифовать мою любовь и уже примешь все как есть? Лео обреченно вздохнул и снова потянулся к его губам, сдаваясь. Сдаваясь себе и ему, невыносимому огненному шторму, с которым спорить было так же сложно, как с собственным сердцем, бешено колотившимся в груди. — Делай что хочешь. Только не уходи, пожалуйста.