Re: zero. С чистого листа.

      Граф Розваль Л. Мейзерс захлопнул похожий на женскую пудреницу артефакт связи и невидящим взглядом уставился в окно. Из его кабинета, расположенного на последнем этаже особняка, открывался великолепный вид на прекрасный в своей утренней свежести парк. Но Розвалю было не до любования красотами своего поместья. Только что он закончил говорить со своим «доверенным»*. Конечно, многие детали были пока не ясны, но уже и без них было понятно, что такой изящный и продуманный до мелочей план графа полностью провалился.       Розваль убрал артефакт в ящик стола, и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.       Графу казалось, что он всё рассчитал. Его прекрасно разыгранный спектакль должен был обидно щёлкнуть по носу ставшую слишком самостоятельной Эмилию. Последнее время она стала проявлять излишнюю инициативу, и Розваль опасался, что его воспитанница скоро и вовсе станет неуправляемой.       Граф прикидывал разные способы одёрнуть Эмилию, и её внезапный отъезд в столицу, больше всего похожий на каприз, случился как нельзя кстати.       Розваль всё прекрасно распланировал и подготовил. У бедняжки Эмилии (какая жалость!) неожиданно крадут инсигнию. О том, что полуэльфийке бросится помогать стража или гвардия, граф не беспокоился. Он прекрасно знал, как те и другие относятся к нелюдям и полукровкам. Отчаявшейся Эмилии не оставалось бы ничего другого, кроме как вернуться в поместье и просить своего опекуна о помощи.       Розваль же, прочитав ей парочку хорошо отрепетированных нравоучений, лично бы занялся поисками её значка. И после имитации бурной и тяжёлой деятельности, естественно, вернул бы, ведь по плану его «доверенный» должен был передать Розвалю инсигнию ещё до возвращения Эмилии в поместье.       Было рассчитано абсолютно всё, подобраны лучшие исполнители. Нанятые его «доверенным» через одного уважаемого в преступных кругах посредника ловкая воровка, способная обокрасть мага, и опытная убийца, должны были сделать всё быстро и чисто.       Но череда совершенно непредсказуемых случайностей сорвала замысел графа.       Сначала всё прошло довольно гладко: воровке удалось украсть инсигнию и благополучно скрыться, но вот затем…       Граф нахмурился, в очередной раз прокручивая в голове полученный доклад.       Его «доверенный» в прошлом был заместителем Главного дознавателя городской стражи и имел весьма обширные знакомства не только в самой страже, но и в Королевской Гвардии. Подняв свои старые связи, а кое-где и не погнушавшись банальной взяткой, он уже к восходу солнца довольно точно знал, что произошло. Его доклад был весьма подробным. Граф даже сомневался, что когда ему как опекуну Эмилии предоставят материалы официального расследования, то они вряд ли будут подробнее, чем доклад его «доверенного».       Эмилия неожиданно обзавелась неизвестно откуда появившимся помощником и благодаря ему узнала, где чаще всего бывает воровка, а также не побоялась сунуться за ней в трущобы.       Затем проявивший неожиданную прыть Вайдес добрался до города раньше всех рассчитанных сроков. «И как его только в проклятом лесу не сожрали?» — недоумевал Розваль.       И, наконец, умудрилась наделать ошибок Эльза. Она единственная, у кого был шанс всё исправить, именно поэтому граф и нанял её, убийцу столь высокого класса, для такой, казалось бы, пустяковой работы. Именно на тот самый случай, если что-нибудь пойдёт не так. Ей всего-то надо было забрать эту проклятую инсигнию, и, если понадобиться, убить всех на месте встречи, кроме Эмилии. Но нет! Эта самоуверенная дура не смогла справиться с малолетней воровкой, стариком-великаном, сопливой полуэльфийкой и с ущербным человеком. Который без маны не имел возможности даже усилить собственное тело! И это одна из лучших ассасинов?! Никчёмная тварь!       Граф почувствовал, что начинает злится от такой вопиющей некомпетентности. Чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вздохнул. Злость– плохой советчик в делах, где требуется холодный разум. Хотя для злости у графа были все основания. Его много что раздражало в жизни, но криворуких непрофессионалов он просто ненавидел всей душой.       Хотя Эльзе всё же стоит сказать спасибо: она помогла подчистить «хвосты». Решив, что чудовищное стечение обстоятельств — это попытка посредника её подставить, она без колебаний от него избавилась, при этом полностью оправдав свою прозвище. «Доверенный» Розваля нашёл посредника в его собственном доме: криминальный авторитет был выпотрошен, как пойманная рыба, и болтался на люстре, привязанный к ней собственными кишками.       О том, что его самого могут как-то связать с этим делом, Розваль не беспокоился. Сам он лично ни с кем не договаривался, всё делал его «доверенный». Но тот не первый год выполнял подобный поручения и прекрасно умел заметать следы.       Поднявшись с кресла, граф заложил руки за спину и стал расхаживать по кабинету. Сейчас его беспокоил другой вопрос. Была потеряна хорошая возможность напомнить Эмилии, что только с его помощью она чего-то стоит и может чего-нибудь добиться. На мгновение у графа мелькнула мысль, не слишком ли он жесток с девочкой. Что бы подумала о нём…она?       Розваль на несколько секунд замер, а затем не торопясь подошёл к стене и прижал ладонь к одной из покрывавших её деревянных панелей. Едва заметный укол магии — и защита опознала его. Полированное дерево засветилось, становясь прозрачным, и взору Розваля предстал портрет красивой молодой эльфийки. Будь здесь Вайдес, он бы без колебаний узнал проклятую всеми Старшую Сестру, одно упоминание о которой до сих пор заставляло вздрагивать и творить охранные знаки даже очень смелых людей и нелюдей, но граф смотрел на портрет «ужасной» Ведьмы без страха и ненависти.       Обычно расчётливый и жестокий, сейчас Розваль с любовью вглядывался в столь хорошо знакомые и дорогие ему черты. Его обычно холодный и жёсткий взгляд словно оттаял, когда он с нежностью провёл ладонью по мастерски переданным молочно-белым волосам эльфийки. Вокруг глаз графа пролегли морщины, а уголки рта изогнулись в горькой и грустной улыбке человека, много чего повидавшего за свою долгую жизнь. Сняв сейчас все свои маски, граф на краткий миг позволил себе быть настоящим собой. Не Розвалем Л. Мейзерсом, которого боялись даже представители знати, а обычным любящим человеком.       — Я верну тебя, Сателла. Неважно, сколько ещё пройдёт столетий и сменится поколений. Я верну тебя, обещаю… — прошептал он, прикрыв глаза и прижавшись лбом к древнему портрету.       — Всё скучаешь? — раздался сзади ехидный голосок.       Розваль ответил не сразу. Повинуясь его мысленному приказу, деревянная панель скрыла портрет, и снова стала всего лишь невзрачным украшением стены.       — Разве я не просил тебя хотя бы формально предупреждать о своём появлении? — холодно произнёс Розваль и медленно повернулся.       Его глаза снова были жестоки и проницательны, а лицо не выражало почти никаких эмоций. Сейчас это был не тот любящий мужчина, который несколько секунд назад с такой нежностью касался древнего портрета. Его сменил холодный, расчётливый и жестокий человек.       Бесцеремонно появившаяся Беатрис, как ни в чём не бывало, сидела за столом графа и, манерно отставив мизинчик, держала в руке большую чашку.       — Просил. — выдержав паузу произнесла она, — Где-то раза четыре за последние лет триста, я полагаю.       Хранительница сделала небольшой глоток и зажмурилась от удовольствия.       — Ты позлить меня пришла? Что ж, ты выбрала крайне неудачное время.       Розваль отодвинул своё кресло и уселся напротив Беатрис.       — Слышала, твой план не удался? — не открывая глаз, полюбопытствовала хранительница.       Граф уставился на неё и вдруг расхохотался.       — Ну конечно! Твой амулет поиска! А я-то всё думал, как нашему беспамятному другу удалось отыскать Эмилию в трущобах! Ну, и зачем ты это сделала? Может, он и в столицу успел прибыть так вовремя с твоей помощью?       Розваль, опасно прищурившись, с угрозой посмотрел на Беатрис, но та, нисколько не смущаясь такого взгляда, беззаботно тискала в руках чашку.       — Нет, в город он добрался без моей помощи, — спокойно ответила хранительница. — А что касается твоего первого вопроса, то я просто беспокоилась о своём брате. В отличие от тебя, я забочусь о тех, кто мне дорог.       — С Эмилией ничего не должно было случиться, — уверенно заверил её Розваль. — Исполнители получили чёткие приказы.       — Это ты про Эльзу Гранхирт? Про эту помешанную на внутренностях развратную садистку? Ты хоть думал, что она сделала бы с Эмилией, даже оставив её в живых? Девочка могла умом тронуться и до конца дней шарахалась бы от собственной тени!       — Ты недооцениваешь её, у неё сильная воля… — начал было граф, но Беатрис его перебила:       — Это ты переоцениваешь всех, Розваль, с высоты своей силы и своего опыта. Не забывай, что другие совсем не такие, как ты!       На некоторое время в кабинете воцарилась тишина.       — Возможно, ты права, Беатрис, — наконец нарушил молчание граф, — Я действительно перестарался, но ты же знаешь, что именно я хочу сделать, и знаешь, что успех зависит от того, насколько чётко и не раздумывая Эмилия будет выполнять мои распоряжения!       — В следующий раз, когда тебе в голову придёт подобная гениальная мысль, подумай о том, как будешь смотреть в глаза Сателле, если по твоей вине что-нибудь случиться с Эмилией. Пусть она и не твоя дочь, но не стоит обращаться с ней так, как будто она для тебя ничего не значит.       При этих словах на лице Розваля заиграли желваки, обычно спокойный и уравновешенный граф сейчас трудом сдерживался, чтобы не выйти из себя.       — Я знаю это, Беатрис. Я прекрасно помню, что Эмилия не моя дочь. Но я всегда любил её, как своего собственного ребёнка, всегда заботился о ней и защищал её.       — Да, ты спас её, смог забрать прямо из-под носа авангарда противника. Ещё бы чуть-чуть — и все бы узнали, что у Сателлы был ребёнок.       — Но никто не узнал. — Розваль быстро вернул себе самообладание. — Я убил всех, кто видел меня и новорождённую Эмилию. Свидетелей не осталось. К чему ворошить то, что произошло четыре сотни лет назад?       Граф раздражённо дёрнул щекой: он старался избегать воспоминаний о том дне, ведь тогда он видел Сателлу в последний раз. Но неожиданно ударившуюся в воспоминания Беатрис, что называется, понесло.       — Уничтожение почти пяти сотен опытных воинов и магов, да ещё и с младенцем в своих руках. Ты же их буквально на куски разорвал, непонятно было, кому какая конечность принадлежит…       Беатрис с уважением покачала головой.       Розваль криво усмехнулся: этот поступок он сам подвигом не считал.       — И ты сам чуть при этом не погиб, спасая эту девочку и принимая на себя весь предназначенный ей урон, — продолжала тем временем хранительница. — Когда ты добрался до моей Создательницы, то твоё тело не подлежало восстановлению. Всё, что оставалось у тебя неповреждённым, — это был головной мозг. Даже позвоночник был раздроблен в нескольких местах. Про остальное я и не говорю. Ты не умер и мог двигаться лишь благодаря своей феноменальной способности поглощать ману.       Беатрис прервалась, аккуратно помешивая свой чай серебряной ложечкой.       — И я очень благодарен твоей Создательнице, что она показала мне, как можно переносить своё сознание и память из тела в тело, и предоставила все необходимые артефакты для этого.       — Да, Розваль Л. Мейзерс, ты практически бессмертен, — хихикнула хранитель, — Никто и не догадывается, что твои якобы потомки — это ты сам.       Беатрис отпила ещё чая и продолжила:       — Но всё же ты держал Эмилию в состоянии сна почти четыре сотни лет и так и не сказал ей правду о том, кто её родители на самом деле.       Розваль удивлённо посмотрел на неё.       — Что мне оставалось делать? Ты разве не помнишь, что творилось в стране после войны? На меня самого покушались по десять раз в месяц! И потом, ненависть к нелюдским расам сильна даже сейчас, а тогда Эмилию, просто и без затей, сожгли бы на костре, стоило ей только выйти за пределы поместья!       В ответ на столь эмоциональную речь Беатрис лишь покачала головой:       — Ты не понял меня, я полагаю. Я ни в чём не обвиняю тебя Розваль. Ты не задумываясь рисковал своей жизнью ради дочери Сателлы. И хотя ты и не являешься её биологическим отцом, ты сделал всё, чтобы Эмилия выжила и ни в чём не нуждалась, но всё же тебе пора сказать ей правду о её происхождении и о том, что ты собираешься сделать с её помощью. Расскажи ей всё до того, как приведёшь в действие свой план. Иначе окажется, что всё то, что Эмилия перенесла за свою жизнь, вся та боль, которую она терпела, всё это она делала ради проклятой Сестры, утопившей в крови весь континент. Каково ей будет в самый последний момент узнать, что та, которую называют «Ведьмой», её мать? Примет ли тогда Эмилия её?       Граф помолчал, словно собираясь с мыслями, а хранительница не торопила его. Наконец, он ответил:       — Я неоднократно думал об этом и всё же под разными предлогами откладывал этот разговор, но сейчас понимаю, что ты права, Беатрис. Эмилия должна узнать правду о своём происхождении. Она сама должна решить, поможет она мне или нет.       — А если нет? — прищурилась Беатрис.       — Как и ты, я не ограничен во времени. Подожду сотню-другую лет и найду другого кандидата. Надеюсь, что Сателла порадуется, что её дочь проживёт счастливую жизнь, где захочет и с кем захочет. Возможно, потомки Эмилии ещё встретятся со своей прапрабабушкой…       Розваль тяжело вздохнул, и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.       — Ты не перестаёшь меня удивлять. Я думала, что ты окончательно ожесточился и, как сказали бы люди, зачерствел. Надо бы нам с тобой почаще проводить такие душещипательные беседы, я полагаю. — съехидничала Беатрис.       — Я не ожесточился. Просто, как и ты, я живу очень долго и знаю, что правит нашим миром. Любовь? Доброта? Может, самопожертвование? Нет, миром правят сила, страх и решимость применить любые средства для достижения своей цели. Ведь ты же прекрасно помнишь, что происходило сразу после войны. Помнишь, как самые пострадавшие страны разделили государства, которые сохранили армии? Да разорённые территории просто растащили, как голодные падальщики! Помогли ли им дипломаты, ноты протеста или отчаянные взывания к совести своих ещё вчера таких добрых и понимающих соседей? Нет, без лишних вопросов эти страны просто оккупировали, а всех недовольных объявили недобитыми пособниками «Ведьм» и под шумок быстренько развесили на деревьях вдоль дорог! Сила, Беатрис. В мире правят сила и страх. Никакие логические доводы, искусство дипломатии или излишняя доброта и мягкость не помогут против сильного и уверенного в себе противника.       Граф замолчал, и, собираясь с мыслями, взялся крутить между пальцев нож для конвертов. Беатрис, уставившись в свою чашку, не торопила Розваля. У неё, как и у графа, было в запасе много времени. Наконец тот продолжил:       — Но важна не только сила, важна также решимость её применить. Магессы были сильны, но вместе с тем они были излишне мягкими и до тошноты правильными. Даже когда в их владения вторглись войска и доверившихся им беженцев принялись сжигать заживо, они лишь защищались, не выходя за пределы своих областей. В этом их ошибка и их величайшая вина!       В неожиданном приступе ярости Розваль вогнал нож в полированную поверхность своего стола. Голос графа задрожал от веками сдерживаемой ненависти:       — Они могли остановить войну, погасить конфликт в зародыше! Ведь после вторжения в подконтрольные им области у магесс был прекрасный повод атаковать самим. Достаточно было уничтожить пару-тройку городов своих противников и сложить в назидание курган из голов карателей, которых почему-то до сих пор упорно именуют благородными рыцарями. Тогда к словам «Сестёр» о перемирии прислушались бы куда как охотнее. Ведь в глазах других правителей они бы стали теми, с кем надо считаться, теми, кто не сносит безропотно резню тех, кто просил у них защиты! — Розваль почти кричал. — Но нет, они лишь, вяло отбиваясь, сидели в границах своих владений и что-то невнятно блеяли о прекращении войны! Их не воспринимали всерьёз, несмотря на всю их силу! А ведь достаточно было просто продемонстрировать свою мощь! Легионы подконтрольных им созданий с лёгкостью смели бы даже драконов, отдай им магессы такой приказ!       Розваль замолчал и продолжил уже более спокойным голосом. Даже в такой неофициальной обстановке он хорошо владел собой. Его гнев исчез так же быстро, как и появился. Беатрис же по-прежнему молчала, казалось, полностью сосредоточившись на размешивании своего чая неизвестно откуда взявшейся серебряной ложечкой. Граф тем временем продолжал:       — Если бы я последовал их примеру, ни я, ни Эмилия, не прожили бы и года с окончания войны. Нас бы просто уничтожили. Меня — как молодого и амбициозного выскочку, а Эмилию — как нелюдское отродье.       Граф посмотрел прямо в глаза Беатрис. Накопившееся за десятки лет напряжение требовало излить душу:       — Я был вынужден научиться внушать страх, быть сильным, жестоким и расчётливым. Научиться видеть в людях лишь бездушные инструменты. Фальшиво улыбаться и притворно сочувствовать тем, кого же сам и обрёк на медленную и мучительную смерть своей магией. Магией, которую твоя Создательница и моя Наставница считали только лишь средством исцеления и спасения жизни.       Розваль, грустно вздохнув, продолжал не отрываясьсмотреть в ничего не выражающие глаза Беатрис.       — «Сёстры» бы прокляли меня, узнав, как я использую полученные от них знания. «Сознательно использовать во имя смерти то, что должно спасать жизни, — это величайшее преступление!» — Розваль передразнил кого-то, известного лишь ему и Беатрис, и продолжил своим обычным голосом: — Но, благодаря тому, что я нарушил все возможные законы и правила, которые твоя Создательница внушала мне и Сателле, со мной считаются даже эти напыщенные маразматики из Совета Мудрых. Да, многие меня ненавидят, но, пока я внушаю страх и держу за горло добрую половину знати королевства (Розваль демонстративно сжал кулак), их ненависть меня не волнует. Со слабыми не считаются, Беатрис, нигде и никогда. Я не скажу, что мне нравится то, что я делал и делаю, но выбора у меня нет. Для защиты Эмилии и чтобы получить хоть крошечный шанс на возвращение Сателлы я должен был стать тем, кто я есть сейчас.       — Я прекрасно понимаю тебя, Розваль, только не рассказывай о своём мировоззрении Эмилии, — наконец подала голос Беатрис. — Она чиста, наивна и всё ещё верит в доброту людей и всеобщую справедливость.       Граф криво усмехнулся:       — Чем бы ей помогла справедливость и доброта, если бы Эльза действительно хотела её убить? Ассасина остановили бы воззвания к совести? Нет, её остановил этот непонятный чужеземец, Вайдес, который просто оказался сильнее. Вот и всё.       Они помолчали, думая каждый о своём. Розваль — о том, как лучше построить разговор, чтобы поведать Эмилии правду о её происхождении, а Беатрис анализировала слова Розваля. Они не часто говорили, как сказали бы люди, «по душам», и последний подобный разговор случился у них почти две сотни лет назад. Возможно, разумному существу из плоти и крови взгляд Розваля на жизнь и его абсолютная уверенность в том, что цель оправдает любые средства, и показался бы излишне жестоким и лишённым всякой морали, но Беатрис не была живым существом в полном смысле этого слова. Искусственное создание не могло осуждать Розваля.       Ведь Беатрис сейчас, выполняя последний приказ своей Создательницы, охраняла Секретную Библиотеку особняка, которая, по сути, являлась хранилищем очень мощных и опасных артефактов, оставленных магессами по неизвестным причинам. И порождение древней магии без колебаний уничтожило бы любого, кто представлял угрозу для хранилища. И не имело значения, был бы ли этот любой ребёнком, немощным стариком или беременной женщиной. А если защитить хранилище было невозможно, то Беатрис надлежало инициировать систему самоуничтожения, и неважно, кто в этот момент находился бы в самом особняке или около него — сам Розваль, Эмилия или даже Пак.       Беатрис не задумываясь выполнила бы последний приказ Создательницы, убив при этом хоть десять «разумных», хоть несколько сотен. Имела ли она право осуждать Розваля? Хранительница так не думала.       Да, Розваль сейчас нисколько не напоминал ей прежнего наивного, одержимого новыми знаниями паренька, который хотел принести всем счастье, равенство и справедливость. Он изменился, причём очень сильно. Розваль стал жестоким, циничным и научился без колебаний избавляться от тех, кто стал бесполезен для него или кого он не мог контролировать. Но был ли у него выбор? Беатрис считала, что нет.       Ей не нужно было, как человеку, напрягать память, чтобы во всех деталях вспомнить события четырёхсотлетней давности. Война только закончилась, но Лугунику ещё лет десять лихорадило. Пусть династия королей и не прервалась, зато около трона шла невиданная ранее грызня. В чудовищной мясорубке войны сложило головы очень много влиятельных аристократов. Среди них были и те, кто входил в ближайшее окружение короля, и чьё мнение его величество учитывал при решении даже самых незначительных проблем. Оставшаяся же в живых знать самозабвенно стала выяснять, кто станет новыми королевскими фаворитами. Борьба была нешуточной. В ход шло всё: интриги, шантаж, похищения и наёмные убийства. Избавлялись не только от прямых конкурентов, но и от тех, кто мог возвыситься в будущем. Род Л. Мейзерс был очень древним, а Розваль на тот момент был единственным его наследником. Если бы он промедлил, его бы просто удалили с политической карты королевства — не кинжалом наёмного убийцы, так с помощью интриг. В любом случае, наследника такого древнего и уважаемого рода в покое бы точно не оставили.       Беатрис вспоминала, чего стоило Розвалю стать таким, как сейчас. Как его душу ломало и корёжило от того, что он был вынужден делать. Ведь создательница хранителя учила его спасать жизни людей и нелюдей, одинаково ценить жизнь человека, волколюда и даже демона. Тогда Розваль искренне считал, что любая жизнь священна, и даже в самом кошмарном бреду не думал, что ему когда-нибудь придётся сознательно её отнимать.       Когда Розваль начал менять свои тела, Беатрис предполагала, что он сойдёт с ума. Ведь перенос сознания осуществлялся в живого человека, и, к сожалению, это не проходило быстро и безболезненно. Розваль, по сути, медленно убивал бывшего владельца своего нового тела. Медленно разрушая сознание предыдущего носителя, граф ощущал его отчаяние, ужас и безысходность, как свои собственные. Беатрис могла только теоретически предполагать, что творится в голове человека, который медленно перестаёт быть собой, и ощущать себя как личность. Как постепенно отказывают органы чувств, как человек не может даже вздрогнуть и закричать от ужаса, ведь тело ему больше не принадлежит. Как осознаёт, что даже не в состоянии сделать вдох, ведь дыхание подчиняется уже не ему, и внезапно обнаруживает, что не может вспомнить даже своего имени… Никакие, даже самые изощрённые пытки не сравнимы с этим, ведь во время них хотя бы можно потерять сознание от боли, и уйти в спасительное беспамятство.       Но Розваль выдержал, ведь если бы он сдался, то ни его, ни Эмилии не было бы сейчас в живых.       По сравнению с этим то, как он приобретал своих «доверенных», было невинным развлечением. Последний вообще легко отделался. Найдя человека с необходимыми навыками и связями, а также просто до безумия любящего свою семью, Розваль подвесил на дочь этого человека одно хитрое и необычное проклятие. Девочка начала терять в весе, стала ощущать постоянную слабость и головокружения. Затем у неё начались приступы просто сводящей с ума головной боли. Целители не могли ей помочь или требовали совсем уж неприличных денег, причём только за саму попытку лечения, и не гарантировали при этом положительного результата.       Когда безутешный отец дошёл до нужной графу степени отчаяния, Розваль подстроил как бы неожиданную встречу с ним. Слово за слово — и вот уже его будущий «доверенный» готов на всё, лишь бы получить самый призрачный шанс спасти от смерти его ребёнка.       Тут Беатрис усмехнулась про себя: как всё же быстро меняются принципы и мировоззрения людей и их отношение к другим разумным, если смерть угрожает дорогим им людям. Ради жизни своей дочери бывший дознаватель был готов даже на предательство и убийство своих товарищей. Но это-то Розвалю как раз и не требовалось. Для устранения неугодных вполне годились профессиональные убийцы вроде той же Эльзы Гранхирт.       Граф провёл с тем человеком ритуал «доверия», после которого физически становиться невозможным причинить вред своему хозяину или даже открыть его личность. Пытки или ментальное воздействие тут были бесполезны: заклинание «доверия» убивало своего носителя раньше, чем от него добились бы ответа.       Вся сложность состояла в том, что нельзя было подвергнуть ритуалу первого попавшегося человека. Вся процедура не просто так именовалась ритуалом «доверия». Проходивший через него должен был безоговорочно доверять своему будущему хозяину и искренне считать его своим благодетелем. Подкуп, пытки или ментальное воздействие тут были бесполезны. Ритуал в таком случае просто не срабатывал.       Граф никогда не обманывал своих «доверенных» и хорошо заботился о членах их семей. В частности, жена и дочь этого «доверенного» сейчас жили в собственном доме в одном из лучших районов столицы, а в Королевском банке у них хранилась такая сумма, что ещё внукам этого «доверенного» хватит.       Беатрис усмехнулась про себя: то, что для бывшего служаки было целым состоянием, для тех богатств, что собрал Розваль за свою долгую жизнь, это была совершенно незаметная трата.       И даже зная всё это хранительница не собиралась осуждать Розваля. Она хорошо знала, что среди разумных существ из плоти и крови все, казалось бы, искренние клятвы и обещания в большинстве случаев просто слова, от которых при необходимости очень легко отказаться. Поэтому, если Розваль хотел безопасности себе и Эмилии, то без ритуала «доверия» ему было не обойтись.       Тут Беатрис ощутила некое чувство, похожее на самодовольство или даже превосходство, ведь, в отличие от рождённых разумных существ, искусственные создания, такие, как она, никогда не обманывали и не нарушали данных однажды обещаний.       Наконец хранительница отпила из своей чашки и решила нарушить молчание:       — Ты всё ещё уверен в том, что хочешь вернуть Сателлу?       Услышав этот вопрос Розваль поморщился.       — Ты спрашиваешь это не в первый раз и прекрасно знаешь мой ответ, Беатрис.       — Тогда я повторю ещё раз: не стоит этого делать. Сознание Сателлы серьёзно повреждено. Неизвестно, как она поведёт себя, когда очнётся. Может статься, что она не узнает ни тебя, ни Эмилию, и убьёт вас обоих.       Хранительница пристально посмотрела прямо в глаза графа:       — Розваль, ты понимаешь, что можешь развязать новую войну, я полагаю?       — У неё ведь были проблески сознания. Ты же помнишь, она сама отдала мне Эмилию и даже сама выбрала ей имя! — попытался возразить Розваль, но Беатрис лишь грустно улыбнулась и покачала головой.       — Ты принимаешь желаемое за действительное. Пойми наконец, Сателла неадекватна. Вспышки её памяти спонтанны, она не может их контролировать. Есть восемьдесят процентов вероятности, что её личность может быть полностью разрушена, я полагаю.       — И кто в этом виноват? — скрежетнул зубами Розваль, — Это артефакт твоей Создательницы свёл её с ума!       — В том, что случилось с Сателлой, виновата только сама Сателла.       В отличие от Розваля, Беатрис оставалась невозмутимой.       — Она знала, что беременность, и смерть отца её ребёнка вызвала у неё нестабильное эмоциональное состояние. Знала, что в таком состоянии очень опасно использовать столь мощный боевой модуль с мыслеуправлением. Знала, что для контроля подобного устройства нужен чистый и незамутнённый разум. Знала, что необходим полный контроль над своими эмоциями, и особенно страхами, иначе возникающая обратная связь может повредить сознание.       Беатрис не торопясь сделала глоток и продолжила:       — Не только моя Создательница, но даже я и Пак предупреждали её об этом!       — И всё же надежда её вернуть есть, — не стал спорить Розваль.       — Есть, — согласилась хранитель, — и зависит она от того, кого увидит Сателла, очнувшись и открыв глаза: любящую и искренне переживающую за неё дочь или девушку, проклинающую родство с ней.       Беатрис хотела ещё сделать глоток, но заглянула в свою чашку и расстроенно произнесла:       — Ну вот! Мой чай закончился…