Чёрно-белый не к лицу

Чимин прогрессирует дай Боже. Словно целью задался: гнуться лучше, прыгать выше, стать пластичнее, выразительнее, и черт знает что еще. Открытым вопросом остаётся только — лучше, выше, пластичнее кого? Хосок на всё это довольно улыбается и задаётся какой-то сверх гениальной идеей, в подробности которой не посвящает вот вообще. Впрочем, плевать. Чимин не для этого всё вот это. Чонгук пропадает. С кем-то может и общается, но на тренировках больше не отсвечивает, а Чимин не спрашивает из принципа. То, что он петляет по улицам, которые, вроде как, Чонгук должен патрулировать, после тренировок — ничего не значит. Чимин покупает себе шоколадное мороженое в шоколадном рожке, то тает, как проклятое, и всё время приходится слизывать капли, которые так и норовят перепачкать пальцы. На самом деле бесит безумно. Чимину не пять, чтобы вот так вот по улице языком наружу. — Ну, привет, — гаркают за спиной. Голос Чимин не узнаёт, но внутри подбирается весь прежде, чем обернуться. Сонхён скалится криво из-под козырька кепки и протягивает руку для «дружественного» рукопожатия. Чимин не помнит, чтобы их знакомили лично, так же как не помнит и двух его дружков, которые у того за спиной мнутся с мрачными рожами. Чимин мороженое выбрасывает в урну и протянутую руку игнорирует, на что Сонхён усмехается ещё кривее, но не комментирует. — Чимин, верно ведь я помню? — Ошибся. — Эээ, — тянет Сонхён и дергает козырёк кепки вверх, открывая глаза. Те красные, воспаленные, не то с похмелья, не то хрен знает. Чимин отступает на пару шагов, сжимая лямку сумки с формой на плече, прикидывая в уме сколько шансов у него отбиться от троих разом. Не то, чтобы ему драться никогда не приходилось, но то чуть ли не детский сад был, а вот так, чтобы осознано — не приходилось. И колени слегка расползаются кашей. — Я тебя старше на целую жизнь, — шипит Сонхён. — Не смей мне тут огрызаться, а то на хер мозги выбью все. Чимин дёргается и задним числом понимает, что вот тут и ошибся. Это ж как с собаками, собаки и есть собственно, бояться нельзя — учуют, а он испугался и теперь сцапан. Вот сейчас Чонгук в своей форме был бы кстати. Чимин и на плечо согласен, и в камеру на пару часов, из которой выбраться между прутьями ничего не стоит, но он посидит. Лишь бы не вот это всё. Впрочем, внутри мужское свое берет, решая, что получать по морде лица не больнее, чем растяжение связок. А их Чимин уже с сотню пережил. — Скажи мне, как так вышло, что ты здесь, а у Ченгуна суд через две недели, и у брата его? Ещё трое проторчали за решеткой несколько дней, а тебя никто не видел. Сколько уже времени прошло, а ты исчез куда-то, не проведываешь нас. Магия какая-то. Сонхён шагает ближе и тянется граблей. Чимин руку отбивает со всей дури, и пропускает тот момент, когда колени начинает потряхивать от негодования и злости. Они ему тут жизнь значит чуть не поломали, а еще смеют припереться вот так, поймать и претензии высказывать?! Нормально вообще?! — Магия, блять! — рычит Чимин и пихает парня, явно не ожидающего подобного, в плечо так, что тот даже отступает. — Магия! Меня из-за вас, уродов, достаточно запирали за решеткой, когда твой Ченгун делал ноги, только пятки трусливые сверкали. И что-то он не особо заморачивался о моей судьбе. — Э, — много-интеллектуально тянет Сонхён, — слышь, пацан, не попутал ничего? — Уроды конченные, — плюётся Чимин в ответ. Боли от первого удара, который приходится куда-то в скулу, не чувствуется вообще. Удивление вот — да, а боли — нет, ни капельки. Она приходит потом, когда кто-то припечатывает по колену тяжелым ботинком, сшибая с ног, этим же ботинком прилетает в правый бок. Один против троих всё же плохая перспектива, но Чимин зол, и злость в нём копилась всё это время. И, на самом деле, удачненько так вышло. Чимин вопит, рычит и брыкается оттоптанными ногами, даже когда удары прекращаются, а его самого уверено так, перехватив поперек грудной клетки, оттаскивают назад. Сонхёна тоже оттаскивают ближе к патрульной машине, у той на крыше синий и красный маячки мигают по очереди бесшумно. Дружки Сонхёна куда-то слиняли. — Какой же ты дурной, Господи, — стонут Чимину в затылок, перехватывают руки и сжимают крепче, — ну хватит уже дергаться. Пожалуйста, прекрати. Чимин в принципе и прекращает. Забирает пыльную сумку, которой тоже досталось, как только захват ослабевает и его отпускают, и послушно хромает до машины. Сажают его на переднее сиденье, как «этот не опасен», Сонхёна на заднее, рядом с ним приземляется Чонгук и заметно нервно, со свистом, вдыхает всю дорогу. Сонхёна запихивают в камеру, ту самую, которую Чимин облюбовал ранее. Сам Чимин не брезгует, пока Чонгук тянет его за локоть к столу подальше, бросить в спину: «Вот тут я и был, развлекайся». Чонгук находит бутылку воды, сырое полотенце, пачку печенья и силы в себе, чтобы не раздражаться очевидно для окружающих. Но припечатывает полотенцем по уже заплывшей гематомой скуле вполне красноречиво. Чимин жмурится, стонет, но не жалуется — губы разбиты и тоже опухли. — Я вкачу тебе штраф, — предупреждает Чонгук и щелкает ручкой. — За мной сейчас следят, так что уж, извини. Чимин пожимает плечами равнодушно, мол: «как знаешь. Мне вообще фиолетово». Чонгук заполняет квитанцию, штампует, отрывает ровно по сгибу корешка, положив на край стола, сворачивает её и почему-то убирает в свой карман. Чимин за всем этим следит заторможено, за руками Чонгука, за тем, как тот убирает пачку бумаг в стол, как выключает монитор. Натыкается на табличку «Офицер Чон». — Эээ, — тянет Чимин и тычет пальцем в табличку, убирая полотенце от лица. — В смысле? Чонгук вскидывает голову, чуть хмурится, не сразу понимая что происходит, а потом улыбается и пожимает плечами. — Аттестацию сдал, вот, теперь на испытательном сроке. Не порти мне статистику, пожалуйста. Чимин открывает рот, чтобы сказать что-то наверняка умное, но разбитая губа, только-только затянувшаяся корочкой коросты, болит адски и позволяет только ойкнуть и промычать что-то не разборчивое. Чимину вдруг становится стыдно. За то, что не знал, что тот вообще готовился к аттестации (а это вполне логично и очевидно было), и вот где пропадал все это время, за то, что не поздравил, за то что пялится теперь на форму, которая Чонгуку идет больше стажерской. — Заявление писать будешь? — Чонгук стучит ручкой по столу. Чимин мотает головой, и ручку Чонгук закрывает, убирает в стакан для канцелярии и кладет ладони на стол. — Вот и хорошо. А то мне тебя придется к себе пристегнуть и везде за собой таскать, чтобы мало ли чего не случилось. Домой поедем? — Ты считаешь меня слабаком? — Чимин шепелявит и злость закипает с новой силой. — Чшш, тише. Ну, не надо. Ты только что подрался с тремя отморозками, какой из тебя слабак? Я просто считаю, что у тебя поразительная способность находить неприятности. А у меня — спасать тебя от них. Поехали, дружка твоего на допрос увели. Никто не узнает, что я тебя провожу. Чонгук помогает Чимину подняться со стула целиком и не оставить ноги, руки, голову где-нибудь в участке, сумку с формой забирает сам, закинув себе на плечо длинную лямку. Чимин закрывает глаза и до такси идет по наитию. Это оказывается очень просто — маневрировать, когда на пояснице лежит горяченная огромная ладонь, направляет. Чонгук и не касается даже, но Чимин знает — ладонь там. От неё так и жжет. Чонгук изменился, взрослее что ли стал, собранней. Красивый до чертиков в этой форме, белой рубашке, с часами на запястье. Чимин смотрит искоса в машине, так и засыпает. У Чонгука дома тесно, бардак, но безбожно уютно. На кухне есть окно, в него видно небо. Чимин расползается по столу медузой, пока в лицо не прилетает пачкой замороженной кукурузы. — У меня есть разборное кресло, удобное. Поспишь там. — У меня есть где спать, — бурчит Чимин в ответ, но, вообще-то, не против. Голова раскалывается так, что шевелиться и куда-то ещё тащить свое тело, вот вообще нет ни сил, ни желания. — Не сегодня. Сегодня будешь спать здесь. Под моим присмотром. Вдруг у тебя сотрясение. А на работу мне рано вставать, отсюда ближе. Есть возражения? Возражений у Чимина найдется не меньше десятка, но разговаривать больно, поэтому он просто мычит и машет рукой отстраненно. Адреналин в крови успокоился, а раненое тело начинает все громче рассказывать о том, что лечь и умереть было бы неплохо. Чимин глушит шоколадное молоко через трубочку, умывается, как может, замазывает синяки мазью из тюбика, который ему вручили со словами: «на вот», и забивается на разобранное кресло под одеяло. И, вообще-то, опять стыдно. За себя, за вид свой, за то, что друг хреновый, да и друг ли вообще? Так. Проблема на голову. — Ложись, чего сидишь? Чонгук цапает из шкафа футболку, а форму вешает. Аккуратно, даже любовно, приглаживает напоследок ткань. — А твоя девчонка не будет ревновать? — Чимин ляпает сдуру. Даже не понимает зачем и почему вдруг, потому что думал только что не о том совсем. Но Чонгук расстёгивает рубашку, оборачивается на вопрос, и Чимин теряет и мысль и нить рассуждений. — Мы расстались, — говорит он, поджимает губы и отворачивается. — Спи, хорошо? Остальное потом.