Пожинающий бурю

Noisia – Mantra

      Место было не похоже ни на что.       Всегда вещам, окружающим всё вокруг, можно было дать своё определение, обозначить и наделить должным смыслом, но с этим порождением чего-то больного и воспалённого так сделать было просто невозможно. Реальность видоизменялась очень быстро, стоило лишь на мгновение прикрыть глаза или сделать вдох; ни на какую долю секунды материя не оставалась в том же виде, в котором пребывала изначально. И среди этого страшного царства энтропии, не ограничиваемой порядком, стоял Геральт. Он вглядывался в плоскость, перетекающую и мерцающую, пульсирующую и живую, чувствуя себя пчелой и воспринимая тысячи оттенков, невидимых при жизни. Это пьянило и не способствовало активной деятельности ни в каком из доступных ему видов.       Ведьмак облизнул губы и медленно повернул голову вбок. Он не мог понять в полной мере, что с ним происходило и какое влияние на него оказывало это странное место. Несколько секунд или то время, которое он потратил на то, чтобы посмотреть в сторону, длились для него целую вечность. Он успел почувствовать себя беспомощным младенцем и дряхлым, словно старец. Он не понимал абсолютно ничего, и чувствовал, как его накрывает эйфорией.       — Геральт, — раздался отрезвляющий голос позади и ведьмак вздрогнул, — очнись.       Он медленно повернулся, повинуясь голосу. Позади него никого не было и это не на шутку его встревожило.       — Геральт, не позволяй взять над тобой верх, — голос был полон праведного гнева, и ведьмак, потерявшийся в этом месте, попятился, — иначе от тебя останется только хладный труп. Геральт, скажи мне, кто ты! Назови себя!       Он тупо и бездумно хлопал глазами, словно пьяный, не осознавая происходящего. Реальность была тягучей, словно смола, стекающая по нагретому солнцем стволу дерева. И он так же растворялся в этом царстве без времени и пространства, смешиваясь с материей; энтропия брала верх над его разумом. Но в словах невидимого человека был глубокий смысл и он задумался над сказанным.       — Мое имя Геральт из Ривии, я ведьмак, и я...       Реальность болезненно задрожала и ощущение наркотического опьянения прошло так быстро, словно бы его окатило ледяной водой. Обманчивое и жадное пространство испытывало голод и он был жертвой в его цепких лапах.       — Гюнтер?! — воскликнул он, наконец протрезвев. — Что, блядь, происходит?! Где я?!       — Лучше тебе не знать, это поможет сохранить тебе трезвость ума.       — Какого... — начал ведьмак, пытаясь понять, откуда исходил голос. — Ты что, сука, издеваешься? Куда ты меня втянул?!       — Понимаешь ли, — сказал голос и его эхо разнеслось вокруг стоящего, — над эльфским Знающим нависла тень очень могущественного проклятья. Сложного, многогранного, безвыходного... Как лабиринт, я уже говорил тебе об этом. Тело его подверглось страшным метаморфозам и разум, к сожалению, тоже пострадал. Признаться, я восхищен, проклятье вышло что надо.       — Гюнтер, давай к делу. Что происходит? Где, блядь, я нахожусь, в конце концов?       — Ты внутри проклятья, Геральт. Не пытайся этого осознать в полной мере, — поспешно сказал голос и ведьмак почувствовал чужой тяжелый вздох где-то над ухом. — Тебе нужно найти тут Аваллак'ха и распутать этот клубок. Проклятье мощное и очень жадное, да ещё и охотно берет что-то от других. Как взяло от тебя.       Геральт посмотрел под ноги. В материи, ставшей похожей на тягучее битое стекло, множественно отражался он сам, своей собственной персоной, с угрюмым и уставшим лицом. Он вглядывался в свои многочисленные отражения и ему было тошно оттого, как он выглядел: лицо было перепачкано сажей и грязью, а снаряжение местами пришло в негодность. Он перестал смотреть на себя в тот момент, когда отражения начали смеяться над ним и насмешливо показывать в его сторону пальцами.       — Что из себя представляет это место? — спросил он, глядя куда-то наверх. — Что это?       — Это порождение проклятого воспаленного разума, — ответил ему голос. — Ты внутри сознания, захваченного проклятьем и я пытаюсь взять над ним контроль, чтобы не навредить ни тебе, ни Знающему. Не так важно, слишком трудно объяснить так, чтобы ты понял. Тебе нужно вывести отсюда Кревана, Геральт, это самое главное. Не поддавайся на провокации порождений.       — Провокации?       — Внутри этого пространства проклятье... Заразно. Будь осторожен.       — Что будет, если я заражусь?       — Что будет? Еще один титулованный страшный карлик, только и всего.       Геральт глубоко задумался, размышляя над тем, как его угораздило попасть в такое место. Последнее, что он помнил — горящий цирк-шапито в Назаире и своё отравление дымом. Он не давал прямого согласия Гюнтеру на это и был категорически против того, что находился тут. Но вряд ли ему было подвластно хоть что-то изменить теперь, потому он попытался принять эту ношу, как подобает обычному солнечному туссентскому рыцарю: он попросту пошёл вперед, собрав остатки сил и воли в кулак. Большая часть злоключений, которые происходили с ним по воле Гюнтера, учили его смирению и ради Цири он продолжал идти дальше, опираясь на помощь, которая с некоторых точек зрения казалась чудовищной.       Теперь, когда он пришел в себя и окончательно осознался, ведьмак ярко прочувствовал острый голод этого места. Это виделось ему жутким и неприятным зрелищем: материя, окружавшая его вокруг, словно была живой и перетекающей в разные формы, которые невозможно было назвать, не потеряв при этом должного смысла. Он не понимал, находился он внутри физически или к этому месту был привязан лишь разум — проверить наверняка он этого не мог, но склонялся ко второму. Это не было сновидением, в котором сновидец мог манипулировать миром, а нечто другое, чуждое и больное; неправильное и бесконечно голодное.       — И где мне искать Знающего, О'Дим?       На вопрос не последовало ответа и он, тяжело вздохнув, отправился дальше.       Проклятье стремилось к хаосу, но больное сознание, извращённое этим порождением слова, придавало давало ему форму, удерживая от падения в бездну. Все это вызывало у ведьмака омерзение и он понимал, что его уже прочитали и буквально облизали с ног до головы. Проклятье требовало чего-то нового; из Знающего оно вытянуло абсолютно всё, до чего только могло дотянуться и теперь оно хотело чего-то свежего, ничем не тронутого и единого. Не поддаваться перламутровому блеску мириад цветов было сложно и Геральт знал, что самое сложное было только впереди. То, что было невозможно предугадать, так же, как нельзя было простому человеку эмпатически считывать чужие эмоции.       Материя слушала его и тянулась к нему. Он отвлекался на свои мысли, а она тянула к нему свои руки, склизкие и гадкие, блестящие, словно россыпь самоцветов. Геральт чертыхнулся, когда увидел, что столь изящная метафора обратилась в воспалённую реальность происходящего: из тянущейся тугой жижи без определенного цвета начали расти руки. Они были длинными и безобразными; переломанные пальцы тянулись к нему и ведьмак пятился, чувствуя нахлынувший ужас.       — Me kjaerlighet, caemm a me!ꜝ — прошелестели тысячи голосов, дёрганно поспевая друг за другом. — Caemm, caemm, caemm!ꜝ       — Блядь!       Геральт отпрянул в сторону, выхватывая из ножен меч. Руки всё так же тянулись к нему, а голос продолжал настойчиво звать; кого-то, но не его самого. Он был лишь помехой в воспалённом уме, всё ещё имеющей возможность адекватно мыслить. Он с яростью рубил руки и те опалялись воском, растекаясь по изменчивой материи лужами раскалённого стекла, которая стала алой, словно кровь. Меч впивался в руки, словно в масло, ведьмак косил их и ревел, не то от страха, не от от отвращения ко всему тому, что ему приходилось видеть в чужой лихорадке. Когда он, наконец, справился со всем, что его окружало, он ошалело выдохнул и почувствовал тепло в руках, горячее и неприятное. Ведьмак медленно перевел взгляд на то, как оплавлялся его меч. Он таял подобно всему окружающему миру, стекая по ладоням вниз и растворяясь в нестабильной почве под его ногами.       — Блядь, Гюнтер! Вытащи меня отсюда!       Руки вновь воспрянули и принялись аплодировать ведьмаку. Делали липкие ладони это с чувством, быстро и оглушительно громко. Ощутив, как по его лицу катятся крупные капли холодного пота, он побежал вперёд со всей прыти, чувствуя свою уязвимость без оружия, которое давало чувство мнимой безопасности. Это и стало его главной ошибкой: он поддался и дал пищу проклятью. Он нёсся вперед по коридору, который услужливо рисовался ему этой материей, убегал от неведомых порождений, голодных, как дикие твари из темного леса. Он выпустил страх, который клекотал у него в груди и теперь стал жертвой, запертой внутри чужого разума, выхода из которого он не видел.       Геральт посмотрел назад и сердце его екнуло. За ним бежал он сам и его был целый легион, жадных до настоящего обезображенных копий. Шаги его омерзительно чавкали и он с трудом переставлял ноги, пытаясь не сбиваться с темпа. Его копии, рождённые хаосом и бесхлебьем, громко ругались и шипели, и это заставляло бежать его ещё быстрее, не желая оказаться загнанным в угол.       Впереди коридора горных комплексов, состоящих из вязкой пульсирующей материи, он увидел нечто отдаленно напоминающее водоём. Это казалось ему единственным выходом и он со всей прыти побежал вперед, размахивая руками. Вдруг, он споткнулся, упав лицом прямо в обжигающую влагу. Та опалила не только лицо, но и затронула разум. Он вынырнул, чувствуя нахлынувшую эйфорию и ему стало слишком хорошо. Ведьмак медленно втягивал воздух, ощущая, как все тело дрожит от нового и чуждого ощущения. Взгляд его пал назад и остатки рассудка кричали в нём, но он был слишком пьян этим ощущением всеобъемлющего восторга. Он смотрел назад, глядя на то, как к нему подбегают остальные его копии, но ему было слишком хорошо для того, чтобы сопротивляться. Десятки рук схватили его и он засмеялся. Они шли и тянули его за собой следом и вот он уже был по пояс в этом холодном нектаре, дурманящим и дарующим нечто большее, чем простые земные благи. По маслянистой взволнованной поверхности расходились круги и чужие руки крепко схватили его за голову, окуная вниз. Геральт не сопротивлялся и позволил дать себе захлебнуться, втягивая в себя этот нектар. Всю его сущность отравляло ядом, столь прекрасным и невозможным, он полностью отдался этому ощущению; он растворялся в этом озере, глотая все больше и больше запретного нектара; он понимал, что никогда и нигде больше не сможет вкусить такого плода удовольствия: его не смогли бы дать ему ни женщины, ни алкоголь. На мгновение ему позволили вынырнуть, а потом — снова толкнули назад, в обжигающую своим хладом темноту.

***

      Обивка низкой тахты была мягкой. Зелёный бархат ласкал оголённую кожу и он наслаждался этим ощущением, не раскрывая плотно сомкнутых глаз. Он нежился в этом ощущении, ловил тонкий запах цветов и думал о том, о чём ему не пристало бы думать никогда. Самые смелые мечты были затейливой игрой сознания и он ходил по этим коридорам, ловя отголоски желаний и секретов, которые прятал от самого себя так глубоко и надёжно, что понемногу начинал чувствовать, как забывается эта хрупкая греза. Но теперь — всё это лежало у него, как на ладони и он взирал на мечту с невозможным трепетом.       Предназначение — штука невообразимо сложная. В погоне за нечто большим он потерял истинную суть и теперь нагонял её в своих мечтах, без громких слов о былом величии. Она стояла у широкого окна, которое уходило под самый потолок крутым сводом, и смотрела на ночной сад. Комната полнилась ароматом ночных цветов, ветер отдувал легкие занавески, и они струились и перетекали под его порывами.       — Me kjaerlighet, caemm a me!ꜝ — сказал он, распахнув аквамариновые глаза, тускло блеснувшие в свете свечей. — Сaemm.ꜝ       Фигура, стоявшая у окна, не шелохнулась. На хрупких плечах был наброшен широкий шелковый платок, на котором поблескивала россыпь серебряных узоров. Он встал с места, отбросив назад пряди светлых волос. Ночная прохлада приятно холодила нагое тело. Губы тронула улыбка и он пошёл вперед, чувствуя, как разгоряченной кожи касается прохладный ветер. Он тянул руку вперед и видел как хрупкие плечи едва вздымаются, она дышала и наслаждалась тонким ароматом ночи, а он понимал, что это было прекрасно, всё, что он видел и чувствовал. Он боялся спугнуть хрупкое наваждение и не хотел её тревожить. Но не мог.       Рука его мягко легла на хрупкое теплое плечо; она дрогнула. Он снова улыбнулся этому трепету и коснулся губами её плеча. Он знал, как его обожжёт пронзительным взглядам зелёных глаз, тут он мог себе позволить всё, в месте, о котором никто и никогда не узнает. В месте, полном горечи и сожалений.       — Сaemmꜝ, — сказал он и развернул её к себе, — squaess me, caemm a meꜝ.       Того, что последовало дальше, он никак не ждал. Никак нельзя было ждать от хрупкого создания такого мощного и хорошо поставленного удара в челюсть. Он прижал холодную ладонь к своему лицу, с ужасом глядя на хрупкую фигурку. Как бы он не пытался различить её лицо в свете свечей, у него ничего не выходило.       — Ma blath...ꜝ — тихо сказал он и из тени вышел человек.       Шок заставил его остановиться на полуслове. Он взирал на фигуру загадочного ночного гостя и никак не мог уразуметь, что перед ним была не его возлюбленная. Это было слишком даже для него и понимание того, что происходило в этой комнате, давалось с большим трудом.       — Squaess me,ꜝ — сказал он, — esseathꜝ...       Пришелец дернул уголками губ и лицо его снова приняло серьезное выражение. Он медленно наступал на него и крепкий удар грубой ладони звонко пришелся ему щеке, снова дезориентировав.       — Назови себя, — жёстко сказал он, — быстро. Кто ты?       — Мое имя, — сказал он на Всеобщем, — Креван...       Крепкая затрещина вновь заставила лицо гореть огнем. Реальность болезненно всколыхнулась и он встал, чувствуя разгорающийся гнев.       — Кто ты? — вновь процедил гость в желтых одеждах. — Ну!       — Я же сказал тебе, кто я! — гневно ответил тот. — Уходи, иначе я буду вынужден...       Мощный удар по лицу сотряс его до черных точек в глазах. Он упал на колени, схватившись за голову. Слишком мало сил у него было на всё и реальность вновь исходила волнами, всё ещё пытаясь скрыть безобразное настоящее.       — Давай, это проще, чем тебе кажется. Кто ты?       Он подскочил на ноги. Из разбитой скулы капала кровь, он ощущал её тепло на своем лице. Призвав посох из воздуха, он принял боевую стойку, крепко сжав в ладонях его рукоять. В светлых холодных глазах блестела ярость.       — Мое имя Креван Эспане аэп Каомхан Маха! — громко сказал он и окутался призрачным сиянием.       Гость не церемонился с ним дольше, чем то было нужно и необъяснимо для тени Знающего, вновь пошел в его сторону. Магия не работала так, как то было должно. Крепко сжатый кулак попал по уху и в голове зазвенело. Посох выпал из ладоней и с тихим стуком покатился по каменному полу. Ладонь все еще хранила его магическое тепло и он охнул, глухо и тихо. Реальность снова подернулась рябью, а горячие тиски коснулись его лба. Он помнил это тепло: помнил, как медленно таял его меч прямо у него в руках и стекал по перчаткам вниз, смешиваясь с окружением, больным, жадным, голодным; он помнил себя и свою ярость; помнил чужой голод и начал сопротивляться, но всё это было куда сильнее.        — Назови себя! — вновь потребовал мужчина и он ощутил, как его держат крепкие когти. — Кто ты?       — Я... — начал он и согнулся, вновь ощущая, как его затягивает проклятое сознание, всё глубже и глубже.       — Давай!       — Мое имя Геральт из Ривии, я ведьмак!       Послышался тихий хлопок. Реальность расходилась по швам и лопалась, подобно большому мыльному пузырю. Он встал, его трясло от пережитого водоворота чужих эмоций, в котором он так долго тонул. Лабиринт проклятья, который так крепко сжился с разумом Знающего, обезобразив его тело и дух, был куда сильнее, чем Аваллак'х.       — Гюнтер? — хрипло спросил Геральт, вглядываясь в темноту. — Это ты?       — Браво, — тихо засмеялся тот, — уж не думал...       — Ах ты сука! — рыкнул он и бросился в сторону стоящего.       Гюнтер не ждал такой молниеносной реакции. Проекция сознания была не была столь бдительной, пока в руках, по ту сторону, находились две души в одном плотном клубке, сотканном из силы, которая не знала границ. Они повалились на холодный пол, сцепившись яростным клубком. Ведьмак бил, не жалея сил и его удивлению не было конца, когда его кулак не разрывал воздух, а попадал по цели. Гюнтер, схвативший его за руку, яростно сверкнул глазами, глядя на ведьмака, сидящего сверху. Глаза Геральта округлились и он заревел, давая своей накопившейся злобе и ярости выход.       Дрались они не щадя друг друга. Гюнтер уворачивался и наконец, сбросив с себя ведьмака, растворился в темноте. Геральт рывком сел и зарычал от гнева. Из разбитого носа бежала кровь, он рывком встал и подобно дикому зверю принялся рыскать по комнате, пытаясь отыскать в темноте О'Дима. Он сплюнул кровь на пол и хрипло окликнул Гюнтера по имени, но так и не увидел его.       Плечо болезненно обожгло и он дёрнулся вперед, чувствуя, как подкашиваются ноги. Горячая рука, словно раскалённая докрасна сталь, коснулась его лица, а палец с силой надавил на лоб. Он грузно осел, чувствуя, как к нему приходит вынужденное смирение. Он слепо смотрел перед собой и ему было легче от колоссального выброса эмоций. Ведьмак шумно дышал, пытаясь восстановить дыхание, а Гюнтер ходил перед ним, заглядывая в глаза. Теперь он был готов умереть.       — Вот так дела, — засмеялся О'Дим. — Полегчало, верно?       Геральт молча посмотрел на О'Дима.       — Ты увлёкся и поддался, — ответил он и вздохнул, — но это было вполне ожидаемо. У тебя нет такой силы.       — Где мне искать Аваллак'ха? — спросил он.       — Здесь. В этом измерении. Видишь ли в чём проблема: я контролирую эту материю полностью, но слишком уж накладно собирать рассыпанный разум по кусочкам.       — Разве нет иного способа?       — Нет, — ответил тот. — Теперь нет такого способа. Проклятье затронуло и тебя тоже, в некоторой степени будет очень неприятно, если его часть останется жить с тобой. Так недолго и сойти с ума.       Гюнтер постучал себя пальцами по голове, внимательно наблюдая за ведьмаком.       — Что с ним произошло? — спросил Геральт, пересаживаясь с пола на край тахты. — С его разумом, я имею в виду.       — Он цел, но рассыпан как битое стекло. Если отделить проклятье от тела, разум непоправимо пострадает и вряд ли в таком виде тебе пригодится эльфский Знающий. Понимаешь, это место — так называемое хранилище его воспоминаний и потаённых желаний, тронутых проклятьем. Тебе придется собрать его по кусочкам, Геральт. Убедить и удержать. Только тогда я смогу вытянуть проклятье и дать ход метаморфозам, которые вернут ему изначальный облик.       Ведьмак задумался.       — Почему ты мне помогаешь, Гюнтер? Даже теперь, — вдруг спросил он. — Сделка уже не действительна. Я снова буду тебе должен? Скажи сразу, я не хочу узнать об этом позже.       — Считай это одолжением, — ответил тот, ощерившись и сделал паузу. — И, Геральт?       — Что?       — Прикройся. Нагота не способствует ведению конструктивного диалога. Даже тут.

***

      Он шёл между кустов и сухих веток, обернувшись в простынь и подпоясавшись широким палантином. Больше всего он был похож на бедствующего проповедника, отказавшегося от всех мирских благ в пользу веры. Принимать всерьез всё то, что сказал бы ему такой человек, он не стал и ему становилось смешно оттого, что он собирался в таком виде предстать перед самим Знающим. Ему казалось, что общение обещало быть сложным, но надеялся, что попросту не знал, как может отреагировать на него Знающий.       Стриженные кусты неизвестных ему растений были высокими и он выглядывал из-за них на совсем маленького мальчика, сидящего на траве с чудной игрушкой. В доме горел свет, медленно вечерело и тьма наползала на город позади него. Гюнтер показал ему, как находить «кроличьи норы», чтобы уходить и как отличать «подлинные» осколки от иллюзорных. Он достаточно долго искал первый осколок в чужом сознании, безграничном, как целая вселенная.       Он вышел из-за цепких кустов, поправляя на поясе палантин. Изумрудная трава приятно холодила ноги и он шел по ней прямо к мальчику, искоса поглядывая на дом, который был представителем странной и чуждой архитектуры, и был слишком сложен для того, чтобы просто принять само существование такой тонкой красоты, вложенной в холодный камень. Он в какой-то мере был даже рад тому, что оказался в чужих воспоминаниях, чтобы воочию увидеть мир, в котором ему было не суждено родиться.       Мальчик вскинул голову и внимательно посмотрел на вечернего гостя. Взгляд его был отягощен мыслями не по возрасту: он был слишком глубоким и проницательным. Аквамариновые глаза смотрели за тем, как путник в рясе садится рядом и внимательно смотрит на него в ответ, в поисках ответов на вопросы, которых он не мог дать прямо сейчас. Он не торопился спрашивать; истерзанный проклятьем, он прятался от наваждений в глубинах собственного сознания, пытаясь сохранить хотя бы часть рассудка и чего-то настоящего, подлинного и истинного, не затерявшись в самом себе и извращённой мраком сущности.       — Креван Эспане аэп Каомхан Маха, — сказал Геральт, — это ты?       — Кто ты? — тихо спросил тот и выпустил игрушку из рук. — Я тебя не помню, прошу прощения.       Геральта передернуло оттого, как серьезно говорил мальчишка. Но становилось понятно, что перед ним сидел вовсе не ребенок.       — Ты меня знаешь, — ответил Геральт, — очень хорошо.       — Извини, — горько сказал тот. — Никак не могу вспомнить. Тут безопасно, и я возвращаюсь сюда, иногда, чтобы спрятаться от всех. И вспоминаю.       — От кого — всех? — спросил ведьмак. — Кто — все?       — Они, — пожал плечами мальчик. — Они повсюду, но я точно помню, что они не настоящие. Вижу. Я пока что помню, кто я такой на самом деле. Осталось не так много незатронутых ими мест.       — Например, где?       — Тут, — ответил он, — и я не хочу отсюда уходить до тех пор, пока не придется этого сделать, снова.       Геральт задумчиво огляделся. Остатки здравого смысла Аваллак'ха были тут, в воспоминании из далекого детства. Нетронутое, не извращенное, чистое и дающее надежду, возможность хоть как-то осознаваться, удерживая частички разума. Но лишь пока что. И он не хотел покидать это место, уставший бороться и пытающийся сохранить крохи самого себя.       — Мне нужно увести тебя отсюда, — сказал Геральт, — твой разум рассыпался под влиянием проклятья. Но думаю, что я смогу тебе помочь.       — Как?       — Пока что, не уверен, — отозвался тот. — Но я думаю, что это возможно.       — Это тюрьма, незнакомец, — лицо мальчика было преисполнено грусти и печали. — Моя тюрьма.       Геральт устало прикрыл глаза и потуже затянул пояс из палантина, такого же белого, как и роба из простыни. Вряд ли в этом одеянии было бы удобно сражаться или бежать, но он надеялся, что им и не придется этого делать. Проклятье оставило на нем свою печать и больше не представляло непосредственной угрозы для его жизни, до тех пор, пока он не добрался бы до самых крайних границ. Опасность была впереди, он это чувствовал и без наставлений Гюнтера.       Он взял мальчишку на руки, не встретив никакого сопротивления. Лишь в прозрачно-голубых глазах отражалось какое-то усталое неодобрение, но ведьмак проигнорировал его. Он не знал, куда стоило идти дальше, поэтому решил доверится скудным знаниям, которые у того оставались.       — Что в этом доме? — спросил Геральт у мальчика. — Там кто-то есть?       — Это место болеет, оно ненастоящее, — ответил он. — Только двор не был тронут. Он — подлинный.       — Пойдём, — твердо сказал Геральт.       Они поднялись по сырой лестнице к дому, стены которого были увиты нежно-зеленым плющом. В свете горящих свечей и факелов он выглядел завораживающим, он был старым и хранил в себе немало воспоминаний. Геральта передернуло от этой метафизической тавтологии. Он коснулся рукой холодной металлической ручки и посмотрел на Кревана, слишком маленького для того, чтобы оказывать сопротивление. Он держался одной рукой за край простыни и кивал. Ведьмак потянул двери на себя и вошел внутрь.       Внутри просторного холла горели свечи, заливая все его пространство теплым светом. Двери негромко скрипнули и Геральт огляделся вокруг.       — Это твоё воспоминание? — спросил Геральт.       — Это не воспоминание, neen. Мечта о лучшем исходе, — отозвался тот. — Они впереди. Трапезничают, как и всегда. Жажда к настоящему.       Геральт покорно двинулся вперед, чувствуя, как грязные ступни холодит мраморный пол. Мальчик, сидящий у него на руках, даже не шевелился, в глазах отражался свет десятков зажжённых свечей и факелов, он молчал и смотрел вперед. Он выглядел измотанным и то было неудивительно: не сдаваться разумом такому проклятью было сложно и больше напоминало долгую осаду, на первый взгляд, неприступной крепости.       Они вошли в комнату и ведьмак замер. За столом сидели копии Знающего и возраст, и одеяния, у них были разными. Они занимались своими делами и словно не замечали вошедших, стоящих в дверном проеме. Геральт внимательно посмотрел на маленького Знающего и тот лишь вздохнул.       — Что это? — тихо спросил Геральт. — Это ты?       — Neen. Иллюзия, самообман. Пытаются казаться тем, чем они никогда не являлись. — ответил он, указывая на другую сторону столовой. — Там.       Ведьмак пошел вперед, проходя мимо всех тех, кто трапезничал за столом в полном молчании. Ему было тошно от этого зрелища, потому что он понимал, что то — снова были копии, порождённые проклятьем. Как и его, бегущие вслед за ним и давшие испить приторного нектара безумия, отягощённого тьмой. Пока что, они были вне поле его зрения, так и не обратив на себя внимания. Множественные Знающие, воплощение больного сознания того самого Аваллак'ха, его целого; все они неуклюже ерзали на резных стульях и смотрели в пустоту стеклянными глазами, похожими на бусины.       Геральт вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь, проходя в темную комнату. На полу, в дальнем конце кладовки, сидел юноша и слепо смотрел перед собой. С ним было что-то не так, но на первый взгляд нельзя было сказать, что именно так отталкивало в этом светловолосом юноше. Но он различил в нем отголосок разума.       — Hael, Crevan, — тихо сказал мальчик, и Геральт отпустил его на пол. — Glosse a me, deartháir, squaess me.ꜝ       Геральт услышал, как за дверью начали со скрипом отодвигаться стулья. Он быстро огляделся по сторонам и принялся двигать к двери коробки, не понимая, как это может спасти их от порождений разума. Юноша, сидящий напротив них, встал на ноги. Он подошел к мальчику и взял его на руки, заглядывая в лицо странному босоногому спутнику.       — Кто ты? — спросил ведьмак, удерживая своим весом коробки. — Назови себя!       Ставни окон хлопали, порождения предпринимали все больше усилий к тому, чтобы прорваться внутрь кладовой. Юноша повернулся на звук хлопающих ставней и коротко поклонился ведьмаку, удерживая на руках мальчика.       — Me ainm Crevan Espane aep Caomhan Macha, — гордо сказал он.       Раздался треск. Геральт отпрянул от дверей, хватая в руки доску и отходя назад. Порождения наступали, лезли сквозь щели и перетекали в безобразные формы, теряющие свой изначальный облик. Теперь меньше всего они напоминали Знающего, в той или иной степени. Лица их были обезображены и выглядели подобно оплавленному воску свечи, оставленной у печки. Ведьмак развернулся и схватил Кревана, отходя назад. Поблагодарив богов за то, что он оказался в пределах чужого разума, а не жестоких реалиях, он выругался и наобум сиганул в окно, крепко удерживая руками юного Знающего.

***

      Дорога была долгой, изнурительной и страшной. Геральту казалось, что прошла целая вечность с начала его скитаний вместе с Знающим по его страдающему разуму. Ему не приходилось переживать чужую жизнь — это его несказанно радовало; ему не хотелось рыться в чужом белье, это вызывало некоторое отвращение. Ему не хотелось знать никаких подробностей из жизни Знающего, то была частная жизнь и он не хотел иметь к ней никакого отношения. Он лишь заставал Кревана на разных этапах его жизни, в застывших сценах и помогал осознавать самого себя, воссоединяя в осколки в одно целое. По мере нахождения частей разума, Аваллак'х осознал, что от него требуется и начинал справляться со всем самостоятельно. Его разум креп и воспоминания постепенно возвращались. Геральту было горько видеть Цири тут, повзрослевшей и разительно изменившейся. Разум бережно хранил её образ и в те моменты, когда он заставал её в замерших сценах, его сердце болезненно сжималось.       Они не разговаривали по пути; они торопились и спешили выбраться из этого тупикового мира, поглощенного тьмой и их пребывание внутри этого лабиринта кошмаров становилось всё сложнее. Материя противилась здравому смыслу и оказывала противодействие, а они были вынуждены бежать от ужаса, который их преследовал.       Аваллак'х прочувствовал своё пробуждение очень остро. Многие вещи не давали ему покоя и пережив шок, который взбудоражил его, подобно разряду электричества, прошедший по телу, сорвался на бешеный темп, словно боясь опоздать. Он спешил и стремился к высвобождению, но прекрасно понимал, что самостоятельно выбраться из этого кромешного ада ему невозможно.       Они бежали вверх по уступу чудного леса. И Аваллак'х, и Геральт то и дело оглядывались назад, боясь увидеть за собой то, от чего они бежали. Последний осколок памяти был собран, но Знающий так и не смог вернуть власть над своим разумом, сколько бы не пытался этого сделать. Проклятье было сильнее и оно имело власть не только над телом, но и над всем, что таилось по другую сторону трепещущего ума.       За их спинами мир разрушался, обращаясь в бесформенную жидкость. Аваллак'х пытался удерживать мир от распада для того, чтобы сохранить себе память и сознание, не разлетевшись на тысячи осколков. Они убегали от того, что было заразным и искали те места, которые не были тронуты тенью тьмы. Даже внутри сознания вся эта борьба отнимала немало сил и Геральт лишь слепо верил в то, что Гюнтер успеет вовремя, до того, как их настигнет волна горячего безумия.       Впереди показалась фигура, хорошо знакомая ведьмаку. Внезапно, Аваллак'х закричал и упал на колени, впиваясь пальцами во влажную землю. Время, которое внутри сознания текло иначе, стало тягучим. Геральт медленно повернулся назад, чувствуя, как всё вокруг размывается и его болезненно стягивает горячими тисками. Мир рушился, он был горячим и память рассыпалась на мириады брызг. Он закричал и открыл глаза. Было жарко и душно, время остановилось в этом месте, но оно всё ещё хранило жар огня, который был недвижим. Ведьмак ошалело дергал головой, чувствуя, как крепко его удерживает горячая рука.       — Геральт! — рыкнуло существо и он снова провалился в бездну, которая распадалась и летела вниз, водной пылью и песком.       Dorchadas! Dorchadas duilleoga, deoch an medljika dorchadas!       Он снова распахнул глаза, полные ужаса. Тело Знающего претерпевало страшные метаморфозы, он кричал и бился, а рука крепко удерживала его голову. От него исходил чёрный дым, больше похожий на тяжелую грозовую тучу и вздымался над его головой. Геральт чувствовал боль, не похожую на физическую. Тьма все еще хватала его и он бессознательно вцепился ослабевшими пальцами в чёрное сухое запястье, чувствуя, как оно его обжигает.       A ghlacadh glacaim, amach an dorchadas! Thabhairt!       Он видел во тьме Аваллак'ха и тянулся к нему сквозь сгущающуюся тьму. Он лежал, согнувшись напополам и кричал, так, словно был младенцем. Пространство разрывалось и ведьмак упрямо шёл вперед, боясь потеряться в разуме, переживающего метаморфозы, он боялся, что потеряется внутри этого первозданного мрака.       Bheith saor! Ligean dorchádas! Ánda, Krevan! Ánda! Ánda! Ánda!       Время дало ход, загудело пламя и затрещали перекрытия. Дым стремительно затягивал всё вокруг, за воем огня слышались чужие крики. Геральт судорожно цеплялся пальцами за спасительную руку, крепко держащую его разгорячённую голову. Все его существо объял страх, он хрипло дышал, глядя по сторонам. Креван метался из стороны в сторону, но его держали мертвой хваткой.       Гюнтер сменил оболочку и вновь выглядел близким к человеку. Глаза его были желтыми, змеиные зрачки пристально смотрели за эльфским Знающим, который судорожно глотал дым. По его лицу струился пот, он пребывал в состоянии глубокого физического шока. Пальцы его царапали земляную насыпь в клетке и грязь забивалась под его ногти.       — Место, Аваллак'х! — властно сказал Гюнтер. — Назови его!       Знающий слепо смотрел перед собой.       — Grealghane!ꜝ— взревел тот, надавливая пальцами на его голову. — Отвечай!       — Oileán ceò!ꜝ — выкрикнул тот, сжавшись от боли.       Пальцы Знающего загорелись холодным светом. Гюнтер рванул их вперед, выпуская головы из рук. С треском обвалились перекрытия, вздымая снопы искр, летящих к самому потолку. Горящий тент опал на коробки, то, что не успело загореться, объял огонь. Он с жадностью пожирал все, что ему попадалось на пути: горела шерсть так и не спасённых из клеток тварей, горели цветастые одежды и афиши. Пламя охватило всё и на месте шапито, к утру, грозилось остаться только пепелище.       Клетка, раскалившаяся докрасна от жара, была пуста.