Сomfortably numb

— Что значит, я остаюсь здесь? — переспрашивает Джаг. От неприятного предчувствия по спине бежит холодок. Джагу скоро исполнится двенадцать и он только что вышел из исправительного центра для несовершеннолетних, где пробыл два месяца. Никто не встретил его у ворот и Джагхеду пришлось добираться на казенном автобусе. Но дома ждал большой сюрприз — вывернутые шкафы, разбросанная по комнатам одежда и мать, запихивающая в чемодан то, что попадется под руку. — Мы с Мармеладкой уезжаем к бабушке в Орегон. — Хорошо, у меня все вещи уже собраны, — Джаг кивает на рюкзак за спиной. Мать замирает, сжимая в руках плюшевого зайца Мармеладки. — Нет, ты остаешься здесь, мы уезжаем вдвоем, — она подходит ближе, как-то неловко проводя рукой по взлохмаченным волосам Джага. Он отстраняется, настороженно глядя на мать. — Ты поймешь, когда вырастешь. Твой отец… он подавляет меня. Я сама не своя и чувствую, как тону в этом дерьме, Джагги. Я не могу позволить утонуть и Мармеладке тоже. — Но как же я?! — кричит Джаг, не выдерживая. Мать вздыхает, как ни в чем не бывало возвращаясь к несобранному чемодану. — Я хочу забыть твоего отца. Выжечь из памяти. А ты… ты слишком похож на него, Джагги, посмотри на себя! — мать тычет в него рукой — многочисленные браслеты на ее запястье мелодично звенят. — Еще и эта история с поджогом! Раньше я надеялась, что ты вырастешь другим, но, как известно, яблоко от яблони! Она качает головой с таким видом, будто на жизни Джагхеда давно поставлен жирный крест. — Я не поджигал школу! Я просто… — Джаг запинается. Просто бойскауты рассказывали всем и каждому о своем кемпинге в лесу и посиделках у огромного костра. В глубине души Джаг им завидовал — ему тоже хотелось быть частью чего-то, большой команды. Разводить дурацкие пионерские костры и петь глупые песни. Вот только его «моральный облик» не соответствовал принципам бойскаутинга — за Джагом с первого класса закрепился образ неблагополучного. Все знали, кто его родители, и мамаши других детей запрещали своим правильным, холеным чадам общаться с угрюмым мальчиком в странной шапке. В тот день его опять отмутузил Мик — показывал своим дружкам, как нужно делать рычаг локтя, чуть не сломав Джагхеду руку. Боль была такой острой, что у Джага против воли выступили слезы на глазах. Довольно ржущий, даже скорее похрюкивающий как свинья, Мик с дружками бросили его в пыли за школой. Зло вытирая слезы онемевшей от боли рукой, Джаг подобрал выпавшие из рюкзака тетрадки и запихал обратно. А потом заметил валяющуюся в траве коробку спичек — видимо, выронил кто-то из банды Мика, пока тащили его сюда. Джагхед точно не помнит, что именно сподвигло его на решение развести скаутский костер у стен школы. Хотел убедиться, что для этого совсем необязательно быть скаутом? Или и правда хотел спалить до основания ривердейловскую начальную школу? Но Джаг точно не хотел никому навредить, упорно разжигая сухие ветки, которые никак не желали гореть — пришлось сначала спалить пару тетрадок. Когда пламя перекинулось на пожухшую осеннюю траву и кусты, он продолжал стоять на месте, тупо глядя на маленькие язычки пламени, шустро перескакивающие с травинки на травинку. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы на дым не обратил внимание сторож — Джагхеда поймали на месте преступления. Мать захлопывает крышку чемодана, берет на руки Мармеладку. Джагхед сглатывает подступивший к горлу ком. — Мама, пожалуйста, — говорит он еле слышно. Она замирает в дверях, оглядываясь. Какое-то мгновение Джагу кажется, что она передумала. — Прости, сынок, — но мать быстро отворачивается и выходит, громко захлопывая за собой дверь. Джагхед остается один.