По-магловски

Когда Гермиона резко дернулась и открыла глаза, в шею неприятно стрельнуло, словно током. Девушка подняла тяжелую голову со стола и проморгалась, пытаясь сфокусировать зрение. Часы, мерно щелкающие стрелкой в углу, показывали семь вечера. Значит, рабочий день уже закончился. Странно, раньше она никогда не засыпала на работе. Надо сказать, ощущения не из приятных: все тело затекло, словно стало деревянным. Впрочем, сама виновата, не стоило так долго засиживаться за учебниками. Ей ведь и не семнадцать уже, организм хочет получить свою дозу сна. Хотя книги не только были интересными, но и вызывали приступ ностальгии – как же давно она это изучала! На столе как всегда творился творческий бедлам: открытые папки, заметки самой себе, стопки документов. Гермиона вытерла рот ладонью, с отвращением рассматривая закапанные слюной документы, и механически открыла папку, на которой чуть раньше спала. Надо же, заснула прямо на бумагах касающихся комиссии по условиям трудоустройства домашних эльфов – единственной её инициативы воплощенной в реальность. Гермиона посидела немного, приходя в себя. Потом снова перевела взгляд на документы, почти магловские - министерство переходило от пергамента на обычную бумагу. Сонный мозг не сразу донёс до неё нужную мысль: у комиссии отбирали финансирование! Да как они могли! Как они посмели! Гермиона взметнулась со стула, прошлась несколько раз по кабинету, порываясь бежать, лететь, найти идиота-начальника, где бы он не был, и шмякнуть его пару раз об стол головой, только чтобы выбить из этой головы всю дурь и скотство. Потом так же резко села, оглушенная новостью. Стул под ней противно заскрипел. Боже, ну что же она за дура! Ну как же она не поняла, что тут ей покоя не будет, что работать не дадут. Не оценят! Идиотка! Реформаторша! Выскочка! Сама виновата… Гермиона закусила губу, уговаривая себя не разреветься. Но щеки всё равно вмиг оказались подозрительно мокрыми. Никого она уже не найдет. И никто ей с этим не поможет. Ни сейчас, ни потом. И теперь она может пойти со своим проектом в одно небезызвестное место, потому как всем плевать с высокой башни на ее прогрессивные идеи. Одобрили ведь всего год назад, с таким бюджетом, что она одна и работала только на полставки, а теперь снова отобрали финансирование. Просто так никто бы это отменять не стал, и это значило – всё, конец! Кажется, её карьера только что покатилась клубкопухам под хвост. Только что была куратором и главой проекта, а теперь - рядовая сотрудница, полная бесперспективность! Господи, ну как же это бессмысленно! Как же глупо! Что она вообще здесь делает? Сизифов труд - вот что значат все её потуги для того места. В министерстве она никто! Истерика всё набирала обороты, и девушка даже всхлипнула несколько раз, не в силах подавить её. Папка полетела в стену, рассыпая своё содержимое по кабинету. Как же она оказалась здесь? Зачем она здесь? А ведь… в Хогвартсе ей нравилось учиться. Поначалу тяжело-то не было: маленькой Гермионой и всем её существом завладел интерес, ведь это так увлекательно стать героиней сказки - магия её очаровала. Маглорожденная, она не успевала восхититься одними возможностями волшебства, как тут же узнавала о новых. Глотала книгу за книгой, каждое правило мира волшебников принимала за аксиому, каждое мнение за истину… пока однажды эти мнения не начали непримиримо противоречить друг другу. Тогда она поняла, что магия вовсе не сказочна, а люди везде одинаковы. У неё был потенциал, сама Макгонагалл - нынешняя директор Хогвартса - говорила ей это, ещё когда Гермиона была курсе на третьем. Гермионе всё давалось одинаково легко, всё было одинаково интересно: трансфигурация, чары, зельеварение, руны… Только от этой ровности без яркого таланта, без ярого рвения к чему-то, толку было не особенно много - ибо не было цели. А сила без точки опоры не сдвинет ничего. Она становилась старше, раз от раза начиная подмечать многое: отсутствие новых нечистокровных фамилий среди книжных авторов, несправедливые законы, круговую поруку. Оказалось, что без связей, на голом таланте и упорстве, не часто взбирались наверх. И она без поддержки, без репутации семьи, без денег, по-настоящему больших денег, да ещё и со своими принципами, была мало востребована. Как будто она оказалась иностранкой в недружелюбной стране. Вот из этого всего на перекрестке излишних способностей и малых возможностей, родилась её цель: она решила, что защитит себя и по возможности всех вокруг. Словно маленький львенок, рыцарь в сияющих доспехах, она яростно стремилась к справедливости, и в школе, и потом. Только один в поле - не воин. После смерти Волдеморта что-то должно было измениться. Вся эта война, смерти, жертвы, разрушенная школа. Кошмар, который не выветривался из головы часами, стоило лишь краем мысли зацепить эти воспоминания. После того, что случилось, ничего уже не должно было оставаться по-прежнему, что-то должно было измениться к лучшему. И поменялось. Но лишь на некоторое время. То, что произошло в магическом мире, словно было её личной трагедией. Трагедией Гарри Поттера. Трагедией Андромеды Тонкс и малыша Тедди. Трагедией тех, кто пострадал, но не трагедией тех, кому было всё равно. Серые полчища вцепившихся в свои места, угождающих любой власти нейтралов, которые не пострадали, которым выгодно, чтобы магический мир оставался прежним: Ларкин, Майлз, десятки других. Да и с чего им меняться… Гермиона пришла на эту должность, не зная, где окажется и как ей будет тяжело, после того, как маглорожденная она утерла нос многим своими подростковыми геройствами. Просто в тот момент это была единственная альтернатива для её единственной страсти – спасать других. Пойти бы работать в Мунго, да только руки у неё от вида крови начинали дрожать, а по ночам снилось такое, что впору лечь на соседнюю койку с Локхартом и одеялом прикрыться, чтобы не нашли. Вот она и оказалась здесь. Хотелось бы сказать, что за свои заслуги, но нет, вопрос тоже был решен через связи и протекцию – помог Гарри. Сама по себе героиня детской войны, как оказалось, не стоит и кната ломаного. Место, как показал опыт, от Мунго сильно и не отличалось, и снова, как и в своем воображении, она была вовсе не на месте врача. По крайней мере, сделать она могла не больше, чем иной пациент психушки в свой буйный период: побесноваться, поорать, предложить что-то, для врачей несуразное. И плевать, что вопли эти от безысходности, и плевать, что чертовы эльфы вымирают пачками – без родов, без контроля, без источников. Поначалу она билась. Выдвигала проекты один за другим. Горела энтузиазмом, пустив под откос свою личную жизнь в угоду работе. Домой уходила только спать, а бывало и вовсе не уходила, трансфигурируя из отчетов неудобную узкую софу. И не добилась ни-че-го. Нейтралам на всё плевать. Как и до войны. И теперь её в самый мозг внезапно поразила мысль: может всё это глупости? Может она не оттуда начала? Или это и вовсе не было её призванием? А в чём тогда её призвание? Кто она? Она не знала. Но внезапно почувствовала себя волномеркой в огромном пруду или крохотной песчинкой в линии морского прибоя. И та магия, которую она видела, понимала, использовала, это лишь капля в бесконечном океане, а та жизнь, которую она распланировала – ничто, сокрушаемое одной единственной бумажонкой. Тысячи миллиардов возможностей и секретов перед ней, а она сидит в этом пыльном кабинете, мучимая иллюзорным долгом, даже не перед кем-то, а перед самой собой. И всё это глу-по-сти. Глубина того разговора двухмесячной давности начала доходить только сейчас. Фред был прав. Кажется, она начала ломать спину о свои долги. А ведь она подсознательно начала спасаться от всего этого бумажного болота: учебники, Фред. Мучительно медленно, даже бессознательно просчитывать пути отступления, пути спасения, пока что-то в её положении, в её ощущении мира выдает фальшивую ноту, словно предчувствие беды. Она бы так и пялилась в пустоту, мигая зарёванным отупелым взглядом в темноту, понимая, что мир её, если не рухнул который раз за этот год, то пустил трещины по всем швам, но взгляд зацепился за записку. Она лежала чуть в стороне, прямо возле органайзера с пером: «Хочу завтра забрать тебя после работы. Это свидание. Отказы не принимаю. Фред». Обычное письмо, Фред уже не первый раз присылал ей что-то подобное своей сипухой: маленький конвертик, на котором обычно пара легоньких чар, неадекватно реагирующих только, если письмо откроет кто-то кроме адресата. Чары механически рассеиваются, когда письмо оказывается в руках получателя - забавная придумка близнецов, которой и пользовались-то только они. И всё было бы хорошо, только она совершенно не помнила, чтобы открывала это письмо. Быстро. Одним рывком она подскочила как ужаленная со стула, едва его не опрокинув. Обошла свой стол, словно на нем копошился клубок змей. Шарахнула мощным запирающим в дверь, хотя и оно от бомбарды не спасало. Девушка сжала виски, пытаясь вспомнить весь предыдущий день перед этим. Вот она пришла на работу, начала разбирать отчеты, выпила кофе, несколько минут краем уха послушала недовольство коллег, просматривая бумаги. А потом словно нырнула в молоко. Засыпать на рабочем месте – вовсе не в её характере. Хотя такое бывало и раньше. Дважды или трижды. Тогда она подумала, что от переутомления. Бывало ведь, что она и на ночь в офисе оставалась, да. Гермиона схватила мантию с вешалки и спешно принялась её натягивать. На столе оставались папки с неразобранными документами. Не важно, не важно. В голове сумятица гораздо большего размера. Зачем? Кому понадобилось сделать с ней это? Кому теперь доверять? Черт! Черт! Самое главное: что теперь делать? Доказывать, что на неё наслали заклинaние? Тогда к кому идти? К вышестоящему начальству в аврорат, к невыразимцам? По логике, если что-то случилось, что-то действительно достойное обливиэйта, она конечно же первым делом пошла к начальнику. Он хотя бы понимал, чем они тут в отделе занимаются, а не считал их парочкой неудачниц просиживающих штаны. Именно поэтому она не была уверена, что это не он её так приложил. В аврорате её пошлют к черту ввиду целого списка критериев, начиная от того, что она просто ничего не докажет без улик, а какие улики и улики чего, если даже в думосбросе она ничего не покажет – нечего. Кроме того, секретарши ещё и слушок ей в след пустят, и через пару часов о случившемся будут знать все этажи. Невыразимцы сделают то же самое, и ей повезет, если заклинанием в спину не пальнут. Они ещё помнили, кто набедокурил пять лет назад в их отделе. Кажется, там кого-то тогда даже уволили после их рандеву с пожирателями. Думай, Гермиона, у тебя в голове всегда были мозги, а не котел бурлящей любви! На секунду её взгляд остановился на столе с запиской. Фред! Уизли! Гарри! Ну конечно, Гарри, как она сразу не подумала! Стоит ли оставить самой себе записку? На всякий случай, вдруг они снова посмеют. Если и да, то только такую, чтоб никто не догадался… Секунды хватило на размышление. Она быстро нацарапала на листике для заметок «Родители. Австралия». Стоун как раз однажды видела у неё на столе буклеты, которые вручили ей родители, когда отправлялись в отпуск: надеялись, что она махнет с ними. Но теперь они вернулись, мама даже звонила и делилась впечатлениями. Гермиона, случись что, рано или поздно она догадается, что это записка не об их путешествии. Открыть дверь оказалось сложнее, чем закрыть. Дрожащей рукой она собрала документы, заснула их себе в сумку – потом просмотрит - и, наложив запирающие чары на кабинет, почти сорвалась на бег. Гермиона вышла из лифта в атриум настолько неспешно, насколько ей позволяли натянутые струнами нервы. Обычно она отправлялась домой на метро, но не сейчас, а ещё лучше не домой (трансгрессия на крыльцо - опасное занятие, учитывая, что рабочий день заканчивается, там сейчас маглов полный двор, а в подъезде ещё есть несколько темных лестничных пролётов). Три прыжка трансгрессии. Сначала в самый центр толпы, как они когда–то сделали с мальчиками, потом в лес, затем снова в Лондон. Все в течении минуты, чтобы уж точно не отследили. Она рванула в единственное место, куда могла точно прийти с подобной проблемой – на Гриммо. Тарабанить кулаком было почти больно, и Гермиона пару раз пнула дверь ногой, дожидаясь пока ей откроют. Ей уже начало казаться, что зря она пришла, но тут Гарри отворил дверь. Перекошенные очки и взъерошено-возбужденный вид указывали на то, что она оторвала его от достаточно увлекательного занятия, но сейчас было не до этого. – Кому там по голове… Гермиона? Что случилось? – В меня кто-то швырнул Обливиэйтом, – выпалила она ему прямо в лицо. Поттер сразу же напрягся, сгреб её за руку и втянул в дом. – Кто? Когда? – Не знаю. Сегодня. На работе. – О Мерлин, во что ты влезла? – обеспокоенная Джинни стояла прямо по центру прихожей. – Не знаю. Ничего не помню. – Стой, Гермиона, – Гарри с тревогой посмотрел на её закушенную губу и бегающий взволнованный взгляд, кажется, начиная понимать, что из них двоих сейчас именно он лучше готов к критической ситуации. – Пойдем-ка в гостиную, расскажи по порядку, что случилось. В доме пахло ремонтом, Гермиона знала, что Гарри и Джинни переделывают третий этаж. Впрочем, с первым они справились на диво удачно. Светлые обои под старину и мебель в тон совершенно преображали мрачный ранее особняк, делая его если не милым, то явно жилым. Портрета Вальбурги в прихожей тоже не было. Кажется, Гарри от него так и не избавился, но сумел каким-то чудом перевесить в другое место. – Нечего рассказывать, – Гермиона присела на диван, лицо её выдавало крайнюю степень расстройства. – Я совсем ничего не помню. – Откуда ты тогда взяла, что тебе кто-то стер память? – нахмурился её лучший друг. – Вот, – Джинни отошла на секунду в сторону кухни, и притащила ей чашку, в которой болталось разбавленное успокоительное. Гермиона выдохнула, хлопнула одним махом содержимое чашки, и принялась пересказывать последние полчаса. Рассказ вышел удивительно коротким: – Пришла на работу. Листала отчеты. Потом ничего не помню. Очнулась в семь вечера. Сначала подумала, что заснула прямо за столом, такое несколько раз уже было. Потом проморгалась, – Гермиона секунду поколебалась, но всё же не стала рассказывать о своей истерике. – Увидела на столе письмо. Открытое. С чарами-блокираторами, что близнецы лепят везде куда попало. Но я-то его не открывала! Да даже не помню чтобы прикасалась. Рядом присела Джинни, обнимая взволнованную Гермиону одной рукой. Гарри же остался на ногах, Гермиона помнила, что в движении ему всегда легче думалось. – Постой-постой. Это с теми самыми, что не дают читать письмо никому кроме адресата? – уточнил Гарри. – Да. – Тебе что, Фред пишет? – ахнула Джинни. – Как давно? О чём? – Солнышко, сейчас не до этого, – оборвал её Гарри. – Потом посплетничаете. Скажи, а ты не могла всё же как-то случайно… – Письмо лежало открытым под одной из папок. Ни как я его получала, ни как распечатывала, а особенно как вынимала из конверта, я не помню. – Вот что, Гермиона, мне это начинает не нравиться. Завтра мы с тобой пойдем в аврорат, а там… – И что мы им скажем? Что мне на работе стирают память? Гарри, ты свою-то реакцию помнишь? В прошлый раз ты сказал, что я схожу с ума, и мои эльфы безобидны, а отдел не самый главный в министерстве. – Когда он это сказал? – снова вклинилась Джинни. – На прошлой неделе. Ты была на тренировке, – отвлекся на секунду Гарри. – Гермиона, я ведь даже расследовать толком ничего не могу. Мало того, что я не аврор, так за несанкционированное стирание памяти и штраф галеонов пять, это не криминал, так, мелкий проступок. Гармиона чуть не схватилась за голову. – Нет. Я не пойду в аврорат! Как ты не поймешь, Гарри, даже если я хоть кого-то смогу убедить, что не брежу, у стен в министерстве есть уши. Через час максимум министерское сарафанное радио разнесет слухи по всем кабинетам. – Ладно, – сказал он медленно. – И что ты предлагаешь? Гермиона растерянно подняла взгляд на лучшего друга. Нет, так просто в аврорат она пойти не могла. Связи, утечка информации, вечное кумовство. С этим всем за последние два года она познакомилась не понаслышке, а уж наелась так, что просто тошнило. – Не знаю. Пока не знаю. То есть у меня по-прежнему нет доказательств. Даже, черт возьми, того, что на меня воздействовали обливиацией никак не выявишь. – Может отменить попробовать? – Как? О Господи, Гарри. Это же материал второго курса! Память мне может вернуть или легалимент высшего разряда, в Англии таких нет даже среди невыразимцев, или сам стиратель. – Прекрати истерить! Ты и вовсе ведешь себя как первокурсница. Просто сядь и подумай. Кому это нужно? – Я не знаю. – Гермиона! – Я не знаю. – Ну хоть подозрения есть? – Тогда весь мой отдел с начальником во главе. – Не густо. За что тебе могли стереть память? – Узнала что-то лишнее. Она перебрасывались с Гарри словами, словно играли в пинг-понг, только азарт у парня был немного злой, словно он вел допрос, где она была главной обвиняемой. – Что? Подумай, что такого могло попасть тебе в руки, чтобы тебе так просто играючи стерли память? – Не знаю. Я уже говорила тебе: то цифры не те, то папки с документами пропадут. Всё. Больше ничего. – Может проблема как раз в документах! Ты не пробовала покопаться? – Пробовала. На своей памяти не нашла ничего. Знаю только то, что тебе сказала… – Постой, Гермиона, – вклинилась Джинни, – а почему твой таинственный злоумышленник не стер тебе память про вашу с Гарри встречу? Ведь проще же, чтобы ты забыла абсолютно все, включая и ваш разговор… – Понятия не имею… бред какой-то. Может, понадеялся, что я не пойму, что мне стёрли память сейчас? Или побоялся, что Гарри задаст мне вопрос об этом, а я не смогу ответить? – Как-то это… слишком надумано? Может просто прошляпили? – Может быть… – Давай-ка ты останешься у нас. Я постелю тебе в гостевой, – тихо сказала Джинни. Гермиона хотела запротестовать, а потом ей в голову снова пришли мысли о двух темных лестничных пролетах подъезда. Медленно, будто самой себе, кивнула. Кажется, успокоительное начинало действовать. Гарри подождал, пока Джинни выйдет, а потом сказал: – Зря ты сегодня пришла, – промолвил, застыв у каминной полки. – Мне, по-твоему, стоило тянуть резину? – вспыхнула Гермиона. – Нет. Но так топорно тоже не надо было. А вдруг за тобой следили… это ведь не от егерей убегать. А так ты могла навести след. – Гарри Джеймс Поттер! Я одна. Как бы я справилась, вздумай кто на меня напасть? Гарри вдруг вспыхнул, растрепал волосы, потому кивнул: – Да, ты права. Никак. Он пораженно замолчал, думая, что вообще можно сделать в подобной ситуации. – Ну и вляпалась ты. В самых добрых наших с тобой традициях, – серьезное выражение лица плохо сочеталось с красной помадой Джинни у него на скуле, но шутить по этому поводу не хотелось совсем. – Давай так, Гермиона. Я поговорю со своим куратором. Завтра. Ты на работу не ходи. Отговорись… не знаю, больной головой или семейными проблемами. Попытаюсь выбить тебе маячок. Надеюсь, что он мне поверит. Ничего экстраординарного, но случись что – хоть на помощь позвать сможешь. – Ну где вы там? – послышался голос Джинни. – Мы сейчас. Маячки обычно дают самим аврорам, поэтому если мне его дадут, то это будет нарушением всех инструкций. Но… если подшаманить и настроить на себя. Там не сильно то сложный принцип. – Узнай поподробней, я думаю… я попытаюсь справиться, – сказала она тихо, чувствуя, как все её существо клонит в сон. Джинни явно подлила к успокоительному снотворного. Гарри посмотрел на её измученное лицо, устало прикрытые глаза, вздохнул и проговорил, смотря на неё: – Давай-ка в кровать, Гермиона. Об остальном поговорим завтра. Он подтолкнул её к лестнице, а сам остался внизу, такой хмурый, словно ему вновь пришлось решать загадки, ценой которых было существование всей страны. На втором этаже в гостевой комнате (единственной, не считая спальни, где тоже был доделан ремонт) её ждала лучшая подруга. – Как ты? – спросила Джинни. – Не очень, – вздохнула в ответ Гермиона. – Мерзкое ощущение, когда магия, которую ты так любишь, направлена против тебя. Хочу спать. – Оу. Понимаю. Ну тогда… я пойду. И я там тебе футболку Гарри оставила, в мою все равно не влезешь, а в его хоть поспишь нормально. Спокойной ночи. Вопи, если что. – Хорошо, спасибо Джинни. Спокойной. Как только Джинни прикрыла за собой дверь, Гермиона устало села на кровать. Сумка всё ещё оттягивала плечо, а она сама оставалась в мантии и рабочих туфлях на шпильке. Нелепый вид, ничего не скажешь. Потерла глаза, на пальцах осталась тушь. Ах да, она же плакала! Прошлась с таким лицом по атриуму, явилась сюда, надо же! Впрочем, содержимое её сумки позволяло вытворить и не такое! Карьера под хвост! А ей теперь и всё равно, хотя утешение слабее некуда. Наоборот, хотелось ещё немножко пореветь, хотя и по другому поводу, но глаза были совершенно сухими. Будто механически Гермиона вылезла из теплой мантии, стянула туфли, чулки, юбку, блузку, лифчик. Натянула футболку, приятно пахнущую свежим бельем. Нужно было, наверное, умыться, только сил не хватало, отделалась очищающим. Она легла на кровать, взмахом палочки потушила свет и провалилась в сон, будто в омут.