Путь Стража

После той ночи в лагере Мэй вернулась в Нью-Йорк сама не своя. Тар настаивал на том, чтобы отвезти ее к «Теням огня», но королева наотрез отказалась. Конечно, страх снова угодить в руки бойцов Киора не покидал ее, но сильнее этого она боялась поддаться панике. Ей казалось, если она сейчас спрячется за чьи-то спины, то уже никогда не сможет выйти оттуда. Она не хотела превратиться в параноика, боящегося собственной тени, каким стал Греус. Каждый день, превозмогая страх, королева садилась за руль прокатного мерседеса (ее «БМВ», фигурировавший в той ужасной погоне, полиция забрала в качестве улики на время расследования) и приезжала на работу, проводила встречи и посещала фитнес, но ее не оставляло ощущение, что за ней следят. Киор вряд ли бы решился на второе похищение, когда первое с таким треском провалилось, но он, как опытный стратег, собирал информацию и готовился сделать новый ход. Какой именно – Мэй не знала, но чувствовала, что на этот раз военачальник продумает все варианты и не допустит оплошностей. Однако королева не рассчитала свои силы: запаса смелости ей хватило на три дня, которые она прожила в нестерпимом напряжении и бессоннице. В конце концов она устала вздрагивать от каждого шороха и выискивать взглядом парней Киора и сдалась. «Тени огня» приняли ее просьбу о помощи без оговорок, если не сказать – с радостью. Для охраны королевы был выделен отряд из четырех бойцов, командовал которыми дракон с говорящим именем Гранит. Несмотря на такое звучное имя, внешность он имел весьма располагающую, почти мальчишескую. Скуластость и некоторую квадратность лица сглаживали ровные брови, которые плавными линиями чуть поднимались от переносицы, проходили по контуру надбровных дуг и так же плавно опускались к вискам. А еще у Гранита были слегка опущены уголки глаз, и поэтому, когда он улыбался, то становился похож на ребенка. А улыбался Гранит часто. Он, несомненно, знал о своем обаянии, поэтому не стеснялся применять его. Однако в отличие от обольстителей, с которыми Мэй частенько имела дела в своей сфере, Гранит ни от кого не ждал ответной реакции. Он безвозмездно дарил окружающим (в основном, конечно, девушкам) свои улыбки, подмигивания и изящные изгибы бровей. Поначалу королева была сбита с толку такой внешностью дракона, которому должна была доверить свою жизнь, однако несколько дней спустя убедилась в том, как обманчива может быть наружность. Гранит сразу расставил приоритеты: его команда не мозолит королеве глаза и ни в чем ее не ограничивает. То есть Мэй должна была жить своей обычной жизнью с тем лишь условием, что будет сообщать обо всех своих маршрутах и встречах командиру телохранителей заранее. Впрочем, работы у парней намечалось немного: измотанная трехдневной борьбой со страхом, королева по максимуму сократила число встреч и поездок, ограничиваясь маршрутом дом–работа–дом. Гранит тоже сдержал свое обещание: его воинов королева не видела, но буквально кожей ощущала их незримое присутствие. А в том, что это присутствие не выдумано, она убедилась в первый же день, когда направлялась в конференц-зал, где должно было пройти собрание акционеров компании. Путь пролегал через многолюдный холл, и едва Мэй приблизилась к нему, как рядом из ниоткуда возник молодой человек. С виду обычный: в джинсах и голубой футболке, с ноутбуком под мышкой, – он шел рядом с ней, разговаривая по телефону, как шел бы любой другой человек. Но Мэй заметила, как зорко он стреляет глазами по хаотично передвигающимся сотрудникам здания, готовый в любой момент предотвратить опасность. Из холла изогнутая лестница вела прямо к дверям конференц-зала, но едва Мэй шагнула на первую ступеньку, как парень в голубой футболке пропал из виду, словно растворился в воздухе. Несмотря на то, что такое необычное поведение не вписывалось в привычное понятие телохранителей, Мэй чувствовала себя более защищенной, нежели при постоянном присутствии парней в темных костюмах и с наушником рации. С одной стороны, бойцы Гранита не мозолили ей глаза и тем самым не напоминали каждую секунду о том, что она в опасности, с другой – Мэй точно знала, что они рядом и придут на помощь. Нанятая охрана, конечно, успокаивала, но ночью, когда Мэй оставалась одна, приходило тянущее чувство тревоги и неотвратимой беды. Королева связывала это чувство с Таром и его диверсией. Ей с самого начала казалось, что затея с заражением воды на Куантико ни к чему хорошему не приведет. И чувство это усилилось после того, как Страж потребовал посвятить в это дело Арсента Лафайета. Сказал, что это станет подстраховкой для королевы: – Если у нас все сорвется, то эта папка станет твоим единственным алиби. Скажешь, что я тебе угрожал и следил за каждым твоим шагом, и потому ты не могла открыто обратиться за помощью. Вот и подкинула своему референту папку с нашими планами, чтобы он сдал нас. – Я не уверена, что такое алиби спасет меня, – сопротивлялась королева. – К тому же если Арсент пойдет в полицию, Киору быстро доложат об этом, и он примет меры против вас. – Он не успеет. Твой референт трусливый малый и несколько дней будет раздумывать, как поступить с папкой, – усмехнулся Тар. – Даже если он и отнесет документы в полицию, то к тому времени, как информация дойдет до Киора, мы уже свершим то, что задумали. Тогда уверенный тон Тара успокоил королеву. В самом деле, Страж ведь не дурак и не глупый мальчишка, который будет обострять ситуацию ради бравады. Он прекрасно понимает, что его затея очень серьезная и что она, возможно, станет последней точкой в жизни парней из его отряда. Да он и не походил на драконов, которые любят рисковать понапрасну. Возможно, Тар прав, и Лафайет окажется трусом и вообще никуда не отнесет покинутую папку. Тогда и у королевы не будет алиби. Но случилось то, чего она не ожидала: Киор слишком быстро узнал о планах Тара. И сразу же нанес удар, не гнушаясь радикальными мерами. А значит и операция Стража была под угрозой срыва. И сообщить ему о том, что Киор готов к нападению, никак невозможно. Мэй хотела и одновременно не хотела, чтобы нападение на Куантико прошло успешно. В случае удачи страну, да и мир в целом, ждали большие перемены – волна, которая унесет множество жизней. Мэй понимала, что у нее не будет выбора – придется возглавить ту силу, что выступит против Греуса, который, конечно, без боя власть не отдаст. Думая об этом, королева мысленно уже оплакивала погибших – не только солдат, которые, собственно, для того и рождены, чтобы в решающий момент отдать свою жизнь за спасение рода. Она оплакивала детей, женщин, стариков, которых сметет этот огненный вихрь. Королева понимала, что даже если у Тара получится открыть врата и впустить в этот мир грандов, лиги не станут бездействовать. Их армия зеленых драконов, их кровожадное человечество ополчится против драконов в считанные дни. О том, какие кровопролитные и жестокие войны могут вести люди, королева знала не понаслышке. И она с содроганием представляла себе масштабы надвигающейся войны. С другой стороны, провал операции Тара будет означать лишь одно: он и все парни из его команды погибли. Смерть этих драконов пугала королеву сильнее смертей невинных детей и слабых женщин. Она вспоминала каре-зеленые глаза Стража, его улыбку, его шутки и то, как он обнимал ее в том затхлом домике – и понимала, что не сможет пережить такую потерю. Пусть войны, смерти, разруха и голод – лишь бы знать, что ОН жив. Увы, ни воины-невидимки Гранита, ни бурная деятельность, ни затворничество не могли избавить королеву от этих тягостных мыслей, и она, измученная, уже не могла найти себе места. Однажды ночью она просто оделась и спустилась к машине. Но едва открыла ее дверцу, как рядом из ниоткуда материализовался Гранит. – Не спится? – с улыбкой поинтересовался он. Мэй растерялась, не зная, что ответить. По договору она должна была сообщить об этой поездке, даже если мысль о таковой пришла спонтанно. – Я просто… не знаю даже куда… – призналась она, опустив голову. – Невыносимо сидеть дома. Гранит изогнул свою красивую бровь и понимающе кивнул. «Сейчас начнет выспрашивать, что случилось, и хочу ли я поговорить об этом», – сердито подумала Мэй, но телохранитель неожиданно предложил: – Садись. Я знаю одно место. – Только не в бар! – поморщилась королева. – Это не бар, – Гранит деликатно отодвинул ее и сел за руль. Мэй ничего не оставалось, как сесть рядом на пассажирское сидение. Была у нее, правда, малодушная мысль вовсе отказаться от поездки, но возвращаться в пустую квартиру не хотелось до тошноты. Гранит привез ее в порт. Бросив машину между полуразвалившимся кирпичным сараем и бетонным забором, он решительно направился вдоль береговой линии. Очень скоро бетонный забор сменился листовым железом, и Гранит, без труда отогнув край одного из пролетов, пригласил королеву пролезть внутрь. Они оказались внутри закрытой территории, заваленной строительным мусором, добрались до контейнерного парка, несколько минут шли по коридорам лабиринта, петляя между взгроможденными друг на друга контейнерами, и в итоге вышли к погрузочной площадке. Даже такому дилетанту в судовом деле, как Мэй, было ясно, что площадка давно заброшена. Здание конторы стояло без света, окна были выбиты, кругом валялись проржавевшие детали, рассохшиеся катушки для кабеля, а позади всего этого возвышался такой же брошенный портальный кран. Рельсы, на которых он стоял, сровнялись с землей, а сам гигант напоминал покинутого сородичами жирафа, который в надежде вытягивает голову в сторону залива, словно ожидая, что за ним вернутся. Мэй долго протестовала, когда Гранит предложил ей забраться в кабину крана, правда, в итоге сдалась под напором его обаятельной улыбки. Он протянул ей по-мужски широкую ладонь, так не похожую на ладонь Тара – гибкую, с длинными пальцами, – и королева вложила в нее свою руку. Гранит слегка приобнял ее за плечи – и они тут же оказались в кабине крана. Эта телепортация не походила на ту, что использовал Тар. У него она больше напоминала прыжок через пропасть: толчок, свободный полет и приземление, не всегда мягкое и приятное. Гранит же делал это плавно, словно не он несся через пространство, а оно само сменяло декорации вокруг него. На верхотуре был ветер, хотя кабина находилась лишь на середине вертикали крана. Порывы влажного воздуха врывались сюда сквозь разбитые стекла, неприятно шевелили волосы, дергали за одежду, холодили кожу. – Зачем мы здесь? – Мэй, поежившись, оглядывала покрытую пылью панель приборов, кресло и рычаги. – Здесь проходят особые потоки. Ты сама скоро почувствуешь. – Что за потоки? – Не знаю. Только они уносят все, что кипит в душе. И хорошее, и плохое. Вымывают, будто сильная струя воды. – И хорошее и плохое? – эхом повторила Мэй. – Ну… – Гранит смущенно потупился. – Когда тебе хорошо, ты не ищешь избавления. А вот когда плохо… – Я не чувствую никаких потоков, кроме ветра, – королева снова поежилась. – Надо подняться выше, – дракон кивнул на матчу крана, поскрипывающую на ветру. – С ума сошел! Там метров шестьдесят, не меньше! – Восемьдесят два, – Гранит снова улыбнулся. – Но я буду рядом. Ничего не бойся. Мэй, конечно, боялась. Если тут, в кабине, ветер неприятно бьет в лицо, то что будет там, на стреле? Раскачивающаяся железная конструкция, потрепанная дождями и ветром – выдержит ли она? Как туда ползти? Мэй живо представила, как, вцепившись в железную балку, уже не сможет разжать руки по доброй воле. Так они и будут торчать там – она, парализованная страхом, и улыбающийся Гранит, который будет ее уговаривать отцепиться и взять его за руку. Но она понимала, что дело тут не в том, что окрыленный доверием королевы, юный воин решил выпендриться перед ней. Гранит не походил ни на хвастуна, ни на тщеславного карьериста, готового на любую авантюру ради повышения собственного рейтинга. В том, что он привез королеву сюда, она видела его желание помочь. Он доверился ей, открыл свое заветное место, где сам, видимо, любит проводить время, когда ему плохо на душе. Пренебрегать такой степенью доверия Мэй просто не имела права. – Поклянись, что никому не расскажешь, как я визжала от страха, – в ответ улыбнулась она. – Ты не будешь визжать, – заверил ее Гранит. Лезть на мачту крана, цепляясь за железные балки, не пришлось. Гранит, все так же чуть приобняв королеву, мягко перенес ее в самое перекрестье мачты и стрелы, где стальные тросы, натянутые катушками, звенели, как струны огромной бас-гитары. Ухватившись за шершавую стойку с облупившейся краской, Мэй вдруг почувствовала, как тревога на самом деле уходит. И порывы ветра уже не кажутся пугающими, а раскачивание мачты даже успокаивает. – Ну как? – тихо спросил Гранит, словно боясь напугать спутницу. – Нормально, – выдохнула Мэй и огляделась. Высота была не такая уж большая, чтобы с уверенностью сказать «весь город как на ладони». Но вид с крана открывался фантастический. Огни прибрежной зоны напоминали застывших ровным строем светляков. А вот огни судов, неспешно рассекающих залив, и бакенов походили на бродящие огоньки на болотах. Одни двигаются плавно, другие снуют, третьи то появляются, то исчезают, мигают условленными сигналами. Мэй закрыла глаза, чувствуя, как растворяется тревога и появляется в душе уверенность в том, что все закончился быстро и благополучно. Уже не пугали напрасные жертвы и не верилось в смерть Седрика, Аттилы и Тара. Это стало их тайным ритуалом – каждую ночь забираться на кран. Они бросали машину, шли через контейнерный парк, потом Гранит переносил королеву сначала в кабину, а потом и на мачту крана. Говорил, что важен именно такой порядок, чтобы разум успел подготовиться к восприятию потоков. Мэй верила ему: парень знал, о чем говорит. На мачте они поудобнее усаживались на ржавые балки и молча созерцали картину ночного города или порта столько, сколько было нужно, чтобы унять тревогу. А потом Мэй возвращалась домой и засыпала как младенец. В третью вылазку Мэй уже совсем освоилась на мачте крана, и молчания ей стало недостаточно. Хотелось побольше узнать о Граните, но она не представляла, как начать разговор. Очевидно, если она спросит его в лоб, он отделается сухой информацией или сведет все в шутку. Нужен был особый подход, и королева начала издалека. – Мы третью ночь уже проводим тут, днем ты тоже опекаешь меня. Ты вообще спишь? – Меня отучили спать давным-давно, – с улыбкой ответил Гранит. – Кто отучил? – упавшим голосом спросила Мэй. – Самые лучшие учителя на земле – боль и страх. Когда я попал в Гвардейскую школу, мне было пять, а моему брату семь лет. Самый подходящий возраст для воспитания воина, – Гранит замолчал, и Мэй ругала себя, что затронула такую неприятную тему для своего телохранителя. – Прости, я… я не знала, что можно отучить организм от того, что ему жизненно необходимо. Вот и ляпнула. – Видимо, сон не так уж необходим, если организм научился обходиться без него. Эту паузу Мэй не решалась прервать. Пару минут они молчали, но королева чувствовала, что Гранит хочет сказать что-то еще, поэтому просто ждала. Пусть сам решится, не надо его подталкивать. – Все происходит постепенно, в три этапа. И хоть первый – самый длительный, не он самый страшный. К боли привыкаешь, а к страху привыкнуть нельзя, – Гранит прерывисто вздохнул. – Хотя поначалу это испытание кажется непреодолимым. Когда ты ложишься спать, а просыпаешься от того, что крепкие дядьки в черных масках хватают тебя, сонного, за что попало – за руки, за ноги, за волосы – и волокут куда-то. Как правило, в комнату с таким тусклым освещением, что от него двоится в глазах. У них всегда на вооружении были прутья. Мы называли их гадюками. Это была резиновая палка толщиной с палец взрослого человека – упругая, но не жесткая. От удара гадюкой не оставалось ссадин, редко лопалась кожа, но тело болело просто невыносимо. А еще на конце прута был раздвоенный электрод, напоминающий язык змеи, а в рукоятке – батарея. Иногда надзиратели не били нас, а просто прикасались электродом к телу и подавали ток. Но бывало, что тебя притаскивали в комнату с ванной, наполненной водой, и окунали туда головой до тех пор, пока ты не нахлебаешься ее до одури. Потом до судорог, до рвоты выкашливаешь воду. И когда тебе кажется, что ты наконец-то продышался, тебя снова опускают головой в ванну. Такое могло повторяться каждую ночь, а могло – с перерывами. Ложась спать, ты не знал, придут за тобой сегодня или нет. А если придут, то что с тобой сделают – подвесят вниз головой и оставят так, пока ты не потеряешь сознание, или заставят корчиться на полу от электрических разрядов. И ты начинаешь бояться спать, ты сидишь всю ночь на кровати, прижав подушку к груди, и ждешь. Но пока ты бодрствуешь, к тебе не приходят. И ты держишься из последних сил одну ночь, вторую, третью. А потом тело берет свое – и ты засыпаешь. И кошмар повторяется снова. Многие пытались хитростью преодолеть этот этап. Например, мой брат научился спать с открытыми глазами и шевелить при этом губами, как будто бы в молитве. Кто-то выработал феноменальную чуткость и просыпался до того, как к нему в комнату входили люди в масках. Были даже такие, кто научился спать на ходу и бродил по комнате в полудреме. Но все уловки рано или поздно раскрывались, и хитреца наказывали с особой жестокостью. И вот после нескольких месяцев такой пытки тело усваивает правило: спать по ночам плохо. И уже как ты ни пытайся – даже задремать ночью не получается. Сна ни в одном глазу. Зато днем… Иногда днем засыпаешь, сам того не замечая. Однажды я обедал в столовой, ел суп – и вдруг бац! Ударился башкой о стол. Мозг просто вырубился – и я уснул. И вот тогда-то начинается второй этап – самый страшный во всех отношениях. Каждое утро тебе делают укол. Он почти безболезненный и не причиняет никаких неудобств, кроме одного: едва ты погрузишься в сон, как на тебя обрушиваются самые жуткие кошмары. Настолько жуткие, что некоторые дети писались от страха, а у одного мальчика даже сердце остановилось. Я не знаю, чего я больше боялся: своих кошмаров или кошмаров своих друзей. Очень больно видеть, как твой брат, который еще минуту назад сидел и разговаривал с тобой, вдруг начинает орать, срывая голос, кататься по полу и никак не может проснуться, а проснувшись, не может вспомнить, что его напугало. Все, что остается в памяти – это первобытный страх, от которого кровь стынет в жилах. Я сам так просыпался – в слезах, с неуемной дрожью в руках и с угасающим желанием спрятаться, скрыться, убежать, уползти от того, что напугало меня до истерики. Этот этап короче предыдущего, потому что детское тело очень быстро учится. За месяц-два тебя отучают спать и днем. И начинается третий этап. Тебя до отвала кормят тварями. Измученный бессонницей, болью и страхом, организм с жадностью поглощает добычу, вытягивая из нее намного больше, чем способен обычный дракон. Лишенное естественного отдыха, тело научается восстанавливать силы с помощью пищи – и желание спать пропадает. Я не сплю уже семнадцать лет, я даже забыл, что такое видеть сны. Гранит прерывисто вздохнул и замолчал. Королева сжала его ладонь своей: – Я не знала, что ты был в Гвардейской школе… – Мой отец – кузнец-инженер. Он помогал разработать систему потайных ходов в резиденции Греуса. Когда работа была закончена, король бросил его в тюрьму, а нас с братом забрали в Гвардейскую школу. Семь с половиной лет мы провели там, пока наш отец не сбежал из заключения. Детей, чьи родители устраивали побеги или другим образом нарушали приговор короля, казнили. В школе было два вида казни: курсанту вводили какой-то раствор на основе олия, и он умирал в мучительной агонии несколько часов. Но так казнили только старших детей, потому что младшие слишком быстро отдавали концы. Их просто забивали до смерти гадюками. Все казни снимались на видео, и запись отправлялась родителям. Даже если их местонахождение оставалось неизвестным, солдаты находили способ доставить весточку родителям – через их знакомых, родственников, посредством «сарафанного радио». Нас с братом спасло то, что во время отцовского побега мы находились не в учебном корпусе, а в выездном лагере на учениях. За нами приехал черно-красный фургон, нас в присутствии других курсантов объявили предателями и зачитали приговор. Потом надели наручники и посадили в машину. Я помню, что мне было очень страшно. В фургоне я подполз к брату, прижался к нему, а он все шептал: «Не бойся, Гран, я с тобой. Я всегда с тобой», – Гранит запрокинул голову, видимо, боролся с нахлынувшими эмоциями. – Если бы не Джака, нас бы казнили. Джака отбил нас у конвоя и доставил в лагерь. Я помню, как фургон сначала остановился, потом вдруг рванул с бешеной скоростью, вихляя и подскакивая на кочках. Нас с братом мотало, бросало от стены к стене. Я думал, что мы падаем, катимся в пропасть. А потом машина снова встала, и конвоиры, которые ехали с нами, прикрылись нами, как щитом. Но в это время в кузов стал поступать голубой газ, и мы все потеряли сознание. Очнулся я на траве. Какой-то бородатый мужик склонился надо мной. Руки и ноги у меня стали словно резиновые, я с трудом мог шевелить ими. А бородач улыбнулся: – Поживешь еще, парень! – и похлопал меня по щеке. Так я понял, что мы спасены. Меня отнесли в машину, где уже сидел мой брат. Он коряво обнял меня негнущейся рукой, и я привалился к его плечу. В лагере нас тут же положили под капельницы, чтобы снять все последствия сонного газа. И тогда к нам пришел отец… – Гранит сделал паузу, как будто решал, стоит ли рассказывать дальше. Мэй сильнее сжала его руку и ощутила, как он ответил ей тем же. – Знаешь, нас семь лет учили, что наш отец ничтожество, предатель, гнида. Нам всем внушали это каждый день – ненависть к родителям. И я ненавидел его. Все семь с половиной лет я ненавидел его и желал ему смерти, если он еще жив. Даже когда отец зашел в палатку полевого госпиталя, я все еще хотел накинуться на него с кулаками и задушить. Я был слишком слаб, чтобы сделать это, но желал этого всем сердцем. Отец подошел к нам и радостно воскликнул: «Вот они, мои моторчики!»… Он всегда звал нас с братом моторчиками. И я вдруг не выдержал и зарыдал, как пятилетний ребенок. А отец гладил меня по голове и приговаривал: «Ничего, Гранитка, это ничего… бывает…» Вся ненависть куда-то испарилась, словно и не было ее эти семь лет. Словно мы с отцом только вчера расстались. – Настоящая любовь не покидает нас никогда, – Мэй украдкой бросила взгляд на Гранита и заметила, что в его глазах блестят слезы. – Прости меня… – За что? – тот удивленно изогнул брови, повернувшись к ней всем корпусом. – За то, что допустила это перемирие. Я пятнадцать лет назад уже могла претендовать на трон, но не стала этого делать. Не обязательно было бы устраивать революцию, возможно, удалось бы убедить народ провести референдум. Но я слишком боялась перемен и ответственности. Я думала: все приспособились – зачем что-то менять? Конечно, я знала о том, как обходится Греус с лучшими воинами, кузнецами, колдунами. Я слышала о пытках, которые он учиняет, и о том, что отбирает детей у родителей. Но я себя убеждала, что я слишком слаба, чтобы помешать этому, что не настал еще нужный момент. Я стольких драконов заставила страдать. В том числе и вас с братом. – Но мы-то живы, – ободрительно улыбнулся Гранит. – У нас все хорошо. Брат сейчас вместе в Джакой занимается похищением детей из Гвардейской школы, перехватывает их на этапах, отбивает у конвоя. За десять лет они сделали немало, и, думаю, немало еще сделают. А я сначала занимался обучением рекрутов, используя приемлемые методы Гвардейской школы. Теперь у меня своей отряд невидимок. Мы освоили новый вид ведение боя и слежения и рады применить все наше умение тебе на пользу. – Спасибо! – Мэй прижалась щекой к прохладному от ветра плечу Гранита. Он, тронутый таким внезапным проявлением чувств, по-братски улыбнулся.