Косячный

Имидж и влияние в обществе были для слизеринцев не всем, но очень многим. Конечно, большинство стереотипов о холодности и чопорности учеников этого факультета развеивалось в прах, стоило только познакомиться поближе, но власть здесь решала многое. Они удивительно балансировали на тончайшей грани между состояниями "мне нужно держать лицо все время, я не должен показывать своих эмоций" и "мне наплевать на то, что обо мне подумают". Арсений Попов, являясь старостой, исключением не был. Разве ж он нагрубил этому странному парнишке? Даже не материл. К тому же, на что он вообще надеялся, если знал, что так ужасно летает? А ведь он еще и гриффиндорец. Прав был Серый: узнают - засмеют ещё, и авторитет старосты испарится, как дымок от огня под одним из засаленных медных котлов. Так он пытался себя убедить... Что ж. Крайне раздражающее, но весьма упрямое чувство вины преследовало Попова повсюду. За завтраком он сонно и немного растерянно буравил взглядом светловолосую макушку за столом Гриффиндора, на занятиях задумчиво смотрел сквозь лист исписанного пергамента, вспоминая его серо-зелёные сияющие глаза, за обедом снова искал взглядом, вспоминая неловкие движения худых рук во время работы, а уж что он видел, смыкая перед сном веки, даже вспоминать стыдно. Арсений с досады поджёг чей-то рюкзак, когда узнал, что наказание Антона формально окончено. Он надеялся что-то прояснить, когда они останутся наедине, но - что? Слизеринец много раз представлял себе этот момент, видя перед мысленным взором и приоткрытые пухлые губы, и обиженный взгляд чистых глаз, и нахмуренные брови, и хотел было что-то сказать - а сказать-то и нечего, кроме банального "извини". Да за что вообще извиняться-то? Внутренний голос он намеренно затыкал. Возможно, можно было бы вдоволь подумать об этом на совмещенных с гриффиндорцами парах по зельеварению, но, как назло, профессор неожиданно сильно заболел, и Антона он мог видеть только в Главном Зале во время обедов. Кажется, весь Хогвартс был против их примирения. - Это глупо, Арс, - недовольно пробурчал Серёжа, услышав его предположение. - Серьёзно? Верить в судьбу? Твоя судьба - быть мудаком, выходит. Я думаю, Хогвартс со мной согласен. - друг, не обращая внимания на недовольный взгляд Арсения, снова откусил от своего бутерброда. - Если бы ты встретил вдруг Выручай-комнату, там в центре тупо стояла бы бутылка яда. Смекаешь? Конечно, подобные дружеские беседы протекали у них часто. Несмотря на все свое отрицательное отношение к поведению старосты, Матвиенко продолжал с ним общаться. Иногда Арсений косился на то, как болтают во время обеда Шастун и Позов, и задумывался: они тоже так разговаривают? А потом видел, как нежно улыбается Антон, как смущенно он морщит нос, когда когтевранец подкалывает его, и понимал: нет, ни хрена подобного. Может, он и правда был слишком груб. - Ну, и что вы будете делать? - спросил Дима, подперев подбородок кулаком и косо придвинувшись за партой к Шастуну с видом заправской сплетницы. Бровями только не поигрывал да не улыбался хитро-хитро, как только он один во всём Хогвартсе умеет. Антон слишком резко дёрнул плечом, волнуясь. Знать бы ещё самому. - Ничего. И никаких "нас" точно уж нет. - Ты говоришь, как драматичная героиня из старого фильма, - вздохнул Позов, становясь чуточку более серьёзным. Он рассеянно вертел в пальцах длинное перо, задумавшись. - Я же вижу, что ты всё равно по нему с ума сходишь. Гриффиндорец только потёр заспанные глаза, не зная, что ответить - все возражения встали комом в горле, ибо мудрый друг как всегда был прав. Пусть ранимому Антону было ужасно стыдно - слышать о себе в такой формулировке, - но это была правда. Его собственные чувства к Попову, которые сохранились даже после такой обиды, здорово били по самооценке юноши. Умом он понимал, что реальная жизнь очень многим отличается от любовных фильмов и романов, но сердцем все равно ждал хотя бы извинений. Просто попросить прощения за резкость и грубость - ну разве сложно? За вечные насмешки над своим "даром" вспарывать носом метлы землю Антон успел привыкнуть к этому за годы обучения в Хогвартсе, но совсем другое дело - получить такое от человека, который ну уж очень сильно нравится. - Может, тебе стоит хотя бы отомстить, - протянул Дима, продолжая вертеть перо. Антон нахмурился. - Каким это образом можно отомстить, блин, старосте? Старосте грёбаного Слизерина, позвольте заметить. - Пожалуйся Павлику, - Позов поскрёб подбородок с таким шуршанием, что Антон поморщился. - Что он заставлял тебя... Ну, не знаю... Воображение Шастуна разыгралось не на шутку, поэтому ему пришлось резко выпрямиться и придвинуться ближе к столу. В этот момент в класс зашёл профессор, и на его возню никто не обратил внимания. Антону только осталось молиться, чтобы его щеки перестали напоминать герб его факультета. - ...лизать ботинки до блеска, - вслух рассуждал Дима, бормоча себе под нос. Друг подозрительно покосился на него. Нельзя было понять, шутит он или нет. - Хватит, - решительно оборвал Шастун, и Дима, чуть вздрогнув, словно вышел из транса, повернувшись к нему. - Не собираюсь я ему мстить, понятно? Точка. Он может отправиться со своей метлой и своим чёртовым значком куда подальше. Профессор вяло махнул палочкой, и мел шустро заскрёб по доске. - Продолжим тему прошлого занятия. Итак, Непростительное заклятие - ... - ...Арсений Попов, - шёпотом закончил Шастун, низко склонившись над своим пергаментом. Впервые за долгие три недели это случилось в одном из коридоров во время обеда. Часть когтевранцев и часть слизеринцев обсуждали подготовленные к дополнительным занятиям доклады, и каждый желающий, проходивший по случайности в том же месте, невольно знакомился с содержимым работ. Кто-то останавливался, чтобы послушать, кто-то безразлично проходил мимо, и именно в этот момент Хогвартс решил соединить в этой точке двух людей, которые боялись даже смотреть друг на друга. Арсений только-только начинал читать свой доклад, ни капли не нервничая перед публикой (перед кем здесь было переживать? Даже профессоров не было, только сонные когтевранцы, похожие на сов, да умники со Слизерина) и находясь в полной уверенности того, что его работа оказалась лучше многих других. Ожидаемая высокая оценка его труду всегда баюкала ни с чем не сравнимое самолюбие Попова, а значит, на какое-то время отвлекала его от мыслей о Шастуне. - ...таким образом, общество построено на чёткой иерархии, в которой так называемые высшие всегда правят низшими. Эта система сложилась еще с древних вре... Спокойная улыбка Арсения сползла с его красивого лица, как безжалостно смытая краска. Среди внимательно слушавших его он увидел бледное лицо с пухлыми капризными губами и блестящими серо-зелёными глазами. Антон стоял в толпе и выделялся даже не ростом. Староста просто чувствовал его, как резкий порыв ветра, как неожиданный импульс извне. Глаза Антона были широко раскрыты, губы, кажется, дрожали, а руки крепко сжаты в кулаки. Читать было трудно, но Арсений п р и к а з а л себе продолжить. - ...с древних времён. Благородные расы и богатые люди правили людьми более низкого происхождения и социального положения в обществе... Глаза Антона заблестели еще больше, и Арсений запоздало понял, что это слёзы. Он так горько-обиженно усмехнулся, что Попов окончательно принял на себя весь удар свалившейся на него вины, будто взорвалась огромная дамба, удерживающая это чувство. Кажется, задрожали руки, колени... Он растерянно заморгал, ощущая, как во рту пересохло, и пытался подавить в себе желание кинуться к этому наивному мальчишке, извиниться, крепко прижать к себе, утешить... Но поздно - Антон, резко развернувшись, зашагал прочь, слишком торопливо вздёрнув на плечо рюкзак. Слизеринец едва не рванул за ним со всех ног и тяжело задышал, моргая еще быстрее. Сопротивляться было трудно. Прав был Серый, подумалось ему как-то отстраненно. Мудак еще тот. Внимательно наблюдавший за этим Павел Алексеевич, которого никто не замечал в толпе учеников из-за его моложавого вида, задумчиво потёр острый подбородок, щурясь на лицо Арсения и удаляющуюся спину Антона. В голове мужчины проворно завертелись шестерёнки, и он, кивнув самому себе, решительно удалился и исчез в толпе так же незаметно, как и появился.