Косячный

- Дурацкая идея, - всё больше бледнея, панически прошептал Антон. - Дурацкая идея... - Не ссы, - отмахнулся Серёжа, чуть размешав мерцающую жидкость в стакане. - Всё будет нормально. - Мы всё рассчитали, - успокаивающе улыбнулся Позов, погладив дрожащего друга по мягким волосам. - Немного выпьешь - и вуаля: красные щёки, лёгкое головокружение. Я тебе говорю, этой штукой можно провести даже Арса. Матвиенко уже поднёс стакан ко рту Антона, но в последнюю секунду гриффиндорец замотал головой с глазами, по величине напомнившими блюдца, и крепко стиснул губы. Дима начал терять терпение, поэтому, грозно сверкнув линзами очков, многозначительно нахмурился: - Шастун, я кому сказал! Не переживай так сильно, слышишь? Даже если что-то пойдёт не так, мы с Серёжей будем примерно рядом и исправим ситуацию. Ну? Слышишь? - Хватит ломаться-то, - хмыкнул в свою очередь Матвиенко. - Чутка выпьешь, притворишься бухим и посмотрим, как этот змеиный петушара себя поведёт. Ну? Это стопудовый способ проверить. Две пары глаз пытливо уставились на Антона, и тому пришлось поверить в неизбежность происходящего. Поэтому он всё-таки приоткрыл рот, разрешая влить в себя пол-стакана сияющей жидкости. На вкус она оказалась горько-солёной, и блондин сильно поморщился, как маленький ребёнок. Дима поглядел на него с искренним беспокойством: - Ну? Как себя чувствуешь? Антон посмотрел на него жалобно-жалобно, вцепившись в край димкиного свитера. - Невкусная... - Тьфу, - выругался Матвиенко, выпрямляясь. - Напугал уже. Пошли. Позов порывисто обнял трясущегося уже от волнения гриффиндорца и поспешно удалился вместе с Матвиенко в неизвестном направлении. По крайней мере, так казалось брошенному и до смерти напуганному Шастуну: на самом деле парни ходили неподалёку. Антон медленно опустился по стенке на пол. Зелье начало давать эффект: у него так закружилась голова, что особенно корчить пьяного даже не придётся. И так шатает и даже подташнивает. Но тошниться при великом Попове? Да ни за что! На его беду, недавно Дима вычитал из какой-то книги (ему надо ограничить доступ в библиотеку, серьёзно!), что предстать перед любимым человеком в самом неприятном виде - лучшая проверка чувств. А Шастуну надоело находиться на перепутье, Шастун хотел знать правду, и вот теперь Шастун оказался на холодном сыром полу рядом с подземельем, ожидая, как староста Слизерина скоро пройдёт мимо, совершая обход, который входит в его обязанности. Антон откинул голову, почувствовав затылком холодный камень стены, и, прикрыв глаза, уставился в нависший над ним потолок. Когда это всё успело с ним случиться? Как бы он не пытался отрицать, неизбежное уже произошло: он влюбился. Причём влюбился так, что только и оставалось, что сброситься с Астрономической башни. Разбиться бы в лепёшку, чтобы никогда уже не думать о слизеринце и не мечтать впустую. Ему захотелось сжаться в комочек и захныкать, жалея себя, но времени на это уже не было: в коридоре раздались знакомые быстрые шаги, и юноша развалился, мгновенно притворившись пьяным. К чему это вообще приведёт? Напряжение сковало его так, что даже притвориться стоило ему большого труда. Когда он наконец заставил себя выглядеть вяло, понял, что сердце в груди просто заходится лихорадочным стуком, как сумасшедшее. Страх сковал внутренности тут же, как Арсений появился в проходе. Он на мгновение застыл, судя по тому, как замерли шаги; Антон этого не видел. Он тут же уставился в стену напротив максимально расфокусированным взглядом, расслабил челюсть так, что губы приоткрылись. Уши снова загорелись, когда Попов торопливо зашагал прямо к нему, стремительно приближаясь. - Антон? Ты что тут делаешь? - У'ди, - лениво пробормотал Шастун, артистично заваливаясь набок. Зелье дало эффект, и он пьяно икнул, оперевшись на пол на локти. - Господи, - насмешливо фыркнул Арсений, и сердце снова болезненно сжалось. Он сейчас?... Блондин был готов к чему угодно. К смеху, к издевательствам, к тому, что староста тут же побежит рассказывать друзьям, сдаст учителям... Но вместо всего этого Попов опустился рядом на корточки и очень аккуратно коснулся ладонью вспотевшего лба Антона. Шастун на мгновение умер от резкого взрыва внутри и заалел ещё больше; стало так жарко, что ему показалось, будто камень вокруг начнёт плавиться, как под дыханием дракона. Он с трудом разлепил веки, стараясь не выходить из образа, и увидел, что Арсений ласково-ласково улыбается, глядя на него своими изумительно-голубыми глазами. На пылающие щёки легли крепкие ладони, и Шастун нервно облизнул губы, не зная, куда себя деть: мир сузился до одного слизеринца. - Горе луковое, и что с тобой делать? Ты с хрена ли так нажрался? Антон понял, что голос у него сейчас слишком дрожит от волнения, чтобы он мог убедительно отвечать, поэтому вяло отмахнулся, как делают пьяные, и снова попытался завалиться набок. Сильные руки Попова тут же подхватили его, и душа чувствительного гриффиндорца ёкнула так, что отозвалась во всём теле. - Нет-нет-нет, - снисходительно мягко хихикнул Арсений, - Здесь ты у нас не останешься. Ну-ка пойдём со мной. Придётся тебе поднапрячься. Слизеринец чуть привстал, поддерживая Антона, и тому даже не пришлось изображать - колени тряслись в самом настоящем виде. Попов был слишком, слишком близко, так, что Шастун мог чувствовать, как он пахнет, какая у него твёрдая грудь и холодная кожа. "Как у змеи," - неожиданно подумал он и пьяно захихикал. Так они и двинулись по коридору. Арсений полуобнимал Антона, и последнему казалось, что он уже попал в рай за все свои прегрешения. Ссылаясь на то, что он бухой, как никогда, он позволил себе полностью опереться на сильного брюнета и теперь шёл, путаясь в ногах, как и полагается малолетним алкоголикам. Ощущать руку Попова на своей талии было блаженством. - Ты меня просто поражаешь, - шёпотом признался Арсений, и Антон весь напрягся, обращаясь в слух. Он даже затаил дыхание, опасаясь пропустить хоть одно лишнее слово. - То хулиганишь так, что тебе наказание назначают, то ведёшь себя, как безобидная ромашка, то ужираешься в хлам... "Ромашка". Шастун воспринял это как нереальный комплимент, ноги снова подкосились и он чуть не рухнул на пол, но слизеринец успел его поддержать. В следующую секунду умирающего Антона подхватили ещё крепче. "Ромашка", - невольно расплылся он в широкой улыбке. - Что ж тебя заставило так напиться? - продолжил он бормотать вслух, и Шастун снова прислушался. Сердце стучало так, что он боялся, что его услышит Попов. "У змей нет ушей", - мелькнуло в голове, и он снова хихикнул. Вроде только притворяется, а сам реально как пьяный... - Хотя, знаешь, - вдруг кивнул Арсений, продолжая говорить очень негромко, но отчётливо - особенно для изнывающего Шастуна, - Я знаю. Кажется, я тебя понимаю. Тяжело не пить, да? Ну, когда в жизни не очень. Девушки нет, на факультете далеко не самый первый, в любимом деле вообще полный неудачник, на самом деле, так и жизнь проходит, вот и остаётся только бухать... Ноги подогнулись в последний раз. - Без обид, конечно, - тихо рассмеялся Попов, - Но лучше бы я сожрал килограмм орешков Берти Боттс со вкусом рвоты, чем был бы таким, как ты... В следующее мгновение Антон резко выпрямился, напрочь позабыв о том, что строил из себя пьянчугу. Его глаза так ярко сверкали обидой, что ещё ничего не понимающий Попов застыл на месте с раскрытыми руками, которыми только пару секунд назад поддерживал Шастуна. Даже рот приоткрыл. От обиды всё внутри громко взвыло, и Антон не смог сдержать слёз: они тут же брызнули по щекам, челюсть задрожала от сдерживаемых рыданий, и он с силой пихнул Арсения в плечо. Злость придала ему силы, и слизеринец отлетел к противоположной стене, всё ещё хлопая ресницами. - Пошёл ты! - тонко вскрикнул гриффиндорец и, развернувшись, стремительно удрал прочь по коридору, стараясь убежать как можно дальше и от отсыревших подземелий, и от своего величайшего позора, и от своего горького разочарования. Ему было наплевать, что теперь Попов понял, что это всё был обман. Антон чувствовал себя так, словно в спину вонзили десяток ядовитых клыков василиска и теперь с наслаждением их прокручивают, пронзая все внутренности и заставляя юношу истекать кровью. Не выдержав, он разревелся в голос, пролетая всё дальше и дальше в полутьме клятых подземных коридоров и погружаясь в угольную черноту боли всё глубже и глубже.