Моя любовь начинается с буквы F...

Слава несколько минут просто пялится в потолок, даже не пытаясь привести себя в порядок, а потом закрывает лицо руками, глубоко вдыхая, и считает до десяти. Трудно. Очень, блять, трудно. 'Гена не сделает хуже'? Да, конечно. Какой же Слава наивный, раз поверил в это. У Гены всегда хватит фантазии, чтобы сделать намного хуже. Из комнаты Слава выходит только спустя какое-то время - тогда, когда Фарафонов уже точно должен был уйти. Скуривает дотлевающий косяк и возвращается в прежний круг - нужно сделать вид, что все отлично. Не съебывать же ему снова без предупреждения, как в прошлый раз. К утру, когда большая часть людей уже начинает расходиться, Карелин узнает у кого-то, в какой именно гостинице остановился Гена. Он сам понятия не имеет, зачем это делает. Он убеждает себя, что не собирается заявляться к нему на порог, хотя бы потому, что сам все это время прятался от любого упоминания о Гене. И это слишком похоже на болезненную зависимость - если Карелин позволит себе это сделать, он проебет окончательно и бесповоротно. Слава возвращается домой, беспрерывно мысленно повторяя про себя адрес - конечно, не для того, чтобы использовать его по назначению, вовсе нет. Вообще, было бы просто отлично, если бы Гена уехал до конца сегодняшнего дня. И уехал куда подальше.

***

Гена думает, что неплохо бы свалить из Питера как можно скорее. Нет, то есть, ему всегда нравился Питер - нравились уютные улицы и вымощенные камнями мосты, нравилась старинная архитектура, нравилось ощущение особой исторической романтичности этого города. Всё это всегда нравилось Гене - всегда нравилось, но только не сейчас. Вот Москва - его город. В Москве... легче. Москва - город грехов, город больших иллюзий, больших надежд, которые, к счастью, Гену не раздавили, как это обычно происходит, а неожиданно воплотились в реальность. В Москве нет времени на чувства. Москва - вечно бурлящий, варящийся в собственном соку, серый, но быстрый и энергичный город. В Питере же есть место мечтам. В Питере можно вырваться за пределы узеньких улиц и вечно мокрых то ли от дождя, то ли от снега мостовых, за пределы прочных кирпичных стен и блестящих крыш зданий - воспарить куда высоко-высоко над землей, под самые облака, в реальности при этом по-прежнему оставаясь в одной из стареньких питерских квартир, шумных гостиниц или домов с парадными. В Питере можно по-настоящему дышать. И, оказывается, Гене от этого страшно. Он собирает вещи заранее - чтобы вернуться сюда только вечером и не задержаться здесь ни одной лишней минуты - и уходит решать запланированные на сегодня дела. Когда он возвращается в гостиницу, электронные часы на прикроватной тумбочке показывают восемь тридцать. Билет на самолет у него куплен на одиннадцать. Гена подходит к панорамному окну - он всегда останавливается в этой гостинице именно из-за окон - и смотрит на улицу. Уже темно и светят фонари. Гена открывает одно из окон нараспашку и встает очень близко к оконной раме. Суицидникам наверняка бы понравилось - идеальное место для самоубийства. Город весь как на ладони - пятнадцатый этаж. Стоит только сделать шаг - и ты уже не будешь существовать в этом лишенном смысла мире. Не будешь больше ходить по этой земле, не будешь наматывать воздушные круги в самолетах в турах по разным городам. Не будешь писать раунды на баттлы и новые треки, снимать клипы, продавать мерч фанатам, которым не в кого больше будет верить. Не будешь пачкать своей биографией жизни других людей. Не будешь причинять никому боль. Больше никому не причинишь боль... Гена вспоминает тот самый вечер. Синие, испуганные глаза напротив. Честные, открытые, детские, доверчивые. Как он мог? А вот мог. Гена всегда мог. Холодный декабрьский ветер продирает его бренное тело, стоящее в проеме окна, насквозь - и Гену передергивает. Интересно, если бы он сейчас спрыгнул, что бы тогда стало? О его самоубийстве написали бы куча репортеров из желтой прессы и интернет-изданий. Ну и 'Рифмы и Панчи' - всенепременно. Выразили бы множество соболезнований, написали бы целый ворох постов "Рики F RIP". Возможно, даже немного поплакали бы. А что потом? Ни одно горе не длится вечно. Потом они бы забыли. Зато в синих глазах маленького мальчика с огромной душой и грязными аморальными панчами больше не было бы печали. Или Гена в первый раз ошибается? В голове вновь проносится картина того вечера, и он прикрывает глаза, расправляет руки, словно распятый на кресте Иисус и позволяет новому потоку холодного ветра окутать его со всех сторон. Вот же он - настоящий и открытый всему миру Гена Фарафонов, но видимый в эту минуту лишь для бущующего ветра на высоте пятнадцати этажей. Хочется подойти к краю рамы поближе. И еще немного... На ощупь, с закрытыми глазами. Еще чуть-чуть...