Моя любовь начинается с буквы F...

Он не знает, с какой целью настойчиво ищет ту самую гостиницу. Он не знает, что будет делать, если Гена окажется ещё там. Ему просто кажется, что Фарафонов все равно не удивится, а больше ничего и не выйдет. Никто его уже не сломает - ломать больше нечего. Слава замечает распахнутое настежь окно, когда уже подходит к высотному зданию со двора. В груди что-то неприятно шевелится. Пятнадцатый этаж. Судя по планировке, это нужный номер. Нет, Гена не суицидник, это точно не он. Это не в его стиле. Да и зачем ему? Он никогда бы не... Нет. Может, Гена уже давно выселился - и это было бы просто прекрасно - а окно распахнула какая-нибудь сумасшедшая горничная. Но Слава отчего-то всё равно чувствует непреодолимую тревогу. Он ненавидит себя в эту минуту - повторяет, как заученную мантру, что Гене он нахуй не сдался со всеми своими переживаниями, что если уж Фарафонов решил ебнуться с пятнадцатого этажа - скатертью ему дорога, что он точно не оценит невесть откуда взявшихся альтруистических мотивов в поведении Карелина. Ненавидит - но всё равно не может себя остановить, когда с силой толкает огромную входную дверь в здание. На ресепшене на него смотрят как минимум настороженно, когда он молнией пролетает к лифту и судорожно жмёт кнопку вызова. Кажется, что эта тесная железная коробка везет его вверх целую вечность. Когда он все же находит нужный номер, то уже сомневается, что тот парень в пьяном угаре мог назвать правильный адрес, но всё-таки стучится. Даже после того, как его снова использовали и выбросили, Слава по-прежнему продолжает испуганно прибегать к хозяину, когда с тем может что-то случиться. Воистину верный пёс. Но Славе сейчас абсолютно поебать на собственные принципы, на всю долго копившуюся обиду - сейчас Слава боится только того, что ему никто не откроет. И когда спустя какое-то время дверь в номер все же медленно отворяется, Карелин даже не пытается сделать вид, что не волновался. Он просто впервые в жизни рад видеть это слишком знакомое (и явно охуевающее от всего происходящего) лицо напротив - Фарафонов уж точно не выглядит как суицидник, и это по какой-то неведомой причине невероятно обнадёживает. Славе сейчас очень хочется въебать Гене со всего размаху, но вместо этого он только отступает на шаг назад - скорее, рефлекторно, нежели осознанно - и беззлобно выдыхает: - Я тебя ненавижу, долбоеб. - Ты сам-то себе веришь? - Гена все еще стоит в проеме двери гостиничного номера, положив ладонь на изогнутую металлическую ручку. Ладно. Такого он, пожалуй, не ожидал. Именно поэтому прямо сейчас впопыхах судорожно пытается решить - то ли вытолкать Славу вон из номера, из гостиницы, из своей жизни, то ли напротив - втащить этого придурка внутрь, трахнуть и никогда уже никуда не отпускать. Трусливый мозг, конечно же, выбирает первый вариант. Только бы не находиться со Славой в одном здании. - Обещание скучать, ты по всей видимости сдержал. Как это называется, Слава? Знаешь, как это называется? - со скучающим видом ровно выдает Гена, наваливаясь на дверной косяк и скрещивая руки на груди - таким образом он закрывает своим довольно массивным телом проход в номер. В спину неприятно дует - всё еще настежь открытое окно вместе с отпертой дверью создают нехилый сквозняк. Ну, да, конечно - не хватало еще заболеть перед Новым годом. У него и так с Алфавитом на пару этот дурацкий непроходящий насморк, который они заработали, катаясь по городам во время совместного тура. Гена ежится, шмыгает носом и недовольно морщится, прямо и безразлично смотря Славе в глаза. - Самый хуевый способ привлечь к себе внимание - играть в суицидника. Тебе никто не рассказывал, Генуль? Никогда? Он оставляет вопрос без ответа - Гена и так найдёт возможность до него доебаться. Слава не злится, Слава просто не может понять, чего еще можно ожидать от Гены. В глубине души он до безумия этого боится. Рики F, где F - это ебаная непредсказуемость. Может ли это самодовольное существо со скучающей непроницаемой физиономией танцевать вальс с открытой форточкой во всю стену на пятнадцатом этаже? Вряд ли - Слава не видит ни в одном микровыражении его лица и взгляда ничего кроме недовольства и безразличия - впрочем, уже насмотрелся такого, не привыкать. Хотя он прекрасно знает, что настоящие эмоции Фарафонова не способен прочитать никто. Но этот долбоеб - по-другому и не скажешь - даже не додумался закрыть окно. Неужели и впрямь удивился, что кто-то посетил его в столь поздний час? Да и не просто кто-то, а Слава Карелин собственной персоной. Тот самый Слава Карелин, которого он методично морально имеет уже на протяжении почти двух месяцев. Да, хуйня вышла, конечно, но ничего не поделаешь. Слава уходить теперь точно не собирается - даже если Гена собственноручно спустит его с лестницы. Теперь - ни за что. Сам довыебывался. Слава втаптывает в землю свою гордость окончательно, когда прислоняется боком к дверному косяку, мешая тем самым Гене захлопнуть дверь перед самым его носом. Слава говорит - без ненависти, без желчи - так, будто пришёл к нему всего лишь выпить пива да порубиться в приставку: - Окно закрой, мудак. Простудишься. Наверное, когда Гена играет, он совсем не ожидает, что сломанный им собственноручно человечек прибежит к нему, как только увидит, что тот сидит у окна пятнадцатого этажа. Прибежит, даже наперед зная, что ему нахуй не сдались его забота и внимание. Даже наперед зная, что он, скорее всего, снова его использует. На самом деле всё как нельзя просто - Славе просто больше нечего терять. Действительно, а что ему терять? Гордость? Но он уже её окончательно лишился, как только пересёк порог этой самой гостиницы. Чувства? Свободу? Нет, это уж совсем смешно. Он лишь сомневается, что вот так стоять у распахнутых двухметровых окон является обычным гениным хобби. А еще он до сих пор не знает, зачем Фарафонов это делал, но ему не нравится любой из возможных вариантов. Если Гена строит из себя бесчувственного - пусть, никто ему не может этого запретить. Сам же Слава больше не пытается выглядеть камнем. У него уже нихуя не вышло. Поэтому он прибежал к Гене, виляя хвостиком. Поэтому он сделал бы так ещё сотню раз, если бы это потребовалось. Гену вновь бьет дрожь, но на этот раз вовсе не от холода - от фразы о суициде. Если кто-нибудь​ спросил бы его сейчас, мог ли он спрыгнуть, навсегда распрощавшись с жизнью, Гена бы ответил, что мог. Возможно, даже без каких-либо сожалений. Возможно, он был бы даже счастлив - гораздо счастливее, чем сейчас. Свободное падение - в последние годы жизни это казалось заманчивой, как никогда, идеей. Жизнь - лишь дурное послевкусие охуительного сна, и Гена знает, что не умеет летать. Ему уже давно повырвали крылья, а на месте кровоточащих ран вдоль и поперек истыкали острыми булавками, которые там остаются по сей день. Но сейчас это не имеет уже никакого значения. - Ты что, не понял? - Гена злится - его кулаки сжимаются, а в глазах читается неприкрытая ярость, и он хмурится. - Уходи, блять. Тебе здесь не рады. И научись для начала отвечать на прямо поставленные вопросы, может, тогда и поговорим. Слава щурится - и, кажется, впервые чувствует, что Гена проигрывает, хотя слова Фарафонова для него всё равно словно пощечина. - Думаешь, я был рад тебе все это время? Мне, по-твоему, нравится терпеливо ждать, когда ты наиграешься? Гена, ты хоть раз, блять, видел, чтобы я от этого кайфовал? - Голос почему-то срывается на имени, несмотря на то, что Карелин чувствует себя увереннее, чем когда-либо. Он шумно сглатывает и продолжает, глядя тому в глаза. Сейчас он сильнее. Намного. - Тебе кажется, что если я прихожу к тебе после всего этого сам - не для того, чтобы хорошенько тебе въебать, хотя, знаешь, я очень хочу это сделать - то ты можешь меня просто так взять и вышвырнуть? Хорошо, давай. Уж это для тебя не сложно, ты делал и гораздо более ужасные вещи. Слава останавливается и втягивает воздух. Высказывать все в лицо слишком легко и он боится перегнуть палку. Он сам поражается тому факту, что не хочет причинять ему боль - даже не вернуть должок, а просто задеть. И это после всего, что сделал Гена. Это как-то совсем уж смешно, прямо-таки ебучие библейские мотивы. Слава позволяет себе смотреть на Гену сверху вниз, но он не уверен, что хочет побеждать. Победа такой ценой ему не нужна. Потому что Слава - не Гена. Слава только смотрит ему в глаза - Фарафонов не может не видеть в его взгляде горечи - и натянуто улыбается: - Если твой питомец после того, как ты постоянно пиздишь его ногами, продолжает приползать к тебе - я знаю, как это называется, Ген. И ты тоже отлично знаешь. Ты крайне хуевый актер, когда не репетируешь. Слава чувствует себя опустошённым, когда замолкает. Он уже очень сильно сомневается, что сможет задеть хоть что-то в сознании Гены, сомневается, что все это было сказано не напрасно, и от этого ему становится по-настоящему дерьмово. Что ж, если так, то Гена и впрямь превращается в того, кем так давно пытался казаться - в гребаную бездушную машину. Непонятно только, почему Слава до последнего отказывался в это верить. От славиной тирады у Гены перехватывает дыхание. Но он только крепко сжимает свои пухлые губы и сглатывает, то и дело нервно играя желваками. Что-то неприятное и липкое тянет свои клешни прямо к черной дыре в его груди. Оно подбирается так близко, так мучительно близко, что Гена поражается - и не может принять. Будто его всего разом вывернули наизнанку, вспоров без анестезии все швы, все пересечения с реальностью. Страх парализует, сковывает то, чем настоящий Гена должен быть. Запирает на замок все настоящие чувства настоящего Гены, и Гене-оболочке остается только повиноваться, несмотря на то, что где-то внутри, за клеткой, бьётся в отчаянной мольбе Гена живой, настоящий, чувствующий, сострадающий. Гена-живой умоляет этого не делать. Умоляет не причинять стоящему напротив маленькому мальчику с глазами-васильками настоящую боль. Умоляет - но проигрывает, ослабленный многолетней борьбой. Гене кажется, что это смеется вовсе не он - каким-то совсем не своим, нездоровым, чересчур насмешливым, издевательским, нахальным смехом. Гене кажется, что реальность отступила от него, и поэтому ничего плохого не произойдет. Гене кажется, что он давно умер, а это - лишь флэшбеки из его прошлой жизни. - Так ты умудрился влюбиться в меня, идиотище? - новый приступ смеха вырывается будто совсем не из его собственной грудной клетки. Он жив только наполовину - настоящий Гена наблюдает за всей этой чудовищной картиной словно со стороны и ужасается, ужасается, ужасается. Настоящий Гена не может выносить того, что видит в глазах-васильках напротив, которые разом будто утратили весь свой свет, пока Гена-оболочка продолжает смеяться. Очнувшись, Гена обнаруживает себя по-прежнему стоящим в проеме гостиничной двери. В коридоре никого нет.