Моя любовь начинается с буквы F...

Когда Гена захлопывает дверь и входит обратно в номер, ему кажется, что он очутился в Арктике - окно во всю стену по-прежнему открыто, а ветер протяжно завывает в углах комнаты. Нет такого места сейчас в мире, где бы он мог почувствовать себя более чужим. Нет такого места сейчас в мире, где он бы мог почувствовать себя чуть более живым. Нет такого места сейчас в мире, где он бы мог перестать бесконечно себя ненавидеть.

***

Когда Слава выходит из гостиницы, он не чувствует ничего. Не чувствует ни ненависти, ни обиды. Даже боли не чувствует - потому что, кажется, у него случился ебанный болевой шок. Слава стискивает зубы и мысленно проклинает себя, но все равно оборачивается на окно пятнадцатого этажа и старательно выжидает время, пока оно не закрывается. Он был обязан сделать это напоследок. Просто чтобы убедиться в том, что хоть кого-то сегодня можно будет назвать живым. Он не помнит, как добирается домой, не помнит, как поднимается в квартиру. Он только мельком видит испуганные глаза Саши - и весь оставшийся вечер и ночь проводит на кухне - медленно курит и пьёт какое-то дешевое крепкое пойло, которое находит в шкафу. Слава впервые в жизни не чувствует в себе желания продолжать существовать. Не чувствует желания просто жить дальше, потому что все происходящее - это болезненная зависимость, и, кажется, он на той стадии, когда даже самая маленькая доза может оказаться последней. Он бы с радостью вогнал себе в вену "золотой укол", если бы только у него хватило на это сил. Но сил у него нет. Слава не может ненавидеть Гену. Зато может ненавидеть себя - за то, что зачем-то убеждал себя в его человечности. Будь он хоть трижды бездушным ублюдком - если бы Гена все ещё умел чувствовать хоть что-то, он бы сделал любую хуйню, даже самую неприятную и болезненную, но не это. Не то, что он в действительности сделал. Славе очень хотелось бы зарыдать в голос, только вот он не может даже изобразить ни одной эмоции - настолько ему плохо. Даже когда Саша настороженно спрашивает, что такого могло произойти, из-за чего Карелин ходил бы по квартире молчаливой бледной тенью, он не отвечает - просто не может. А Саша, кажется, догадывается. Славу не пугает то, что его смогли так просто и без сожалений втоптать в грязь. Это вовсе неудивительно, когда речь идёт о Фарафонове. Славу даже не пугает то, что его иллюзии насчёт Гены разрушились так быстро и стремительно. Славу трясёт от одной только мысли о том, что ничего не изменилось. 'Умудрился влюбиться' - дерьмовое определение. Это всё не то. Если бы это было обыкновенной влюблённостью, всё бы закончилось на первой же гениной попытке развлечься. А это не закончилось. Это продолжает тянуться, с каждым разом доставляя всё больше и больше боли. И Слава не знает, что ему делать дальше - он думает об этом всю ночь, но утром приходит к выводу, что всё равно не имеет ни малейшего понятия. Слава не жалеет, что заявился на пороге гениного номера. Он жалеет лишь о том, что возможность шагнуть из окна в тот момент выпала не ему.

***

Спустя два месяца Гена получает сообщение от Замая. Спустя два месяца безразборного блядства, ночных тус, оборванных строчек и недописанных рифм; спустя два месяца холодных и одиноких московских рассветов, когда он находил себя в собственной постели с кем-то чужим, инородным, непригодным после килограмма чистейшего сахара внутривенно даже в качестве сахарозаменителя для диабетиков; спустя два месяца испуганных и заспанных мужских и женских безликих лиц и тел, наскоро одетых и вышвыриваемых из квартиры; спустя два месяца отчаяния и ломки по запаху, голосу, присутствию, синеве глаз и золоту волос одного-единственного высокого и стройного, молодого и красивого, талантливого и самого удивительного из всего этого чертова мира петербуржца, Гена вновь оказывается в Питере. Он стоит на пороге звукозаписывающей студии, не решаясь войти. "Там будет Слава" - эта отчетливая мысль набатом отдается в голове. Он делает шаг вперед и дергает ручку двери.

***

Он предлагал Замаю - ненавязчиво, но настойчиво - отказаться от этой дерьмовой затеи, раз за разом объясняя все тем, что андер не должен фитовать с хайповой попсой. Но Замай только удивленно смотрел на него и ехидно припоминал, что это как раз-таки он на протяжении нескольких лет звал Гену на фит. Аргументы со временем кончились. К счастью, Слава додумался надеть тёмные очки. Он не смотрит в сторону открывшейся двери, только внутренне весь будто сжимается. Иметь хоть что-то общее с Фарафоновым, да даже дышать с ним одним воздухом у него нет никакого желания, поэтому он только криво улыбается, пожимая протянутую руку, но по-прежнему не глядя на Гену - спектакль исключительно для Замая - и бросает сухое приветствие. Ему хочется уйти из этого помещения как можно скорее, но он почему-то постоянно сбивается. И дело точно не в выпитом перед поездкой на студию алкоголе, совсем нет. Славе кажется, что он автоматически трезвеет в присутствии одного единственного человека, который сейчас стоит в метре от него и смотрит выжидающе, словно от этого зависит его жизнь. Когда Слава наконец заканчивает со своим партом, то тут же одним движением набрасывает куртку и спускается на улицу под своим извечным предлогом - 'покурить'. Он любит уходить от проблем таким образом. Только почему-то всегда получается неудачно. Замай кивает и остаётся с Геной дозаписывать трек. На самом деле Слава просто стоит на улице под навесом с тлеющей сигаретой между пальцев и отчаянно пытается взять себя в руки. Очки он не снимает - в глубине души подозревает, что Гене вполне может прийти в голову спуститься вслед за ним и снова его доебывать - как в старые добрые времена. Хотя доебывать уже совсем нечего. Совсем нечего. Гена наверняка не мог не увидеть, что Слава теперь мало похож на харизматичного аморального МС, с которым Рики F баттлился относительно недавно. Как не мог и не увидеть, что тот старательно его избегает. Однако меньше всего Славе сейчас хочется, чтобы он увидел, что тот на самом деле ничерта не изменился - и как бы он ни пытался вытравить это чувство из своего сердца и сознания, ему все ещё почему-то совсем не похуй на Гену Фарафонова.

***

Гена заканчивает с бэками и, дружески попрощавшись с Замаем (нацепляет на лицо столь же счастливую, сколь фальшивую улыбку), бросая напоследок, что "был рад вместе поработать, но дела не ждут", выходит на улицу. - Долго будешь здесь стоять? - спина в знакомой синей куртке едва ли не дергается при звуке его голоса. Гене самому хочется убежать - он почти физически ощущает всю ту боль, которую - нетрудно догадаться - изо дня в день носит в себе Слава. Каждый день, вставая с мятой постели, наливая кофе со сливками или зеленый чай, механически выполняя привычные, рутинные дела и чувствуя одну только непроходимую, замкнувшуюся перевернутой восьмеркой в своей постоянности, боль. Боль Славы давит на грудную клетку, не дает нормально дышать. Или это его собственная, генина боль? Он не знает. Он только тихо подходит ближе, берет из рук Славы догорающую сигарету и затягивается. Мучительно кашляет с непривычки - как можно курить эту гадость - и снова себя ненавидит. Слава так и остаётся стоять с вытянутой рукой, в которой только что была сигарета - единственная реальная материальная точка, за которую он мог ухватиться. - Ещё не наигрался? Слава пытается вложить в эту фразу все, что накопилось за всё то время, пока их разделяли сотни километров и пустота внутри, но выходит так надреснуто, что он не решается добавить что-то ещё. Он не может понять, почему Гена не хочет просто взять и уйти. Что интересного в сломанной игрушке, которая вот уже два месяца валяется на помойке? Слава не знает. Он, как и раньше, понятия не имеет, чего хочет от него Фарафонов, и не уверен, что у него есть хоть какое-то желание это выяснять. Он просто устал - когда Гена внезапно снова замаячил на горизонте, все отдающиеся глухой пульсирующей болью раны вскрылись и теперь кровоточат с новой силой, и Слава больше не может бороться. Ни бегать от него, ни бегать к нему он уже не хочет. Если бы Гена сейчас пошёл и прыгнул с пятнадцатого этажа, Слава не стал бы его отговаривать и спасать, как добрый самаритянин - он бы просто пошёл и спрыгнул вслед за ним. Потому что он заебался так, как не заебывался никогда в своей отвратительной жизни, и больше всего хотел бы, чтобы его оставили в покое. И он даже не задумывается о том, что Гена в очередной раз придумал. Вновь поразвлечься, чтобы потом насмехаться над ним? Отличная идея. Почему бы и нет. Ведь Слава просто вещь в руках Гены. Какая к чёрту личность - личность бы после всего произошедшего не посмела бы признаваться себе хоть в каких-то чувствах к своему палачу. А он признаётся до сих пор, и поэтому отвратителен сам себе. - Какие уж тут игры, - Гена пытается вложить в эту фразу как можно больше своей невысказанной горечи, но получается как обычно - с насмешкой. Он тут же спохватывается. - То есть я... Знаешь, эм... - он мнется, потому что ему сложно - он давно забыл какого это - не знать, что сказать, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть. Орган, отвечающий за проявление человеческих эмоций поддаётся раскачке после многолетнего простоя, с явным трудом. И наверное, Гена сейчас звучит жутко неубедительно, но всё равно продолжает, он просто должен продолжить. - Я подумал... у нас ведь может что-то получиться, - и это абсолютно не то, не то, не то. Внутри маленький Рики F, отвечающий за правду в словах и поступках, отчаянно бьет своими кулачками изнутри. И Гена не может просто извиниться - ему бы такое и в голову, наверное, никогда не пришло. Он ведь не Слава, он этому не обучен. Гена поднимает глаза на Карелина, затаивая где-то глубоко внутри себя слабую надежду. Может, Слава и так всё поймёт? Но чудес не бывает. Кроме Славы, конечно. Слава - одно сплошное чудо. Беспомощное и страдающее, которое сейчас мучительно хочется обнять. Облегчить его боль. На улице начинает идти снег, хотя температура под ноль - вот-вот наступит весна. Проходит целая минута - от Славы ни слова. С крыши падает огромная глыба льда и разбивается об асфальт на тысячи сверкающих осколков. Гена тупо пялится на мелкие переливающиеся под светом фонаря, частички замерзшей воды (слёзы умершего бога), и думает, что их обоих не задело каким-то чудом. Слава стоял так близко... Гена переводит свой взгляд на него, всё еще немного ошарашенный. Слава будто и не замечает упавшего льда, только поводит плечом, когда его чем-то задевает - то ли осколком, то ли самим куском; он и чувствует это как-то отстранённо - смотрит на асфальт, осмысляя услышанное. Генины слова звучат настолько нелепо, что Славу пробирает на смех. Слава смеётся, прямо как Гена в тот раз, о котором он отчаянно пытался забыть - смеётся почти беззвучно, почти истерично, смеётся и никак не может остановиться. В один прекрасный момент он чувствует, что это перерастает в нечто слабо контролируемое, и слезы у него совсем не от смеха, и плечи у него трясутся не от смеха, а лишь бессистемно вздрагивают - но не может ничего с этим поделать. Все, что копилось так долго в исстрадавшейся душе, обрушивается в один момент, как эта чертова ледяная глыба, и Слава теряется в эмоциях - он жил без них два месяца, он отвык от них и ему тяжело сейчас взять себя в руки. Даже несмотря на то, что Гена сейчас стоит и ошарашенно на него смотрит, хотя Слава зарекался больше никогда и ни за что не показывать своих чувств при нем - это означает одно - привет, нервный срыв. Разбитый лёд работает как триггер. Как щелчок перед отсчетом времени. Как спусковой крючок перед вылетом пули. Было бы лучше, если бы он проломил Карелину затылок. Слава прислоняется спиной к столбу, держащему навес, одним резким движением сбрасывает очки на асфальт и закрывает лицо руками, яростно содрогаясь - то ли всё ещё в приступе смеха, то ли уже в рыданиях. И стоило оно того? Стоило ли всё то, что он пережил, того, чтобы Гена пришёл и просто сказал это своё 'у нас может что-то получиться'? Славе так дерьмово, как не было очень давно, и в этот момент он действительно ненавидит Фарафонова. Сломать жизнь и вдруг прийти с миром, как ни в чём ни бывало - он что, серьёзно думает, что так поступают нормальные люди? Что так вообще, блять, можно поступать? Слава втягивает ледяной воздух сквозь зубы и вытирает лицо рукавом. Смотрит на Гену покрасневшими глазами, в которых по-прежнему отчего-то нет злости и вообще нет больше ничего, кроме того, что накопилось в сердце за два долгих месяца - дикая разбитость, усталость и невыдуманная боль. Карелин говорит совсем тихо, но голос его все равно предательски дрожит. - Если ты снова издеваешься, то не надо, Ген, пожалуйста, не надо. Я правда устал. Я больше не хочу. Он чувствует ком у горла и влажные дорожки на щеках. Впервые за долгое-долгое время - но ему не становится легче. Возможно, потому, что сейчас он финально проебывает и сдаётся. Если Гена делает всё это специально - а у Славы уже не выходит ни во что верить наверняка, тем более в генины слова - то он может собой гордиться. - Я... - Гена обрывает себя наполуслове. Гена в шоке. Гена не знает, как реагировать - только не в случае Славы. Он протягивает было руку к его лицу, чтобы смахнуть слезы, но затем неуверенно опускает ее. Протягивает снова - и его ладонь дрожит в застывшем воздухе - и бережно касается щеки, чувствуя кончиками пальцев охлаждающую влагу. Смотрит на собственные пальцы в изумлении - не верит глазам. Слава... плачет? Гена сглатывает нервный комок, подошедший к самому горлу, обхватывает ладонями мокрые щеки Славы и целует. Сердце разрывается от тоски, от нежности, от невысказанных чувств, от двухмесячного ожидания, от бессонных ночей и бесконечных дней, которые он провёл без него. Когда он чувствует соль на губах Славы - своих губах - весь мир будто взрывается, атомной бомбой выжигая всё внутри. Гена просто не может вынести этого. Это слишком, слишком для одного человека за раз. Гена ничего не знает, ничего не помнит, ничего не понимает. Он только чувствует соль и горечь, горечь и соль - стыд, боль и отчаяние. Гена сошел с ума, потому что действительно верит - Слава никогда не простит его. Он не осознает, как отстраняется от необходимых для поддержания его жизни губ, не осознает, как совершенно надломанно шепчет тихое "прости", не осознает, как со всех ног бежит прочь от своего спасительного кислорода, от своего О2, которым для него теперь стал Слава. Гена доигрался. Гена бежит со всех ног прочь, потому что не может поверить. Гена бежит - но осознание уже накрывает его своей мучительной волной, своей тяжеленной бетонной плитой, прижимающей к самой земле так, что пошевелить хоть одной конечностью не предоставляется возможным. Гена задыхается, но все равно бежит - куда подальше. Подальше от этого места, подальше от искренних глаз-васильков, смотрящих на него с невыносимой, разрывающей душу болью и из которых каких-то пять минут назад текли настоящие, вполне реальные слезы. По его, по гениной, вине.