Моя любовь начинается с буквы F...

Алфавит входит в приемный покой, минует стойку регистрации и прямиком идет к лифту. Когда этот тяжёлый железный ящик с раздвижными дверцами и заляпанным зеркалом напротив них с характерным скрипом раскрывает свою пасть на нужном ему этаже, Никита поправляет впопыхах накинутый на плечи белый больничный халат и выходит в просторный, но темный и какой-то чересчур пугающе-мрачный именно в этот самый вечер коридор. Когда он наконец добирается до палаты, которую за все эти бесконечные недели выучил, кажется, наизусть, то предварительно делает небольшой выдох, прежде чем аккуратно нажать на металлическую ручку, открыть дверь и...изумленно застыть на пороге. Внутри не обнаруживается ни самого Гены, ни Славы (который, по-моему, дежурит тут безвылазно - целыми сутками, на что все врачи и медсестры только неодобрительно качают головой, потому что, если честно, непонятно, кто из этих двоих больше нуждается в медицинской помощи). Он бегло оглядывает вмиг будто бы ставшее вовсе незнакомым помещение. На полу валяется разбитая ваза - осколки разлетелись по полу, утонув в небольшой лужице воды, а лепестки тюльпанов обреченно осыпались. Койки-каталки, на которой всё это время лежал неподвижный Гена, подсоединенный к аппарату искусственного жизнеобеспечения, в комнате также нет. Табурет, почти в любое время суток занятый неизменной ссутулившейся фигурой Славы Карелина, сейчас небрежно перевернут и завалился на бок, будто его отбросили в какой-то спешке. Никита сжимает ручку двери сильнее и шумно ловит воздух легкими. Страх сетями опутывает все его тело, на какое-то мгновение вовсе обездвиживая; в следующее же он уже несется по коридору к лестничному пролету. Когда он поднимается на этаж выше и входит в зал ожидания, то видит сидящего прямо на полу Славу. Сидящего возле самой двери с надписью "Реанимационное отделение". Когда он подходит ближе и какое-то время ждет, пока Слава хоть как-то отреагирует на его появление, но в конце концов просто берет и тоже садится на пол рядом с ним, потому как Карелин с момента его прихода, кажется, и глазом не моргнул, он успевает заметить несколько вещей. Во-первых, он будто бы впервые замечает, как на самом деле сильно похудел и осунулся Слава - под его глазами залегли глубокие темные тени, и весь он только с большим натягом похож на бледную, прозрачную тень себя прежнего. "Это уже не Слава" - думает Алфавит и осознавать это больно, потому что он видит, как всё это медленно убивает его; вот что способна сделать с человеком кома, причём кома не его собственная. Еще Никита замечает абсолютно пустой взгляд Славы, направленный вникуда. Будто из него разом высосали все соки, все признаки жизни, а то, что перед глазами - это только почему-то всё еще дышащая человеческая оболочка, но самого человека там, кажется, уже нет вовсе. Он также замечает, как сильно дрожат тонкие длинные пальцы Славы, будто тот за две недели успел превратиться в старика с болезнью Паркинсона и теперь его донимает непрекращающийся ни на секунду тремор. Последнее, что он замечает - это то, что даже это относительно большое помещение, в котором находятся, помимо них, еще несколько людей, оказывается до краев наполненным непомерным горем одного только Славы, вытесняющим абсолютно все переживания остальных присутствующих. Боль плещется в зале ожидания - на самом деле походящем больше на похоронное бюро - свинцовой жидкостью, но удушающей почему-то исключительно одного только Славу, несмотря на то даже, что Никита почти готов поклясться, что и сам чувствует на своем языке этот жуткий металлический привкус. Никита знает, что в душе Слава настоящий поэт, умеющий чувствовать так, как никто не умеет, переживать так, как никто бы не выдержал. Кажется, что у Славы совсем отсутствуют механизмы защиты от боли, и он способен прочувствовать каждый децибел этого спектра. Когда из массивной металлической двери появляется знакомый медбрат, Слава мгновенно вскакивает, и чуть было не падает, шатаясь на слабых ногах - Никита вовремя успевает схватить его за локоть. Медбрат отодвигает вниз, куда-то под подбородок, свою белую маску и смотрит на них из-под нахмуренных черных бровей. - Мы делаем все возможное, но не знаем, почему ему стало хуже, - он немного медлит, прежде чем продолжить. - После заметных улучшений... Такое бывает крайне редко... - вновь запинается. Абсолютнейший непрофессионализм - зато с чисто человеческой точки зрения он поступает разумно, растягивая время перед неизбежным, словно жвачку, и подготавливая почву. Нельзя просто взять и вывалить на них сразу то, что они слышат уже в следующее мгновение и в чем, конечно, заключается весь смысл. - Знаете, если он не выкарабкается, нам придется отключить его от его системы... Мы говорили, что ничего фатального, но возникли осложнения... - медбрат продолжает о чем-то распинаться и дальше, а Никита в этот момент смотрит на Славу - если до этого ему казалось, что все огоньки в глазах Славы потухли, то это ничто по сравнению с тем, что он видит сейчас. Слава явно уже не слушает - просто съезжает вниз по стене. Когда медбрат наконец уходит, Никита тяжело приземляется рядом. - Ты любил его, да? - почему-то вырывается из груди Никиты. И это самое страшное, потому что он употребляет глагол в прошедшем времени - словно он уже смирился с происходящим и только что собственными руками похоронил своего лучшего друга.

***

Слава слышит голоса отдалённо, как будто он сейчас совсем не здесь - словно через какую-то полиэтиленовую пленку или безграничный вакуум. Он чувствует, как у него в груди что-то обрывается и летит прямиком в чёрную бездну. Наверное, это его сердце. У него не осталось ни слез, ни слов, ни сил, чтобы хоть как-то отреагировать на всё это. Неделю назад врачи сказали, что зрачки Гены слабо реагируют на свет и он совсем незаметно, еле-еле, но всё же двигается. Это стало единственной славиной надеждой - он мотался по всему городу и покупал дорогие лекарства, которые были необходимы для поддержания состояния Гены и действительно верил в то, что скоро все будет хорошо, что буквально на днях он уже придёт в себя. А вчера ночью Слава проснулся от протяжного писка аппарата жизнеобеспечения. Все это время он будто и сам находился в каком-то полубессознательном состоянии, и только когда услышал этот ужасный прогноз - сказанный, как показалось, абсолютно спокойным голосом - боже, как вообще можно сообщать об этом так спокойно - почувствовал, что мир стремительно уходит из-под ног. Слава как будто медленно погружается в мутную холодную воду, и поток подхватывает его ослабевшее тело и несёт в неизвестность, и будет нести бесконечно долго, пока Слава не разобьется о какую-нибудь встречную скалу. Нет. Нет, нет, нет. Все не может так закончиться. Гена выкарабкается, обязательно выкарабкается - Слава сделает ради этого что угодно. Вот только в реальности всё иначе - он совсем не видит надежды - даже в лице Курскеева. Тот как будто уже смирился с худшим. Он поднимает глаза и смотрит на Никиту, распознавая его голос сквозь тяжелый белый шум - от бессонницы, недоедания и постоянного стресса. Давится воздухом, когда слышит вопрос - вопрос заданный с употреблением глагола в прошедшем времени - смотрит абсолютно потерянным взглядом и выдавливает только хриплое: "Что?". Любил? Что значит любил? Что произошло такого, чтобы он перестал его любить? Славе не по себе от того, как он это произносит. Хотя не по себе - едва ли та фраза, которой можно описать то, что он чувствует сейчас. Слава качает головой. Любил - это совсем не то, это абсолютно неправильное, неподходящее слово. Уровень 'любви' он переступил очень давно - когда только позволил Гене использовать себя бесчисленное множество раз подряд. Когда впервые увидел его растерянного и извиняющегося - искреннего. Когда понял, что может потерять его навсегда, может лишиться всего по своей же вине. Нет, это не любовь, Никита, это та самая болезненная зависимость, от которой долго и невероятно мучительно погибают. Просто Гена, именно Гена - его спасительный кислород, и Слава вот уже две недели медленно умирает от асфиксии. Настойчиво убеждая себя, что во всем виноват он сам. Славе страшно думать о том, что Никита прав, что все закончится вот так. Ему страшно думать об этом, но он не может прекратить это делать, хотя сам же причиняет себе еще больше боли. Он лишь хочет ещё хоть раз в этой жизни услышать генин голос - вкрадчивый, глубокий, который никогда не было возможным игнорировать. Он очень хочет сказать ему прямо в лицо, прямо в этой реальности, как на самом деле к нему привязан. Он хочет хоть раз в жизни... Слава закусывает губу. Думать об этом невозможно. Слава с трудом поднимается с пола и, не видя перед собой ничего, пошатываясь уходит курить на пожарную лестницу.