Моя любовь начинается с буквы F...

Ночью Славу трясет от ломки, а днем он идёт в магазин. Дома закончилась нормальная еда и генин любимый доктор пеппер, поэтому Слава просто обязан выйти на улицу - совсем ненадолго - он по-прежнему не решается оставлять Гену в квартире одного на продолжительное время. Конечно, не для того, чтобы купить что-то для себя. Нечто незначительное и совершенно ненужное. Конечно же нет. Слава начал принимать эфедрон, когда Гена находился в коме. Просто ему необходимо было откуда-то черпать энергию и силы для беспрестанных кросс-марафонов по Москве в поисках лекарств - и при этом желательно не сойти с ума, не свихнуться, не броситься под поезд, постоянно держа в голове мысль о том, что Фарафонов может никогда не очнуться. Тогда это представлялось только хорошим почти полезным стимулятором, который он использовал лишь изредка. Доза стоила дешево и давала эффект на достаточно продолжительное время. Когда Гена начал приходить в себя, Слава, казалось, навсегда забыл обо всём этом. А через несколько недель началась ломка. Важнейшая догма - ты никогда не узнаешь, что подсел на синтетику, если не попробуешь хоть немного продержаться без дозы. Карелин все ещё мог позволить себе колоться не больше раза в неделю, но этот "всего раз в неделю" постепенно перешёл в два, а затем и в три, а эфедрон плавно превратился в первитин - тот был ещё дешевле и ещё сильнее. Полгода назад шутки из серии "у тебя в детстве даже Карлсон умер от винта" казались действительно смешными. Теперь Слава в этом не вполне уверен, хоть никогда бы и не признался в своей зависимости - он бросит, если захочет, просто пока это вовсе не требуется. Замечательное чувство эйфории на протяжении нескольких часов, которое позволяет видеть прекрасное в каждой мелкой детали и описывать это так же образно. Славе удавалось выкроить время на покупку дозы, пока Гена проходил обследования в клиниках. Сейчас он редко выходит из дома - Фарафонов все ещё дерьмово себя чувствует, за ним все ещё нужно тщательно следить, а для Славы это важно, даже когда он с трудом соображает из-за желания скорее ширнуться и его постоянно ломает. Слава вовсе не хочет сворачивать в знакомый двор прямо перед магазином, не хочет нажимать стертую кнопку домофона, не хочет подниматься на нужный этаж, не хочет стучать в грязную ободранную дверь и распихивать чеки порошка по своим карманам. Не хочет по пути до дома заскакивать в аптеку, чтобы купить парочку шприцов для инъекций - хуже всего то, что кассир свято верит, что он диабетик и колется исключительно инсулином, и это играет только на руку. В конце концов, он действительно выглядит хуево, но всё же пока не настолько хуево, чтобы его принимали за конченного наркомана. Даже Гена, кажется, ничего не замечает. Слава знает, что однажды он упустит что-то из виду, знает, что когда-нибудь забудет убрать зажигалку или чек или элементарно не успеет их спрятать - в гениной квартире он явно ориентируется хуже, чем сам Фарафонов - но надеется, что это произойдет как можно позднее. Когда он уже слезет с первитина, например. Это ведь совсем не сложно - слезть с первитина. Он сможет, если только захочет. Слава оставляет пакетики и шприцы за панелью счетчика на лестничной клетке и возвращается домой с пакетами, под завязку набитыми продуктами. Он с трудом держится на ногах, но каким-то образом умудряется выдавить из себя улыбку, когда проходит на кухню и ставит на стол один из пакетов. Гена выглядит как минимум встревоженным, но Слава почти не замечает этого - голова невообразимо кружится и он тратит последние силы на то, чтобы просто выглядеть относительно нормальным. Ширяться при Гене он, конечно, не будет - он ведь не настолько зависим, верно?Лучше как-нибудь ближе к ночи. Карелин силится завязать какой-то разговор на отвлеченную тематику, хотя все мысли беспощадно путаются в голове - только бы Гена не заметил этого его состояния - и почему он так внимательно смотрит на него, блять, именно в эту минуту, почему он как будто старательно пытается разглядеть что-то в нем, почему именно сейчас, когда Славе так плохо? Тем временем его жалкая попытка завести непринужденную беседу терпит крах - он замолкает и ставит кипятиться чайник, предусмотрительно поворачиваясь к Фарафонову спиной. Так - лучше всего. Так можно хотя бы спрятать нервно трясущиеся руки. Он не раз приходил домой в подобном состоянии - и Гена неизменно объяснял это простой бессонницей в совокупности со стрессом, однако на этот раз Славе впервые кажется, что что-то идет не так. И он оказывается удивительно близок к истине. На какое-то мгновение Гена даже теряет дар речи. Он ужасается. Как он мог не замечать всех этих ужасных, отвратительных, жутких изменений в нем? В его поведении, в его движениях, в его словах, в его облике, даже в самих глазах Славы. Сомнений уже не остается. Надежда - хрупкая и ранимая тварь - разбивается вдребезги. Неужели Слава не понимает, к чему всё это его привело? Неужели наркотики действительно способны отобрать Славу у Гены - сейчас, когда он был близок к нему и их совместному счастью - близок, как никогда? Неужели наркотики могут так сильно изменить человека? Неужели этого можно было так долго не замечать, живя с ним под одной крышей? - Героин? - удивительно тихо задает вопрос Гена, чувствуя, как внутри нарастает какой-то механический рокот - словно у него в груди построили завод по производству и переработке железобетонных блоков - и смотрит в глаза Славе с высоты своей инвалидной коляски. Гена злится. Гена злится, и не знает на кого больше - себя, Славу, наркотики или на весь ебаный мир. Всё внутри опускается, когда он видит холод в глазах Славы - тот медленно поворачивается лицом к Гене, обессилено хватаясь за столешницу тонкими слабыми пальцами. Он же действительно старался скрыть это. Постоянно носил чертову одежду с длинным рукавом - даже спал в кофтах, задыхаясь от жары - а дозу прятал в таких адских дебрях, что сам иногда не мог найти. Слава следит за направлением гениного взгляда - мгновенным, но слишком красноречивым - и внутри все холодеет. Естественно. Он ширнулся вчера утром и под неплохим кайфом додумался выбросить шприц в мусорное ведро. Славе хочется въебать себе со всей силы, потому что он почти слышит, как все с грохотом рушится - все то, что они строили так долго, мучительно и болезненно. Из-за одного ебаного шприца в мусорном ведре. Карелин терпеть не может себя в эту минуту. Он ненавидит себя так же сильно, как когда винил себя в гениной коме. Он чувствует такое отвращение к себе, что его даже подташнивает - или это из-за ломки? - и он уж точно не в силах вынести этот ужасный, убивающий его взгляд. Только не злость. Только не презрение. Только не отвращение. Только не от самого дорогого на свете человека. Слава оседает на пол, потому что сил держаться на ногах больше не остается. Все стремительно летит в бездонную пропасть каким-то гигантским снежным комом, обрушивающейся лавиной - усталость, ломота в костях, болезненная лихорадка, гнев и ненависть, а вместе с ними и Москва, и Питер, сами Гена и Слава, их любовь, весь чертов мир, где шанс на счастье - болезненно-призрачная иллюзия, которая может просто взять и рассеяться в любой момент. Всё это слишком трудно, а Слава слишком сломлен для того, чтобы разбираться в этом. Он смотрит в потолок абсолютно пустым взглядом, только чтобы не смотреть Гене в глаза. Горько усмехается. Им наверняка предстоит долгое выяснение отношений, а потом... что потом? Гена выгонит его из квартиры и Слава обживется в каком-нибудь притоне? Достойная альтернатива. Достойная такого долбоеба, как Слава Карелин, который выбрасывает блядские использованные шприцы в урну. - Первитин. Если бы это был героин, у меня бы просто не хватало денег на всех твоих врачей, препараты и обследования. - Говорить тоже трудновато, горло неприятно дерёт. Он точно не обвиняет Гену в том, что ему приходится пилить свой бюджет и большую часть денег вкладывать в его лечение, и он надеется, что Фарафонов знает это. Это совсем другое. Он пытается оправдаться, хотя заранее знает, насколько это гнилая затея. - Просто когда человек, которого ты любишь, лежит в коме и может, - Слава все ещё не хочет поднимать эту тему, но всё-таки продолжает после небольшой паузы, потому что терять уже нечего, - может никогда из нее не выйти, ты либо полезешь в петлю, либо начнёшь ширяться. Мне показалось, что медленно убивать себя вариант получше. Наверное, надо было вешаться к хуям. Слава слышит свой надломанный голос и морщится. Стать чертовым наркоманом, который без дозы превращается в нечто очень слабо напоминающее живого человека - как два пальца. Слава ведь был не так зависим. Он мог бросить. Он мог бросить хоть на следующей неделе, и Гена бы никогда об этом не узнал, но Слава как обычно всё просрал. Это настолько смешно, что к горлу почему-то подступает болезненный ком. Ему не жаль себя - жаль Гену, а ещё больше - их счастливое будущее, которое он предал одним своим неудачным движением. - И ты не собирался даже сообщать мне об этом, да? - тон гениного голоса нарастает с каждой произнесенной буквой в каждом произнесенном слове. - То есть, ты думаешь, у нас недостаточно проблем? - и это "нас" ужасно ранит самого Гену. - Блять, ты променял меня на наркотики. На наркотики. Я просто поверить не могу, - он зажимает рот рукой, потому что голос срывается на крик, а он по-прежнему не может долго разговаривать без пауз. Сердце испуганной птицей бьется где-то в груди, в голове шумит из-за подскочившего давления. Он яростно выкатывает свою коляску к рабочему столу, в ящике которого находится небольшой сейф и дрожащими пальцами набирает код. Гена достает часть денег из сейфа - несколько пачек пятитысячных купюр - в общей сумме тысяч двести. Слава, последовавший за ним, стоит возле стола и следит за его действиями - Гена затылком чувствует прожигающий взгляд синих глаз. Быстро пересчитав деньги, он настолько резко, насколько может в своем положении, разворачивается в кресле. - На, - Гена сует несколько пачек прямо в руки Славе. - Все деньги, которые ты тратил на моё лечение, вместо того, чтобы купить на них очередную дозу, - он почти выплевывает последнее предложение. Обида и боль закипают глубоко внутри, затмевая разум и вновь запирая на тяжелый засов совсем недавно проснувшиеся чувства - способность к состраданию и пониманию, к любви и поддержке - защелкивается на шее холодной железной цепью. Эта цепь всё оборачивается и оборачивается сотней узлов вокруг его шеи и тянется ниже - связывает по рукам и ногам. Он будто бы весь леденеет. Слава наркоман. Человек, которого он по-настоящему сумел полюбить, оказался наркоманом. Слава предал его, себя, их общее будущее. Гене хочется бросить все эти обвинения ему в лицо, выкрикивая каждое новое с большей ненавистью, чем все предыдущие. Но он только отравленно молчит и смотрит Славе в глаза - потому что они сейчас красноречивее любых слов. Голова кружится слишком сильно, когда Слава отшатывается от швырнутых ему денег - в глазах темнеет от резкого рывка и он нетвердо отступает назад. - Блять, Ген, я... - Слава запинается на полуслове, потому что у него перехватывает дыхание. Нет смысла оправдываться. Нет смысла объясняться. Все уже кончено. Он снова чувствует, как его подхватывает и несет к обрыву мутный ледяной поток - только теперь этот поток слишком похож на раствор первитина. Во взгляде Гены такая глубокая ненависть, что Славе кажется, что во всем мире столько не сыщешь - будто это совсем другой человек - не тот Гена, который сегодня ночью обнимал его, отчаянно трясущегося в ломке, и заботливо просил сходить к врачу. Не тот Гена, который сказал, что любит его, когда впервые смог заговорить после комы. Славе страшно видеть его глаза. Они такие же, как полгода назад. В них нет любви, нет сочувствия, нет даже обиды. В них только бесконечная мерзлота, острый режущий на живую лёд. Слава не осознает, что творит, когда хватает рюкзак и вылетает из квартиры, по пути хватая шприцы и чеки с лестничной клетки. Он не оборачивается на так и оставшуюся распахнутой дверь квартиры - сбегает по лестнице вниз так быстро, как только может в своем состоянии. Слава бросает все свои вещи дома. Так забавно - это место уже вряд ли является его "домом". Он сомневается, что когда-нибудь вернется туда снова - он просто не может проводить больше ни секунды под гениным ледяным, выжигающем на сердце отвратительное клеймо взглядом. Он бросает все, что у него было, бросает самое главное - человека, которого он любит больше всей своей никчемной жизни. Бросает их когда-то возможное светлое будущее.

***

Ближе к вечеру Слава вновь возвращается в ту дешевую гостиницу, в которой он жил, пока в действительности каждый день проводил в палате Гены. Теперь даже при мысли о нем наваливается такой тяжелый груз усталости и замкнувшейся свинцовой лемнискатой вины, что сил не остается никаких. Слава и не стал задумываться. Всё кончено. Он сломал всё сам, своими собственными руками. Счёт один-один в разрушении чужих жизней, мой дорогой Гена. Славе кажется, что он вернется в Петербург не позже, чем через неделю - а там уже потеряет все прежде долго выискиваемые связи с какими бы то ни было дилерами и завяжет со всем этим дерьмом окончательно. Несмотря на то, что в Питере дозу достать гораздо легче. Несмотря на то, что теперь его уже ничто не удерживает - ему не нужно будет четко следить за дозировкой, чтобы хотя бы иметь возможность заботиться о Гене. Потому что - он позволяет себе нервный смешок, больше похожий на попытку не разрыдаться слишком уж отчаянно, когда его настигает мысль об этом - Гене уже нахуй не сдалась его забота. Вот так-то. Слава оседает на дешевую кровать с металлическими пружинами и загоняет дозу в шприц дрожащими руками. Слава не имеет ни малейшего понятия что ему делать дальше в так и не переставшем быть таким неприступно-чужим городе, с дичайшей ломкой, пятью тысячами в кармане и новой дозой первитина; куда ему теперь идти и как он вообще додумался бросить Гену одного. А еще Слава абсолютно точно уверен, что Гена больше никогда не захочет его видеть. Это объяснимо и совершенно логично - Карелин и сам себя знать не хочет. Однако последнее, что делает Слава прежде чем пустить себе по вене спасительный и отравляющий наркотик - это звонит Алфавиту и почти в отчаянии предписывает ему, что тот просто обязан проследить, чтобы с Геной всё было в порядке. Никита, кажется, очень удивлен и тут же начинает задавать не меньше миллиона вопросов за раз, но Слава уже сбрасывает звонок и перетягивает предплечье бинтом. Никто не умеет ломать идиллии так же хорошо, как Слава Карелин.