Моя любовь начинается с буквы F...

Через неделю Слава, проснувшись с дикой головной болью, обнаруживает себя лежащим плашмя на незнакомом тошнотворно-потрепанном и продавленном диване. Чья-то съемная квартира. Съемная квартира, в которой дико воняет бензином и серой. Дезоморфинщик. Слава, шатаясь, встает и проходит на кухню, чтобы выпить воды, но не находит там ничего кроме полупустой канистры и сгоревших использованных спичек - черных загибающихся трупов, бывших когда-то цельной древесиной, а еще раньше - торчащими из земли живыми, цветущими деревьями. Пока не прошли через множество производственных обработок. Так или иначе, предполагаемый хозяин квартиры, который спит прямо на полу, облокотившись на батарею, и сам невероятно похож на одну из этих спичек - такой же почерневший и загнувшийся. А может уже и не спит - выглядит он слишком уж дерьмово. Через какое-то время Слава просто уходит - долго смотрит в грязное зеркало в прихожей, прежде чем закрыть за собой дверь. Воспоминания о вчерашнем дне всплывают слишком медленно и смутно. Кажется, его кто-то отпиздил, и отпиздил, надо сказать, неслабо - ребра болят при каждом вдохе (и он совсем не удивится, если одно из них окажется сломано - просто во время отходняка боль чуть притупляется), а через всю скулу тянется темно-красная ссадина. Кажется, его притащили в эту квартиру, чтобы хоть немного выходить. Это так по-человечески, что Карелин удивляется - в обществе ходячих мертвецов такое поведение не принято. Сам он выглядит немногим лучше парня на кухне - просто тот чуть больше похож на обтянутый кожей скелет. В Славе же есть ещё немного жизни - винт убивает медленнее крокодила. Только неизвестно, к счастью или к сожалению. Слава выходит на улицу и думает, что в Питере, возможно, он бы и впрямь смог слезть с этой хуйни, но у него не осталось ни денег - даже на самый дешевый билет - ни сил куда-либо ехать. Он запускает руку в рюкзак и с досадой отмечает, что первитин кончился. Что ж - ему в любом случае придется вернуться в тот самый район - он не был там уже неделю, но на одном эфедроне он явно долго не продержится. Слава натягивает капюшон потускневшей толстовки почти по самые глаза, пока выискивает нужный дом, заходит в нужный подъезд, поднимается на нужный этаж. Этот парень не будет против - Слава уверен - у него давным-давно в квартире обустроен неплохой общественный притон. Меньше всего Слава хочет, возвращаясь обратно - вечером, уже совершенно обдолбанным - встретить Алфавита или кого-нибудь еще, кто мог ненароком прийти к Гене. Меньше всего Слава хочет, чтобы хоть что-то напоминало ему о нём.

***

Проходит неделя, и с каждым днем этой бесконечной недели Гена жалеет обо всем произошедшем всё больше и больше. Дичайшее чувство страха не покидает его ни на секунду. Где сейчас Слава? Жив ли? Не сторчался ли окончательно? Гена может думать только об этом - и по этой причине его мучает бессонница, постоянно болит голова, и он мало ест. Прямо как Слава из-за наркотиков. Только вот Гена из-за любви. Гене хочется малодушно зарыдать, когда он вновь и вновь прокручивает до неправдоподобия болезненную сцену того дня - потому что оступиться и остаться ни с чем за шаг до мечты всегда в тысячу раз больнее, чем просто быть от нее далеко. Потому что он слишком любит Славу. Потому что Слава сейчас и есть вся его жизнь. И если его не станет... Гена не знает, что тогда будет. И будет ли что-либо вообще. Он просто не может позволить наркотикам забрать у него его последний светлый луч надежды - тот самый, что возродил Гену к жизни - по-настоящему возродил, заново научив искренне смеяться, не менее искренне плакать, и чувствовать каждую эмоцию настолько четко и ясно, словно он сам - один сплошной оголенный нерв. Он не может позволить забрать наркотикам его маленького мальчика с удивительными синими глазами и светлой, пронзительно-чистой улыбкой. Слава ведь не выкарабкается сам - Гена почти уверен в этом, потому что слишком хорошо его знает теперь - он всего лишь большой ребенок, который потерялся в этом поражающем размерами жестокости мире взрослых, и отчаянно ищущий помощи. Ребенок с невероятным внутренним миром, которым он делится через свои невероятные тексты. Ребенок, который под влиянием внешних факторов, нацепил на себя маску вечного похуиста и раздолбая, которого ничто не способно задеть - а внутри всё равно остался всё тем же беспомощным ребенком. Ребенком, которого отчаянно хочется прижать к груди, обогреть и сказать утешающие, до безумия важные слова - "всё будет хорошо, Слав, ты только, пожалуйста, не волнуйся и... прости меня". Гена обрывает все линии телефонов - он ищет Славу повсюду - спрашивает у знакомых, просит друзей узнать информацию, даже звонит по подкинутым Алфавитом номерам дилеров - и нигде не находит. Славы нигде нет. Гена предполагает худшее, и когда он думает об этом, будто бы раз за разом мучительно погибает, корчась от боли и затем попадает в ад - в самое пекло, потому что это слишком для одного человека - а Гена слишком любит Славу. В полицию он заявлять боится - мало ли что могут сделать с самим Славой, если найдут его в каком-нибудь наркопритоне с веществами в карманах... Словом, будет жуткий скандал, а Гена надеется и заставляет себя верить, что у Славы всё еще есть светлое будущее. Светлое будущее, в котором он собирает огромные концертные залы, ездит в туры и общается с фанатами, а потом возвращается к Гене. Непременно возвращается к Гене. Всегда возвращается. Гена хочет такого будущего для Славы. И только такого. А вовсе не того, в котором у Славы прекращает сокращаться от передоза сердечная мышца. Не того, в котором он загибается от всего принятого внутрь на грязному полу в тесном падике. Не того, в котором все будут клеймить и вспоминать Славу только как окончательно сторчавшегося, опустившегося на самое дно наркомана. Всё это заставляет жать на кнопки телефона еще быстрее и яростнее, ждать бесконечных гудков, вновь и вновь спрашивать не появились ли какие новости. Потому что каждая доза для Славы может стать последней. Потому что при производстве винта не особо церемонятся с концентрациями. Гена лежит на кровати и тупо пялится в потолок, проклиная всё на свете. Зачем он отпустил его тогда? Зачем сказал то, что сказал и сделал то, что сделал? Зачем они снова и снова бегут друг от друга? Ведь вместе у них всегда всё получается лучше, чем по отдельности. Во всяком случае, ему бы хотелось в это верить. Гена очень устал. Устал думать о том, что, возможно, Слава сейчас лежит в каком-нибудь обоссанном гадюшнике, с мукой и неотвратимым желанием запуская себе под кожу уже не раз использованную иглу. Устал думать о том, что, возможно, сердце Славы давно не бьется, и Гена, обрывая телефоны знакомых, ищет уже не живого человека, а хладный труп. Устал думать о том, что не сможет жить, если это окажется правдой. Гена закрывает глаза ладонями. И ладоням тут же становится отвратительно мокро. Просто слишком много накопилось - просто слишком много боли, просто... слишком, слишком, слишком. Алфавит сегодня ночует дома, и Гена этому рад, как никогда. Потому что он больше не может выдерживать всё это с непроницаемым лицом и слушать какую-нибудь очередную порцию вымученного сочувствия от Никиты. "Я забегаю в аптеку, пол пачкает кровь. Мне нужен пенталгин - резво, полпачки в ладонь" Когда он закрывает глаза, то видит неизменную картину - мертвого Славу - только локации меняются, как картинки в калейдоскопе. И в эту минуту он готов отдать всё, чтобы на месте Славы оказался он сам. Потому что даже думать о том, что Славы может взять и не стать... абсолютно непостижимо. Гена вытирает слезы с щек, тяжело поднимается с кровати и идет к столу, где Слава постоянно что-то писал своими бессонными ночами, будучи на наркотиках. Гена достает ту самую коробку - Слава именно в ней хранил все свои записи. Он достает первый лист и начинает медленно и вдумчиво читать про себя в надежде что станет чуть легче. "Я люблю его. Я люблю его - и это так странно, любить кого-то настолько сильно. Разве люди умеют так любить? Разве хоть кто-то во всей вселенной может так сильно в ком-то нуждаться, как я нуждаюсь в нем? Будто весь мир должен перевернуться, земля сжаться на полюсах, а солнце потухнуть, чтобы разлучить меня с ним. Потому что - боже - я люблю его так, что никогда не смогу отпустить. Только если он сам меня однажды не прогонит. Но об этом я не могу даже думать..." Гена сглатывает, потому что к глазам вновь подступают слезы и изображение предательски размывается. Он откладывает листок в попытке успокоиться - потому что даже такие слова сейчас причиняют ему нестерпимую боль. Потому что Слава сам мог сказать всё написанное ему прямо в лицо - глядя своими искренними синими глазами в растерзанную душу, которую лишь он один в силах вновь залатать - живой Слава, настоящий - мог сказать, но Гена теперь не знает, скажет ли. Как не знает, где вообще сейчас Слава и с кем... Зато он знает, как был счастлив - даже несмотря на свое состояние - каждое утро просыпаться с ним в одной постели. Целовать, когда только вздумается. Вместе пить любимый зеленый чай Славы на кухне. Смотреть телевизор. Слушать, как Слава читает ему вслух какие-то глупые вырезки из статей, забавляющие его своей неправдоподобностью. Вместе смеяться. Спорить о создании мира или о том, как устроена их политическая система. Дышать одним воздухом. Любить друг друга. Жить. И они горели этой жизнью так ярко, когда просто находились рядом - и каждый день солнце вставало на горизонте лишь потому, что они любили друг друга. "Видишь красный шар над горизонтом? Вот и я не вижу". Гена не видит. Солнце для Гены потухло.