Часть 18
23 марта 2017 г., 18:39
Слава ненавидит себя, когда плетется дворами к ебаной многоэтажке.
Он почти слышит, как в голове шумит кровь, как пульс выбивает бешеную дробь - и небо над головой, и асфальт под ногами отчаянно плывут, меняясь друг с другом местами в пространстве, и Слава с трудом удерживает равновесие.
Он умудрился накачаться тремя дозами.
А то и вовсе четырьмя - Карелин не помнит точно.
Он знает только, что сейчас эффект эйфории пошёл в обратную сторону и Славе очень-очень плохо, даже дыхание дается ему с невероятным трудом.
Дилер никак не хотел его отпускать - и потому, что всё ещё он мог потратить остатки денег на винт, и потому, что он просто, казалось, не в состоянии дойти хоть куда-то, а валяясь под дверью подъезда, где тот живёт, Карелин был бы просто отличным доказательством его преступной деятельности, попадающей под статью два-два-восемь уголовного кодекса.
Но Слава поразительными усилиями воли проходит квартал, затем ещё один, и ещё, пока наконец не достигает нужного дома.
Он поднимается по лестнице, мучительно наваливаясь на стену, потому что собственные ноги его уже не держат.
Слава не знает, насколько сильно объебан - ему невыносимо хуево - но зато он прекрасно осознает, что делает.
Что он вновь идёт - ползёт - к квартире человека, которому теперь уже - и в этом нет никаких сомнений - он нахуй не сдался, потому что ему всё предельно ясно дали понять.
Слава останавливается перед дверью, вытирая с лица грязным ободранным рукавом куртки ярко-красную (любимый цвет Гены) кровь - умудрился въебаться во что-то или начал выблевывать собственные легкие? - и намеренно стоя в стороне от глазка.
Это всё равно не поможет.
Даже если бы он напялил на себя смокинг, он все равно остался бы таким же избитым и потрёпанным, таким же сломанным и сломленным, таким же никчемным -столь болезненный и откровенно ужасающий вид не исправляется парой правильно подобранных, блять, аксессуаров.
Он не хочет звонить.
Он не хочет видеть Гену.
Он не хочет даже переступать порог этой ебучей квартиры.
Потому что снова несомненно будет больно.
Все как в том безмятежном декабре, когда он в прямом смысле надеялся спасти Фарафонова от какого-то хуевого недосуицида и верным псом приполз к его номеру в гостинице.
Слава беззвучно смеется, ощущая, как глаза почему-то (ага, с чего бы вдруг?) стремительно влажнеют.
Он втягивает воздух сквозь сжатые зубы и нажимает на дверной звонок дрожащей рукой.
Когда дверь распахивается, Слава с трудом поднимает взгляд и встречается с гениным - абсолютно нечитаемым.
Хотя, вероятно, он смог бы его прочитать, если был бы чуть менее обдолбан.
Он выдавливает из себя только надломанное "я за вещами" - потому что по-прежнему искренне верит в то, что Гена готов спустить его с лестницы, особенно, когда заявляется к нему на грани передоза после недельного отсутствия.
Если бы он был чуть менее обдолбан, он бы как минимум попросил прощения и ни за что бы больше не ушёл.
Гена почти не узнает его - до такой степени Слава сейчас лишь бледная, померкшая копия самого себя.
Гена ужасается тому, как быстро и сильно наркотики могут изменить человека - а в следующую секунду ему приходится буквально ловить уже не стоящего на ногах Славу, несмотря на то, что сам Фарафонов до сих пор с трудом передвигается с тростью в руках.
Он ловит его и аккуратно, как можно бережней, опускает на пол, прикладывая к выпирающему косяку стены, и на мгновение отстраняется, чтобы закрыть дверь.
Затем садится рядом, прямо на прохладный паркет, и с болью в глазах смотрит на Славу.
Гена поднимает рукав его легкой ветровки до локтя и его глаза ошарашенно расширяются.
- Блять, - цедит Гена сквозь зубы. - Сколько ты принял?
Гене снова хочется рыдать, потому что он явно принял больше, чем можно.
Что, если сердце Славы не выдержит - и он умрет прямо на его руках?
Внутри всё взрывается - Гена одним движением тянет Славу на себя и прижимает к груди.
Он гладит его по волосам, в отчаянии целует лоб и щеки.
- Я люблю тебя, слышишь? Только не уходи от меня, пожалуйста. Умоляю, только не уходи.
Он говорит это, а потом целует Славу в губы, будто бы хочет доказать и скрепить свои слова действием - что он не отказался от него и никогда бы не сделал этого.
Гена обхватывает щеки Славы ладонями и прижимается лбом к его лбу.
По щекам бегут соленые дорожки.
Он снова целует его, и соль остается на его губах, когда он отстраняется.
Отстраняется, чтобы увидеть в синих глазах бесконечную благодарность и любовь - такую, которой умееют любить только дети...и Слава.
До самых кончиков пальцев.
Слава замирает, когда Гена прижимает его к себе. Поврежденное ребро отзывается острой болью, но он и не думает отстраняться.
Так - хорошо.
Так - правильно.
Во всём скатывающемся мире только Гена остается необходимой неизменной точкой - даже когда у Славы кружится голова от хуевого кайфа, когда вся квартира играет яркими вспышками мутных образов - один только Гена кажется совсем реальным и не похожим ни на какую галлюцинацию.
Слава не замечает, как сам срывается на слезы.
Гена любит его, он нужен Гене, Гена переживал - Карелину действительно стыдно за всё это, потому что он додумался бросить его в таком состоянии из-за абсолютно неуместной обиды и отвращения к себе же.
Гена действительно боялся, что Слава, так и не вернувшись, умрет от передоза.
К слову, Славе самому кажется, что он принял на этот раз слишком много.
Он даже не знает, сколько раз успел ширнуться за сегодняшний вечер, но ему очень плохо: голова взрывается пульсирующей болью, а от жара, кажется, в коридоре плавятся стены.
Было бы до жути забавно, если бы он умудрился умереть от передоза сейчас, когда это неуместно настолько, насколько вообще возможно.
Он же так любит все портить.
Лучший момент для разрушения (пусть даже такой дерьмовой) идиллии.
Только почему-то Славе это сейчас совсем не кажется хорошей перспективой - меньше всего он хотел бы причинить Гене еще больше страданий.
Славе трудно дышать - сердце выбивает какой-то бешеный ритм, поэтому он только неловко обнимает Гену за плечи ослабленными, дрожащими руками, отвечая на поцелуи, от которых в груди предательски ноет.
Он едва ли заслужил такое отношение.
Он едва ли заслужил любовь такого человека, как Гена.
- Прости меня, Ген, пожалуйста, Геночка, прости меня... - Слава вряд ли понимает, что несет, это просто какой-то ебанный крик души, который невозможно остановить, - я не должен был тебя бросать и уходить, я не хотел, я просто... - слова льются из него сплошным бессвязным потоком, пока он резко не захлебывается воздухом.
Слава прерывисто всхлипывает - и заходится в приступе кашля, несдержанно отстраняясь и прикладываясь затылком о стену.
Вытирает губы ладонью и видит на ней кровь.
Последствия вдыхания амфетамина на прокуренные лёгкие.
Весьма неплохо, Слава.
Он понятия не имеет, что в скором времени ещё обнаружится - это явно не закончится одним лишь кашлем.
Слава уверен только в том, что в ближайшую неделю ему будет намного хуевее, чем сейчас, потому что эта ломка обещает быть гораздо тяжелей всех предыдущих вместе взятых.
Но счастливый, наконец-то действительно счастливый Гена стоит того, чтобы переживать ебанный ад сотни тысяч раз.
Слава утыкается в генину шею, пачкая её кровью и слезами.
Он здесь.
И он не хочет, чтобы Слава уходил.
Он всё ещё его любит.
Слава с радостью вернулся бы в этот чертов притон через пару кварталов отсюда, чтобы только не видеть такую тяжесть в гениных глазах, не ощущать ее даже под кайфом, не чувствовать этих осторожных, хрупких прикосновений - Слава невероятно благодарен ему и не хочет доставлять столько боли, но, кажется, Гене не станет лучше, если он уйдет.
Потому что он действительно его любит.
Это греет его потускневшую, разворошенную, выкорчеванную душу.
Это стоит того, чтобы пережить все адские муки, которые уже произошли и которые еще предстоят им впереди.
И Слава, прижимаясь к Гене всем телом, отчаянно хватаясь за него, как за спасительный круг, и шепча совершенно никчемные извинения, невероятно сильно любит его в ответ.
***
Следующая неделя действительно кажется сущим адом, но Гена знает, что он должен выдержать это за них двоих. Ради них двоих. Ту ночь он помнит с трудом - настолько она тогда показалась ему бесконечно-тяжелой. Гена почти сразу вызвал на дом частного врача. Тот только сочувственно поцокал языком и наконец принялся за свое целебное дело. Дал Славе успокоительных, поставил капельницу с физраствором. Сам Гена отпаивал Карелина водой, а врач то и дело проверял пульс и давление. Ушел он только под утро. Слава провалялся в полубессознательном состоянии весь следующий день, а к ночи его, кажется, стало понемногу отпускать. Гена всё это время сидел возле кровати, гладя его по волосам и постоянно шепча на ухо что-то успокаивающее. Видеть Славу таким было сродни выстрелу себе висок. Гена тогда подумал было, что хуже уже не будет - они и так, кажется, намотали уже безумный кросс по всем кругам преисподней. А потом началась ломка. И только тогда Гена осознал всю сущность истинного ада.
