Моя любовь начинается с буквы F...

Время тянется слишком медленно. Момент, когда Славу перестает выкручивать в нескончаемых судорогах и колотить в лихорадке, становится переломным. Ломка не заканчивается - просто начинается новый её этап, но справиться с ним Гене, да и ему самому, значительно легче. Но это только отчасти. У Славы появляется способность трезво мыслить и он понимает, чего ему не хватает. Одного безобидного укольчика. Всего одного. Маленького и несчастного, от него же вовсе ничего не случится - он не привыкнет снова, не устроит вновь безумный недельный марафон. Это ведь больше ничего не значит. Славе сейчас до безумия хочется открыть свой рюкзак (Гена точно туда не совался, он ведь не хочет нарушать его личное пространство, даже зная, что он ебанный наркоман) и достать из внутреннего кармана последний чек; Славе хочется пустить по вене хотя бы полграмма порошка - столько, сколько он не принимал уже месяц - самая малость; хочется ширнуться в завершающий, финальный раз - просто на прощание - и потом навсегда забыть об этой дряни; Славе хочется хныкать и умолять Гену позволить ему уколоться - но Слава только стискивает зубы и впивается в собственную ладонь отросшими ногтями. Ему очень хочется умереть, потому что вены как будто горят от нестерпимого желания, и кажется, что это не закончится никогда. Только если он не... Нет. Ради Гены. Ради того, что могло бы быть, если бы он выдержал и не сел на иглу. Если бы смог соскочить с неё раньше. Славу больше не бьет в судорогах - но Слава сворачивается в сплошной, изредка подрагивающий клубок и тихо всхлипывает. Это слишком сложно. Слишком сложно убедить себя в том, что он способен это выдержать. Пульс становится чересчур медленным по сравнению с предыдущими днями. Славе кажется, что его сердце просто остановится, если он не примет спасительную дозу - но он все равно терпит, и будет терпеть так долго, как только сможет. Он знает, что так бывает - он слышал сотни страшных рассказов, когда ночевал в притонах, сотни ужасных историй - от тех, кто сам побывал в объятиях смерти, кто был готов скорее умереть от передоза, чем вынести ломку. Слава знает это - и ему очень страшно. Славе не хочется умирать сейчас. Только одно заставляет его держаться - и это Гена. Гена Фарафонов, сидящий сейчас рядом с ним, успокаивающий его, убеждающий его в том, что все будет лучше, нежели есть сейчас, и любящий его несмотря ни на что. Гена Фарафонов, который важнее и дороже всего первитина этого гребанного мира.

***

В одну из бесконечных, неразличимых между собой ночей, Слава впервые за долгое время забывается тяжелым беспокойным сном. Он почти не различает этих размытых, призрачных сновидений, которые сменяют друг друга как в каком-то дешевом артхаусе - лишь один общий лейтмотив отзывается в его сознании - тот самый мутный холодный поток. Славе кажется, что он заходит в чистую прохладную реку, но стоит ему коснуться ногами дна, как его тут же подхватывает и уносит быстрое течение. Со временем вода превращается в кровь, в лужу из растаевшего снега, в лидокаин, резкий запах которого всегда стоял в гениной палате, в метамфетаминовый раствор. Славе кажется, что в один прекрасный момент он уходит под воду с головой и безнадежно захлебывается. Сквозь белый шум течения он слышит обеспокоенный голос, который, кажется, зовет его по имени, и распознает его обладателя - конечно же, Гена. Его любимый Гена. Пытается спасти и вытащить его даже из самого жуткого кошмара - хотя, казалось бы, никакому кошмару уже не сравниться с реальностью. Слава с трудом различает, спит он или уже нет, когда делает последний вдох и теряет сознание.

***

Дыхание дается тяжело - грудь как будто вся проткнута острыми иглами. Когда он открывает глаза, то видит ужас на лице Гены и чувствует, как тот судорожно и беспомощно сжимает его ладонь. К Славе тут же приходит туманное осознание - он только что почти умер. Он захлебнулся амфетаминовым потоком не во сне, а в реальности, и до сих пор не может нормально выдохнуть: его сердце чуть не остановилось, потому что не досчиталось ебанного первитина в крови. Во сне Слава перестал дышать. Гена не уверен, что смог бы жить с этим - то есть, если бы сердце Славы не стало бы биться вновь, после, как показалось Гене, бесконечно долгой паузы, длиной в целую жизнь. Когда Слава перестал дышать, он подумал, что всё уже кончено - только зачем-то отчаянно звал его по имени, сотрясаясь в беззвучной истерике и вцепившись в его ладонь. Гена так беспомощен - он не знает, что нужно делать в таких ситуациях. Но одно он знает совершенно точно - Слава должен, просто обязан жить - в этом он уверен на все сто. Это было бы нечестно. Нечестно, если бы мир потерял такого человека, как Слава Карелин. "В нашей стране поэт должен быть мертвым" Проносятся в голове у Гены строки из трека Славы. И он бы и сам не хотел жить в таком мире. Где самым лучшим людям, самым ранимым, чувствующим боль за все происходящее вокруг, за всё ебучее поколение, именно им приходится расплачиваться. И расплачиваться самой высокой ценой. Поэтому когда Слава открывает глаза, из груди Гены вырывается надтреснутый выдох облегчения. Ему сложно предположить, что бы было, если бы Слава так и не сделал этого. Поэтому сейчас Гена прижимает его к себе, будто бы он - единственное сокровище во всем чертовом мире. Слава втягивает воздух с хрипом, и тот как будто застревает в гортани. Сердце отзывается жгучей болью. Он хочет сказать что-то успокаивающее Гене, который сейчас отчаянно прижимает его к груди, но не может даже как следует прокашляться. Кажется, кто-то говорил ему, что не стоит соскакивать с винта после такого марафона, но разве у него был ебанный выбор? Нет, то есть, конечно, был - он мог сдохнуть в каком-нибудь притоне - или прийти к Гене и больше никогда не увидеть шприца со заражающе-спасительной дозой. Странно, но почему-то он выбрал второе. И сейчас он действительно сомневался в правильности своего выбора - потому что Фарафонов за все эти дни - да даже за эти последние несколько минут - пережил едва ли меньше, чем Слава за всё то время, что он лежал в коме. И это очень страшно. Это по-настоящему страшно - знать, что тело, лежащее перед тобой, которое совсем недавно целовало тебя и судорожно прижималось к тебе в попытке избавиться от ужасного ощущения недостачи наркотика в организме, заменить его хоть чем-то - уже не дышит. Слава не боится за себя - его даже не трогает мысль о том, что несколько минут назад он был мёртв. Это звучит в его голове абсолютно нормально. Он знал, что его дни сочтены еще тогда, когда объебывался наркотиками в грязных квартирах таких же обреченных, как и он сам. Но Гена - крепко обнимающий его дрожащими руками - Гена, который своими глазами видел, как его грудь перестала подниматься - он пережил за эти минуты гораздо больше. Слава чувствует, как сердце медленно вновь заводится, возвращаясь в еле ощутимый ритм. Спустя какое-то время ему удаётся сделать первый глубокий вдох. Каждое движение отдаётся болью, но Карелин, не обращая внимания, сжимает пальцами генины плечи, закрывая глаза, ощущая его тепло, ощущая, как тот мелко подрагивает. Слава почти физически чувствует его напряжение и ему очень жаль, что так вышло. Что он довёл себя до такого состояния. Гена заслуживает этого меньше всего. Но Слава жив. Он все ещё здесь, рядом с человеком, которого любит. У него все ещё есть возможность все исправить и, несмотря на выкручивающий вены спазм, он не разрушит того, что только начало выстраиваться. Потому что даже когда он перестал дышать, Гена не мог в это поверить. А еще потому что видел генино лицо, когда открыл глаза. И Гена - единственное, ради чего Слава обязан продолжать жить. - Не смей оставлять меня одного, слышишь? Не смей оставлять! - отчаянно просит Гена и сейчас это самые важные в мире слова.

***

Спустя две недели страшной ломки, спустя две недели кошмарных бессонных ночей, спустя целых две недели обессиленных тихих обещаний, данных на ухо шепотом, Слава вновь может трезво мыслить, почти как абсолютно нормальный человек. С каждым днем он будто пробуждается к жизни и становится всё более веселым и жизнерадостным, каким и был прежде. С каждым днем его глаза становятся все ярче, в них возвращается тот глубокий синий цвет, который всегда был так дорог гениному сердцу, а губы будто заново обучаются тому, как им нужно улыбаться. Он всё больше начинает походить на настоящего Славу, и постепенно даже чуть прибавляет в весе - Гена заботится о его питании и делает всё, чтобы Карелин как можно скорее пришел в норму. А еще Слава не перестает его благодарить. Эта бесконечная благодарность читается в каждом его взгляде, слове и движении. Даже самых мимолетных и незначительных. Но Гене даже и не нужно всего этого - ведь именно так поступают любящие люди. Гене достаточно просто знать, что теперь Слава в порядке, что он не корчится от разрывающей, невыносимой боли и не загибается в каком-нибудь притоне, умирая от передоза. Что теперь Слава рядом. И уже никуда не уйдет, потому что вот наконец - их шанс на счастье, осталось лишь протянуть руку и схватить его - изо всех оставшихся сил. Конечно, им еще долго придется залечивать и накладывать заплатки на все последствия этих событий. Но теперь они вместе. И вместе они обязательно выдержат это.

***

Совсем незаметно подкрадывается памятный день - день рождения Славы. Гена долго думал всё это время, что же ему подарить, размышлял - что может показать Славе всю его заботу о нем и внимание к важным мелочам, что может быть полезным и приятным. Когда вечером они сидят за столом и пьют привычный зеленый чай, Гена внезапно кладет на стол небольшую коробку. - Это тебе. С днем рождения, - Гена улыбается уголками губ, потому что Слава выглядит удивленным. - Мне казалось, ты забыл, - поначалу он хмурится (видимо на мгновение в его голове все же мелькает предательская мысль о том, что он не достоин подарка вовсе, после всего-то произошедшего), но затем его лицо светлеет, и Слава с энтузиазмом маленького мальчика берет подрагивающими пальцами коробочку, обернутую в подарочную бумагу с какими-то завитушками и нарисованным праздничным тортом. Когда Слава нетерпеливо разрывает обертку и открывает коробку, то выуживает оттуда новенькие очки. Точно такие же, какие он разбил тогда, во время разговора с Геной после студии. - Я подумал... - Гена немного краснеет (что, вообще-то, для него довольно странно) и чешет затылок. - Они тебе нравились, а ты разбил их тогда и... - он мнется и слегка смущенно, как будто виновато улыбается. Слава гипнотизирует взглядом очки и чувствует, как в носу почему-то начинает щипать. Это не просто подарок, это целый пласт жизни в его руках - напоминание о месяцах, проведённых в опустевшей квартире наедине с бонгом и дешевой выпивкой. О трёх вечерах, когда Слава был уверен, что сломан окончательно - и одном, когда он нашёл в себе смелость поверить Гене. Разбитые очки в луже разбитой глыбы льда как символ какого-то возрождения, чего-то возобновленного, выстроенного с любовью и бережностью, восставшего из пепла заживо горевших чувств. Тот самый момент, когда Гена действительно открыл Славе душу. "У нас может что-то получиться". Да, может. Да, получится. Они вынесли так много всего вместе, они оба настрадались с излишком - теперь им просто положено это ебанное долгожданное счастье. Слава откладывает очки в сторону и поднимает свой взгляд на Гену. Он придвигается чуть ближе и долго благодарно целует его - а затем шепчет еле слышно, когда отстраняется, глядя в глаза с нескрываемой нежностью: - Спасибо. Это не просто подарок - это символ. Символ того, что прошлое со всеми его призраками останется в прошлом и никогда уже их не тронет. И для Славы нет большего счастья, чем знать, что теперь все действительно будет хорошо.

***

Оставшееся время на кухне Карелин проводит, нацепив на глаза подаренные Геной очки, и не перестаёт счастливо улыбаться. Он чувствует себя прежним. Таким, каким был задолго до комы Гены, задолго до зависимости. Он как будто снова становится обычным Славой Карелиным, который умел грязно панчить, изображая на лице похуизм и презрение ко всему сущему, и больше всего на свете боялся целоваться с Рики F. Теперь с одним лишь отличием. Ближе к ночи Слава выходит покурить, пока Гена моет посуду, а когда возвращается, застаёт его в комнате на диване. Гена выглядит уставшим - и явно не из-за посуды - это усталость другого рода - та усталость, которая очень долгое время грызёт изнутри, пока наконец не прорывается наружу. Слава опускается рядом, обвивая его руками, кладёт голову ему на плечо. Он не спрашивает, что случилось - если будет нужно, Гена расскажет всё сам. И Слава обязательно его выслушает. Спать сейчас не хочется совершенно, а Фарафонов такой домашний и тёплый после прохладного весеннего ветерка на улице, что уходить куда-то нет никаких сил. Он так и лежит, просто вдыхая родной и любимый запах гениной квартиры и самого Гены.