сплетни .

Юнги выбирается на балкон покурить в третий раз за прошедшие два часа. Чонгук пиздит по скайпу со своим учителем ангельским голосом, и невозможно даже врубить приставку. От того факта, что даже этот ебанутый хикикомори учится, Юнги испытывает нечто двоякое и вряд ли наполненное уверенностью в себе. В этой квартире, в этом чёртовом Чонгуке Юнги проебал все крохи самоуважения. Его сумка с вещами лежит не разобранная, как будто он здесь лишь проездом. На соседнем балконе, у перил стоит одинокий костыль. В мыслях Юнги фоном стоит вопрос, которым задаются они все. В пачке одиноко катается последняя сигарета, и у него больше нет денег, совсем. Юнги усаживается на пол балкона, в углу и комкает пустую пачку. Жизнь кажется беспросветной помойной ямой. А Чон Чонгук король этой помойки, бог, вокруг которого крутится половина из всех мыслей, впрочем, сложно не думать о нём в его же квартире. Чонгук похож на эдакую литературную Мэри Сью, которая популярна, прекрасна и самодостаточна, потому что о нём думают нет, не все, но многие. Юнги думает о том, что скоро фанаты будут осаждать дом, а его порвут на части. Юнги фыркает и давится дымом. Чонгук, уже с сигаретой в зубах, выходит на балкон, и загораживает собой солнце, встав перед сидящим Юнги, и тот думает о символизме. А ещё о том, что, оказывается, к густому мраку вокруг и внутри Чонгука можно привыкнуть. Забавно, что он не представлял себе, как живётся Чимину, но сам угодил ещё глубже и крепче. Может быть. Юнги задирает голову и вытаскивает изо рта сигарету. - Ты из Сеула? Чонгук вскидывает брови. - Нет. Он наклоняется, берёт Юнги за запястье неожиданно аккуратно и прижимает к его тлеющей сигарете кончик своей. Юнги с досадой думает, какого хуя не взять с собой зажигалку, когда идёшь курить, да хотя бы у него попросить. Глаза Чонгука, как всегда, беспросветные, и всё же нет, привыкнуть до конца невозможно. Он будет вздрагивать внутри каждый раз. - Как ты здесь оказался? Чонгук замирает с полусогнутой спиной и внимательно смотрит в бледное, невозмутимое лицо Юнги. - Что за допрос, хён? Из тьмы проступают стальные шипы, готовые пронзить любого, кто посмеет посягнуть на неприкосновенность того, что спрятано за сотнями граней личности обладателя этих глаз. Иногда Юнги кажется, что Чонгук и правда заключил сделку с Дьяволом, чтобы тот спрятал его ото всех за своей личиной. Что-то должно было его подтолкнуть, и Чонгук слишком умный, если за незамысловатыми вопросами видит истинную цель. Юнги отвечает просто. - Пятница. Чонгук отпускает его запястье и выпрямляется, чтобы смотреть свысока. Возможно, так ему будет удобнее, и Юнги готов принять эти условия для игры в честность. - Хорошо, хён. Море насмешки, доминирующее положение, колючий взгляд - всё это защитные механизмы, Юнги почти уверен. Сегодня он спрашивает про родной город и поселяет мысль о возможной традиции, а через месяц Чонгук будет обязан вывернуть свою жизнь перед ним. Чонгука никто не вынуждает быть честным - Юнги не сможет раскрыть его ложь. - Я отвечу на три твоих вопроса. Чонгук прижимает к губам сигарету и суёт свободную руку в карман домашних штанов. - Я родился в Пусане. В Сеул мы переехали, потому что не могли там оставаться. У тебя ещё один вопрос, хён. Юнги смотрит на улыбающегося Чонгука, сощурив один глаз. Серьёзно? Он пока держит рот на замке и взвешивает в уме, какова вероятность, что ответ на последний вопрос будет столь же туманным. Почему-то Юнги кажется, что честный ответ даст подсказку к прошлому Чонгука, до которого ему так хочется дорваться. Главное понять, что там, давно, действительно что-то было. - Как вы с Чимином познакомились? Юнги определённо не умеет задавать вопросы. Чонгук, словно в трансе, качает головой и укоризненно цыкает. - Мы были знакомы с самого детства, я был сыном маминой подруги. Ну, тем, который умница, красавица и всё такое. Он пристально смотрит на Юнги и пугающе улыбается, будто видит его насквозь. Не исключено, что так и есть, и они все перед Чонгуком как на ладони со всем своим, спрятанным внутри. Чонгук замолкает, сощуривает глаза, и тьма в них сгущается, заполняя всё пространство в сузившемся разрезе. Юнги не успевает разочарованно подумать, что от него опять отделались общим ответом, как Чонгук сдаёт одну из оборонительных позиций - усаживается напротив него, скрестив по-турецки ноги. - Но я полагаю, ты не об этом, ведь так, хён? Юнги не знает, что там Чонгук решил у себя в голове, возможно, сжалиться единожды; возможно, рассказать всё рваными кусками. Чонгук снисходительно улыбается, весь такой "ты удостоен моим царским вниманием, будь добр ценить". - Нас с Чимином стало возможным назвать друзьями, а не просто детьми двух старых подруг после одного забавного случая. Как сейчас помню, это был мой четырнадцатый день рождения. Чонгук улыбается одними уголками губ, и выражение его лица странное: мечтательный взгляд, устремлённый в прошлое, и злая-злая полуулыбка. - Я был хорошим мальчиком, - он смотрит на Юнги смешливым взглядом, - как бы это ни звучало. Ходил в компьютерный клуб, только если сделал всю домашку и не было занятий по тхэквондо. В тот день я ничего не сделал и никуда не пошёл, только решил напоследок сыграть, я, знаешь ли, любил игры, хён. Чонгук как будто рассказывает какую-то страшную сказку - по шее Юнги пробегают мурашки от его "напоследок". Почему? Что должно было случиться после? Юнги сцепляет в замок пальцы и просто молчит. Чонгук сам всё расскажет. Взгляд Чонгука вновь наполняется воспоминаниями и смотрит в никуда. - Я встретил Чимина по дороге, он сказал тогда: "О, Чонгук, ты тоже опаздываешь?", и я ответил ему, что нет. Мы учились в разных школах, он был уже во втором классе старшей, а моя находилась в другую сторону от той, где мы столкнулись. Вряд ли Чимин дольше одной секунды думал, что я иду на учёбу, поэтому он увязался за мной, прогулял школу, словно чувствовал, что я собираюсь сделать. Улыбка пропадает с лица Чонгука. - С самого утра и до самого вечера он таскался вместе со мной по городу. А когда стемнело, я сказал ему, что этот вечер должен был стать особенным. Я не стал говорить, что он станет таковым, если хён отпустит меня домой, но Чимин и так не отпустил. Он долго молчал, а потом тихо сказал, что я переночую у него, и он сам поговорит с моей матерью. Чонгук рассеянно смотрит на истлевшую сигарету, с которой сваливается горстка пепла на его штаны. Юнги сцепляет пальцы до побеления, пока наблюдает за тем, как под нынешней личиной проступает то, о чём Чонгук, полностью отдавшийся прошлому, говорит. Чонгук вертит между пальцев остывший окурок, словно не понимает, что он тут делает. - Что ты собирался сделать тем вечером? Голос Юнги звучит хрипло, как всегда при волнении, и он всё же не смог удержать язык за зубами. Чонгук вскидывает голову и смотрит взглядом только проснувшегося человека. Он щелчком отправляет остатки сигареты за балкон, встряхивает головой, чтобы с его лица слетел налёт чужеродного сейчас и настоящего раньше. Чонгук улыбается криво, больно и страшно. - Я собирался покончить с собой. Почему-то Юнги кажется, что Чонгук сейчас в привычной манере высмеивания расскажет про юношеский максимализм, но тот молчит. У Чонгука дёргается уголок рта, и Юнги вдруг вспоминает. Юнги вспоминает, что Чонгуку восемнадцать. Чонгуку восемнадцать, и он рассказывает о том, что в свой четырнадцатый (всего четыре с чем-то года назад) день рождения собирался покончить с собой, а Чимин не дал ему этого сделать, даже не осознавая. Юнги сидит, как деревянный, и не знает, что ему сделать, не спрашивать же о причинах - ему и так ответили на четыре вопроса вместо трёх. Чонгук всегда такой стронг и индепендент, дохуя взрослый, дохуя плохой. - Хён? Юнги, мелкий, хлипкий, дёргает большого и сильного Чонгука за шиворот футболки, и тот больно бьёт лбом под ключицами. Руки Юнги почему-то трясутся, пока он приглаживает чужие жёсткие волосы на затылке. Чонгук не смеётся ни над ним, ни над собой, только сопит на уровне груди и напряжёнными руками незаметно обнимает Юнги за пояс.