сплетни .

Тучи преследуют его по пятам. Капюшон толстовки прячет взъерошенные волосы, а чёрная маска давит на уши и натирает подбородок. Чонгук не спешит скрывать лицо - под серым небом (точно как над его балконом) нет облегчающей прохлады. Душно и тяжело. В телефоне два сообщения от Сокджина в какао: пышущее недовольством "манер у твоего друга, как мозгов" и фотография Тэхёна, развалившегося в позе звёздочкой посреди очевидно заправленной до того постели. Чонгук пишет ему в ответ и прячет телефон обратно в карман толстовки. "Масштабы твоей кровати впечатляют" В чётком осознании того, что это квартира Сокджина, и он по какой-то причине отвёз Тэхёна именно туда, есть что-то жгучее, неприятное, но слишком мимолётное. Чонгука легко отвлекает смутно знакомый запах вишнёвых сигарет, тяжёлый и душный и потому идеально вписывающийся в это утро. Хосок замечает явно раньше, но не подаёт ни единого сигнала. Мотоцикл за его спиной уже другой, хотя бы потому что двухместный, и, ох, в его руке, не обременённой сигаретой, сжаты ремешки крепления двух шлемов. Тэхён бы обоссался от восторга, если бы не дрых сейчас в кровати Сокджина. Чонгук встряхивает головой, выдворяя из своей головы неожиданно злорадную мысль. Это потом. Хосок незнакомый. У него незнакомые шаги, незнакомый запах, незнакомый голос и смутно знакомое в жестах. Чонгук смотрит на Хосока, определяясь с ощущениями и изучая взгляд, направленный в ответ. Настороженный. Хосок кажется умным, наверное, как Намджун, хоть и вписывается в компанию Чимина и Тэхёна идеально. - Привет, хён. Чонгук знает, что его голос никогда не бывает бесцветным, и точно контролирует густоту красок. Хосок не вздрагивает, как Юнги, под его взглядом и интонацией, но скрещивает руки на груди. Шлемы негромко стукаются друг об друга. Умный, осторожный Хосок. - Здорово. Он расцепляет обратно руки, чтобы прижать сигарету ко рту, и придирчивым взглядом осматривает Чонгука поверх неё. - Одет ты тепло. Уже хорошо. Хосок перехватывает один из шлемов, зажав под подмышкой, а второй протягивает ему. Чонгук невольно приподнимает уголки губ в полуулыбке, которая обычно бесит ленивца Юнги и встряхивает душевное равновесие взрослого и самодостаточного Сокджина, и забирает шлем, лишь на мгновение коснувшись чужих пальцев. - Да ладно, хорош уже, - фыркает Хосок. Чонгук достоверно изображает на своём лице удивление. Хосок машет ладонью, смешливо наморщив лоб и изогнув тонкие губы в почти-улыбке, словно ненавязчиво передразнивая. - Я уже понял, что ты весь такой загадочный и непростой, как Бэтмэн, так что не особо усердствуй. Чонгук хлопает глазами раз-другой - Хосок смотрит на него, прищурившись - и заливается смехом. Как Бэтмэн, ага. Даже интересно, что про него нарасказывали. - О чём ты? - глумливо интересуется Чонгук. - Я же рубаха-парень. Хосок расслабляется и даже выдавливает из себя смешок. Ох, может быть, если бы не шесть утра субботы и отвратительная погода, Чонгук бы и воспользовался этим, ведь что бы про него ни наговорили, всё правда, но.. шесть утра субботы и спёртый воздух проталкивается в лёгкие точно комок чего-то склизкого. Хосок бросает быстрый тревожный взгляд через плечо Чонгука, на тускло светящуюся вывеску над дверью отеля. Чонгук стягивает с лица маску и засовывает её в задний карман тёмно-голубых джинсов. - Я ни разу не катался ни на чём подобном, - отвлекает он Хосока собственным голосом, смягчённым, без язвы и не улыбается вообще никак. Его улыбки вызывают напряжение, от которого только гудит сейчас голова. Хосок щелчком отправляет окурок сигареты в лужу и встряхивает головой, снова машет ладонью, но уже не тем нервным движением. Шлем садится на голову не идеально, но около того. Хосок с сосредоточенным лицом проверяет крепление, и у него холодные-холодные пальцы. Этим утром Чонгук узнаёт, почему Тэхён так тащится с мотоциклистов, а Хосок смотрит на свои байки с таким трепетом. Его захлёстывает ни с чем не сравнимое желание. Расстегнуть впивающиеся в кожу ремешки, расцепить руки, обёрнутые вокруг чужой талии, чтобы раскинуть их в стороны, чтобы выпрямить спину; чтобы ветер нещадно хлестал лицо, трепал волосы. Чтобы задохнуться от восторга. Благоразумие останавливает, но это ощущение настолько сильное, что рядом с байком, пожалуй, подсасывает известно чей комфортный чёрный джип. - До квартиры тебя, надеюсь, провожать не надо? - совсем уж расслабленно ржёт Хосок. Когда он стоит вот так, снова с сигаретой, и на его лице блаженное выражение, Чонгук таки улыбается. Но, видимо, не страшно. - Только если ты собираешься навестить Чимина. Во взгляде Хосока знакомый безмолвный укор, на который Чонгук никогда не реагировал и даже не собирается. Среди них всех нет ни единой души, что поняла бы правильно, если бы он вдруг сказал, что их отношения выше (сложнее? проще?) "хён-донсэн" и дело не в уважении. Хосок цыкает с досадой и покачивает головой. - И всё-то ты знаешь. В яблочко. - Но мне ещё кое-куда надо забежать, так что иди уже. Чонгук полуприседает в глумливом реверансе, прежде чем, как послушный младший, уйти. Телефон остаётся в коридоре на обувной стойке. Юнги не спит - сидит на балконе с сигаретой и в наушниках, ворот большой чёрной футболки на нём в белёсых разводах и светло-розовых пятнышках. Чонгук даже замирает в дверном проёме на несколько мгновений. Юнги покачивает головой в такт музыке и даже не вздрагивает, когда он садится рядом, вытаскивает один наушник и шепчет в ухо: - Выглядит очень по-гейски. Юнги хмыкает и затягивается. Порыв ветра взъерошивает его пастельно-розовые волосы. - Давай, попизди мне тут про гейство. Чонгук бы и рад, но Юнги отбирает у него наушник и засовывает ему же в ухо. На вкус человека, привыкшего к попсовым мотивам, музыка идёт тяжеловато, и если Юнги слушает такое всегда, то неудивительно, что он такой заёбанный по жизни. Хотя сейчас он, кажется, в нирване. Чонгук тянет его руку с сигаретой за запястье к себе, даже не задумываясь найти зажигалку. Юнги поворачивает голову, и прямо сейчас, под сгустившимися тучами, в испачканной чонгуковской футболке, с этими розовыми волосами, пока в наушниках играет что-то громоздкое и даже пугающее, он по-странному красивый. Как будто этот трэк наполняет его чем-то в противовес своему отталкивающему звучанию. Оно само всплывает в памяти: раскрасневшееся лицо Юнги, его расфокусированный взгляд, отчётливо выдающий степень осознания себя в этом мире, растрёпанное воронье гнездо на голове - вот он стоит, обнимаясь с косяком, и пялится на Чонгука, и где-то там, глубоко внутри него, сквозь нетрезвое, сквозь плотское, светилось то же, что и сейчас. После выступления тем вечером двухмесячной давности, касался ли он музыки ещё хоть раз? - Напиши песню. Юнги не давится ни дымом, ни воздухом, но громко фыркает. - Чего? - Песню, - терпеливо повторяет Чонгук, - напиши. Возможно, именно Чонгук окончательно запер Юнги в мирском и плотском. Юнги хрипло смеётся, выключает на телефоне музыку и вытаскивает наушник. - Ну, вакансия моей музы свободна, можешь прислать мне своё резюме, - говорит он с издёвкой, но как-то горько. - Тогда я напишу о том, как отдал тело и душу Дьяволу, а он научил меня играть в приставку. По лицу Юнги пробегает тень, а Чонгук ловит себя на том, что его собственное дыхание сбивается на короткое мгновение. За свои почти девятнадцать лет он получал много всего, но Юнги хмурится, отворачивается, прячет лицо, даже отодвигается чуть в сторону. тело и душу Чонгук беззлобно хмыкает. - Так я дьявол? - уточняет он, съезжая с неловкой темы. Юнги пожимает плечами, так и глядя куда-то в сторону. - Ты - малолетний пиздюк. Чонгук улыбается на его попытку уберечь чужие чувства. - Не стесняйся. Тот факт, что я чудовище, меня не смущает и уж точно не обижает. И вот тогда Юнги разворачивается. У него раздражённо сощуренные маленькие глаза и искривленные губы. Чонгук замечает розовый мазок под его ухом, на шее. Издалека доносится раскат грома. Чонгук протягивает руку, чтобы заправить прядь розовых волос за ухо, потому что до них так и тянет дотронуться. Когда с затянутого тучами неба срываются первые робкие капли, Чонгук целует его. - Даже не начинай. Он оставляет руки под чёрной футболкой, но не движется дальше рёбер. Дождь усиливается, и ветер помогает ему окропить не остеклённые балконы. Чонгук прячет лицо в изгибе чужой шеи. Она пахнет сигаретным дымом и ядрёным осветлителем. Он ничего и не имеет в виду, когда лезет Юнги под одежду, ему надо только провести пальцами между выступающих рёбер. В этом есть своё болезненное притяжение - в том, как Юнги разбит изнутри и снаружи. Как потерпевший крушение корабль, и в его плавающих среди скал обломках, вымоченных чёрных парусах пугающая отчаянная красота. - Кто был твоей музой? Дверь балкона с щелчком отрезает их от разбушевавшегося дождя. Юнги откидывает мокрые потемневшие волосы с лица и смотрит снизу вверх. Чонгук знает ответ на свой вопрос. Или только уверен в этом, потому что Юнги отвечает глухим голосом, и имя не то. Точно. Сокджина ведь ещё не было, когда всё начиналось. Чонгук гасит плазму, выключает приставку, задёргивает шторы; голова гудит, глаза полны песка, но он добирается до телефона проверить. Юнги вертится, пытаясь уснуть, ещё около часа, от его волос пахнет дождём. Когда он успокаивается, Чонгук закрывает глаза, но не спит. Сокджин даже не прочитал его ехидное сообщение. Впрочем, может, как приличный взрослый человек он уже давно спит. Или кто знает, что можно делать с обкуренным Тэхёном на кровати королевских размеров.