Неудобный гость

IV Гостиная содержалась в превосходном многолюдстве; пожалуй, во всей ее просторности не осталось этим вечером места для случайного гостя; всюду толпился народ, и шло «легкое веселье» из тех, что к полуночи оборачивалось какой-нибудь оргией или, как minimum, чем-то «из ряда вон». Проворные слуги шелковыми лентами вплетались в тучно сбитую толпу людей, пронося над головами подносы с выпивкой, которую в два счета разбирали с жадностью мужские, а подчас и женские, руки. Несмотря на декабрь, двери на балкон стояли нараспашку: только так в помещении чувствовался воздух. Центральная люстра висела вся в бутонах света. Паркет уже обрастал колючим панцирем осколков неосторожно опрокинутых бокалов. Один разговор цеплялся за другой, перетекал в третий, и так каждый был при каком-то споре, при какой-то сплетне, при какой-то новаторской речи; но больше всего, разумеется, смеялись, и то очень шло теперешнему празднику. Серж тем временем благородно выстаивал в тени громоздкой портьеры в компании полупустого графина красного вина и, оставив все приличия, пил из горла, так что костюм его был уже изрядно подпорчен пятнами. Графа то и дело находили в этом ненадежном укрытие страждущие преподнести на блюдечке сахарок своих никчемных поздравлений по случаю дня рождения, но Ставровский был так собою замкнут и мрачен, что это сразу вводило поздравителей в немое замешательство, и графа скоро оставили совсем. — Твоя хандра совершенно не к месту, — заметила Таисия Иосифовна, пристроившись рядом. — Но я все это более чем предполагала, поэтому… глянь туда, — и тетушка указала летящим взмахом в сторону импровизированной эстрады, где к выступлению на смену симфоническому квартету готовился свежий музыкант. — Провинциален, но с большими амбициями, — конспектировала графиня, — невесть что такое из себя, однако новое лицо и какая-то экзотика, к тому же талант. Мне его очень зарекомендовали в одном доме. — Не дурно для моей нынешней скуки, — заметил генеральский племянник, разглядывая в толпе новоприбывшего. — Я бы хотела оставить его при себе, оплатить пансион в консерватории и осыпать прочими лаврами… Нынче такое в моде… поддержка молодых одаренностей, инвестиции в искусство… Ты уже не просто филантроп, а филантроп с хорошим вкусом… Одним словом, этот юноша мне очень теперь приходится кстати… Вдобавок его игра действительно восхищает, как может восхищать только то, что даровано свыше. Тем временем предмет настоящей беседы тетушки с племянником уже начал свое соло под молчание критически настроенной к неизвестному скрипачу публики. На вид ему было не больше семнадцати, совершенный еще юнец, впрочем, уже не из «сырых заготовок», а вполне себе обожженный в печи экземпляр. Он был очень собою тонок и изящен, даже чересчур; на лицо — оригинален (не сказать, что красив, но с умением останавливать на себе подолгу взгляды). Лицо это было худым, с впалыми щеками вечно голодного во имя музыки гения, но при том с чертами крупными, каким-то чудом умещающимися теперь на отведенных для того площадях без впечатления тесноты. Носик по-охотничьи вздернут; скулы заточены до состояния вседозволенности; без должного ухода отросшие волосы заправлены за уши, словно кулисы, открывающие авансцену лица. Однако самое выразительное был тут, вне всякого сомнения, рот: укрупненный, прекрасно оформленный в пышную барочную лепнину, скандалезный и похожий на громкий газетный заголовок о жестоком, но виртуозном убийстве. То была юность, очарованная преступлением. И пускай, пускай юноша был из себя в чем-то очень незауряден и притязателен для глаз, но разве в этом заключалась причина его скоро наставшего триумфа? Вовсе нет. Нужно было статься свидетелем его игры, как тут же терялось любое иное впечатление об этом человеке, кроме того, которое производил он на публику, держа в руках скрипку. Что это была за симфония двух жизней! Инструмент послушно льнул к его плечу, словно склонившаяся с ласками к любовнику женщина, падшая до невоскресимого, и потому святая. Скрипач — священник, скрипка — прихожанка. Исповедь скрипки через музыку греха. Звуки чистые, пронзительные, увертюрные, вздымающиеся песчаными вихрями под потолок и засыпающие все кругом. Рука тянется за смычком, а за рукой и все тело, и скрипач лишь растянутое во времени и пространстве мгновение преданности своей музыке; не человек, а только готовность обратиться в бестелесный зов, в одну хрустальную ноту, что обязательно оборвется, забрав в небытие душу. — Браво! — первой пустилась в аплодисмент Таисия Иосифовна. — Что я говорила! дар! божий дар! — Ее тут же подхватили остальные. Ставровский тщательно вгляделся в того, кого гости не скупясь купали сейчас в овациях. — Что ж, — сказал он сам себе, — этот сгодится на любые роли. — Вы знаете, чье здоровье все пьют сегодня? — бесцеремонно разверзнув кольцо только что народившихся поклонников, поинтересовался Сергей Георгиевич. — За некоего графа Ставровского, — схваченный в неловкий момент, еле-еле отозвался скрипач. — Некоего? — усмехнулся генеральский племянник, его поддержали. — Как ваше имя? — Софрон Маскалевич, — с чуть большим достоинством ответил скрипач. Ставровский изошелся в разоблачительной улыбке: — Звучит складно… сценически… вам подходит. И с этими словами граф дал резкий ход обратно из столпотворения, крикнув выше голов свое привычное: — Казимир! *** — Попрошу ничего тут не трогать, — с плохо скрываемой брезгливостью предупредил юношу Сергей Георгиевич. Софрон прохаживался по спальням Ставровского в своем, как он его называл, «театральном» костюмчике «для публики» из бардового бархата, лоснящегося на свету. Каштановые волосы вились на концах и уже выходили из-под гнета прилизанной к выступлению прически. Ступал скрипач какими-то балетными шажками, чуть покачивая бедрами и пропуская через себя всякий раз этим колебанием женскую грацию. На шее его красовалась тонкая золотая цепочка, что бросалась якорем сентиментального кулона в глубокий вырез шелковой рубашки. — Любишь цацки? — усмехнулся Серж, приметив украшение. Софрон на это выгреб из кармана брюк горсть колец и сноровисто распределил их по пальцам. — Мешают при игре… Цыганская традиция… — Что-то не похоже, чтобы в тебе текла цыганская кровь, — заметил хозяин. — Не цыганская — бродяжья, — пояснил юноша. — Одаренный сирота без гроша в кармане продает свой талант за золотое колечко, боже мой, какая вопиющая несправедливость! Разве этого мы хотели нашим детям? Разве так империя должна заботиться о самородках нового поколения? — слезливо пропел Серж и скупо приставил: — Сейчас расплачусь. — Вы ядовитый господин, — с непозволительной улыбкой заметил Софрон. — А ты ведешь себя так, будто у тебя есть противоядие, — через плечо обратился к юноше Сергей Георгиевич, — я же сказал, ничего не трогать! Музыкант с непослушной ленцой поставил на место статуэтку «Обнаженной дамы за туалетом». — Так уж и ничего? — скрипач подошел ближе и положил руку на плечо графа, который никак не мог закончить с откупоренной бутылкой вина. — Мне понравилось, как ты мистифицировал свое имя, Софрон Маскалевич. Теперь хотелось бы знать, что скрывается за этим сладкозвучием? — Зачем? вам же все равно, — прожурчал юноша в шею генеральского племянника. — Тут ты прав, — Серж резко обернулся и, сбросив с себя юношеские руки, тут же заломил их за спину, скрутив под себя гостя. — Ты не спросил о правилах. Софрон отозвался на захват протяжным стоном, но скоро утих и снова вывел на губах кривую улыбку какой-то недопустимой просвещенности. — Первое и оно же последнее: подчиняться, — возвестил граф, усилив хватку до нестерпимого, прежде чем отпустить узника на волю. — Чего же вы хотите в таком случае? — разминая затекшие руки и морщась, спросил юноша. — Где твоя скрипка? — Скрипка? — неуверенно переспросил Софрон. — Ну же, — поторапливал Серж. Музыкант вышел из спален и через минуту вернулся с инструментом. — Только я не дам вам ее, это очень дорогая вещь, — настороженно и, разумеется, наивно предупредил юноша. — Не дороже этих запонок, — фыркнул Ставровский. — Я не о цене, — строго вступился Софрон. — Это скрипка выточена под меня, мы с нею спеты, понимаете? — Нет, — просто отозвался Серж. — Но можешь не переживать, я не собирался трогать инструмента, ты же у нас скрипач, вот и пиликай. — Что именно? — вновь растерялся юноша. — Боже правый, что угодно! Только не прерывайся… ни при каких обстоятельствах. Игра — твое первое дело, все остальное в сторону, пускай даже я стану призывать тебя к смерти… Главное — не отвлекайся от инструмента ни на секунду, будь с ним в непрерывной связи. Софрон с некоторым изумлением посмотрел на графа, но все же не высказался против. Юноша устроил скрипку на плече (так деревенские девушки опускаю на воду венки) и разбудил ее смелым поцелуем смычка. Инструмент ожил в две секунды и струны, дрожа, оросили гриф ювелирными нотами. Началась музыка, похожая на духоту опиатного притона. Звуки липли один к другому, сбиваясь в клубок, а затем и в целый ком, что умел исчезнуть вдруг в воздухе, не оставив о себе памяти. Ставровский достал из-за пазухи клинок с мельхиоровой рукояткой и именной гравюрой на крепкой стали, подошел к скрипачу со спины и угадывающим, слепым движением приложился холодом оружия к юношеской скуле. Музыка закономерно оборвалась. — Что вы делайте? — не разжимая челюстей, прыснул Софрон. — Нарушаешь договор, — сквозь зубы процедил Серж и надавил на щеку чуть сильнее, но все же выдерживая здравый смысл. — Играй! Я хочу слышать музыку страха… — Вы сумасшедший, верно? — не утерпел скрипач, но сказано то было как-то сладко, словно комплимент. — Играй, кому говорят! — раздражился Сергей Георгиевич, и резко оторванное от лица юноши лезвие прочертило восторженную прямую по груди уже самого насильника. Сначала тонкий красный след, похожий на оборвавшееся дыхание выпавшей из гнезда птицы, скрипучей мимолетностью проложил себе путь под кожу, затем насочившаяся кровь испестрила уже все тело широкими масляными мазками. Серж окунул пальцы в собственную неприкаянность: горячо и липко. Музыка тем временем вернула себе прежнее интуитивное очарование; случайные дрожащие ноты, как пружины, подбрасывали ее ввысь, чтобы в следующую секунду уронить на дно океана беспорядка. Смычек как будто вырывался из рук музыканта, но скрипач всякий раз предупреждал этот побег, подчиняя едва не сбежавшую мелодию прихоти своего молодого гения. Ставровский собрал юношу в одно крепкое, умерщвляющее объятие удава, и звуки просквозили генеральского племянника, подобно нестерпимой зубной боли. Скрипка. В ушах. В желудке. В легких. Во рту. Кровать поддакнула хитросплетению человеческих тел с общим любовником — музыкой. Софрон, не выпуская из рук инструмента, возвысился над генеральским племянником мечетью в закатных лучах эпохи честолюбия, и, как срываются с мостов самоубийцы, так сорвалась в перевернутое небо очередная скрипичная нота. То прозвучала в тишине первая неряшливая близость. Полдень влетел в спальни осколком ледяного зимнего солнца. Колючие шипы светила продырявили сумерек штор и циничной белесостью укололи спящего графа. Ставровский чуть очнулся, но тут же резкая головная боль принудила его вновь зажмуриться и стиснуть виски ладонями: — Проклятие! — Первый час, нас ждут к завтраку, — раздалось бархатное шелестение над правым ухом. Серж энергично обернулся: — Проклятие! — повторил он, различив на кровати любовника. Софрон, к слову сказать, в часы сна графа мало в чем себе отказывал: на юноше уже красовался один из наилюбимейших шлафроков Сергея Георгиевича и поблескивали некоторые хозяйские украшения, примененные с большой безвкусицей. Тело скрипача, что выглядывало тающим на свету оперением из пленительных сетей господского неглиже, было сплошь и вакхически исполосовано, но все последнее надругательство как-то очень уж шло музыканту, и непонятно было, почему. Уж не потому ли, что некоторые полотна содержат в себе такие подмалевки, ради которых не жаль оскорбить парой надрезов оригинал? Одним словом, ничего страшного не могло привидеться стороннему наблюдателю в этих истязаниях, что походили скорее на неразгаданный код вожделения, чем на страшный шифр противоестественного. Софрон умеючи носил свои новые знаки отличия, гордо выдавая их за ордена. — Что ты здесь забыл? — недовольно спросил Ставровский, скидывая на пол перепачканные всем сразу покрывала. — Жаль, что у вас нет серег и браслетов, я и их люблю, — не обращая внимания на нелюбезность, задумчиво проговорил Софрон. — Рад знать, — снова буркнул Сергей Георгиевич, но тут молодой любовник накатил на него лаской своего тела, и щедрый рот распустил на обнаженном туловище графа с десяток головокружительно благоухающих бутонов. — Нет, довольно, — с силою отказался генеральский племянник. — Ты же не рассчитываешь всерьез задержаться здесь надолго? У моей тетушки на тебя планы, какая-то сложная выгода, но для меня… для меня ты на правах неологизма. Ново, необычно… не более того. Как думаешь, сколько мне потребуется времени, чтобы пресытиться тобою? День, два, неделя? А, может быть, я уже теряю интерес? В эту самую секунду? — Нет, еще не сейчас, — нагло заулыбался юноша. — Это непременно случится, но не теперь… теперь я нужен вам, вы забываетесь мною… от чего-то своего, и пускай оно так… Мне необходимо ваше покровительство, я еще очень надеюсь стать с вами вровень. — Какой абсурд, — рассмеялся Серж. — Ну, положим, положим ты наскребешь себе состояние всеми этими… вульгарностями, и тебя примут в обществе по чьей-нибудь протекции (пускай даже и моей, чем черт не шутит!), но дальше, дальше! Чем ты станешь себя экспонировать? Музыкой? Но это быстро надоест, и ведь не станешь же ты пиликать везде и всюду вместо разговора? А держать разговор тебе не удастся по одной простой причине: ты неуч, простак. Твои представления о мире ограничены, ничтожны! Ты можешь украсть у меня этот шлафрок, ты даже можешь украсть у меня имя, но твоя слава будет секундной, тебе не удержать пьедестала. А знаешь, как это исправить? Родиться заново! Да-да! в другой семье, при другом окружении и с привычкой к благосостоянию… Мне бы не хотелось разбивать твои стремления вот так, невежливо и с одного замаха, но милый друг, тебе в пору поменять идолов. — Едва ли возможно, — с той же наглецой улыбнулся Софрон. — Я свой путь знаю наверняка. — Не дальнозорко, — выдохнул Ставровский. — Впрочем, мне в очередной раз нет до этого дела. — Разумеется, вы же граф, — подхватил музыкант. — Когда я стану графом, мне тоже не будет ни до чего дела! А пока я не граф, я буду учиться у вас им быть. — Брать без спроса мои вещи тоже часть обучения? — недовольно покосился на юношу Серж. — А если бы я спросил, вы бы дали? — Конечно нет, — взведясь, фыркнул генеральский племянник, — и теперь попрошу все это снять и вернуть на место. — Как вам будет угодно, — с выводящим из себя спокойствием согласился скрипач и тут же легко соскочил с кровати, чтобы позволить шелковому одеянию спасть к босым ступням. Нагой стан его был консервативно прямолинеен; мальчишеское, лишенное фактуры строение. От плеч до бедер одна сплошна линия. В спине, однако, наблюдалась изумительная сутулость, особенно в те разы, когда Софрон одной рукой обнимал себя, чтобы второй, с пахитосой, было на что опереться. Прядь волос, заправленная за ухо, тянулась завитым кончиком к скользкой скуле. Родинки на спине как будто бы повторяли очертания Большой Медведицы. И весь собою он был притоком, только-только впадающим в мужское начало. Ставровский промедлил еще против силы с минуту и, в очередной раз чертыхнувшись, не удержался: схватил уношу за тонкое запястье, чтобы увлечь за собою в пучину полуденных заблуждений, как тут постучали в дверь. *** Пока в доме Ставровских играли день рождение, у Руже собирался обычный клуб, который наверняка случился бы и в наводнение, и в революцию, и даже в сам апокалипсис, потому как известно, что каждому человеку нужно иметь хотя бы одну до абсурдного непоколебимую привычку, чтобы верить в свою способность (разумеется, фиктивную) к проектированию жизни. Накануне Мишель получил от друга весьма коротенькое, но емкое и взрывное послание, что каждым словом дырявило бедного графа: «Тетушка по обычаю устроит праздник. Будет все в том же роде, что и прошлые разы за одним исключением: теперь я шлю тебе не приглашение, но настоятельную просьбу не являться на это торжество ни при каких обстановках. Я считаю лучшим нам с тобой до времени ограничиться в общении, вплоть до полного невмешательства. В этом предвидится большая польза нам обоим. Надеюсь ты различаешь и следствие, и причину последних перемен и обойдешься без болезненных исходов». Руже прочел незамысловатое послание с десяток раз, но так и не вошел в понимание, к чему именно такая категоричность и неужели нельзя обойтись без окончательных разрывов, а как-то напротив «подлатать», «починить» и устроить их совместное сношение (подразумевался Николай) в «приемлемой форме». Впрочем, идти как-то сразу наперекор было не в характере Мишеля. Граф, вне сомнения, тут же расположился к идее переломить новое устройство их связи, но сделать это не на публике, а, так сказать, в тепличной, естественной среде, подкараулив друга на самое утро после веселья, но об этом будет после. Для начала вернемся к событиям пятничного клуба, потому как и там происходили уникальные, во все прочее время трудно допустимые вещи. Тем же днем, что шел музыкальный дебют в доме графини Ставровской, в клубе Руже была своя тематика. Давался литературный вечер, причем в хорошем вкусе. Зашло несколько приличных поэтов из «восходящих», что с очень большою ласкою были приняты; имелся и гвоздь программы — господин M., чей недавний роман растаскивался по страничкам среди петербуржской интеллигенции и так последней нахваливался, так нахваливался, что во рту становилось аж сахарно. Во всяком случае, господин М. постарался не обмануть ожиданий и сделаться на время пригодным к разговору человеком, хоть и неприлично занятым, так что скоро «очень вынужденно» откланялся и побежал «по визитам», оставив многих даже и в какой-то досаде. Под занавес слово предоставили Манжурцеву, бывшему в обществе чем-то десертным, лакомым и всегда оставляемым на самый последок для удовольствия и хорошей финальной ноты. Лаврентий Феодосиевич выбрал читать из своего «раннего», что было уже крепко и совершенно положительно принято в свете. Эффект не заставил себя ждать: все приободрились, скучающих не осталось, собрались около поэта по-дружески в толпу и, бывало, что даже скандировала за ним следом. Одним словом, обстановка улучшилась до того подъема, когда впору было уже браться за вино и от души разглагольствовать разом за все, от мелочного до высокого. В какой-то счет разошлись на кружки, и начался не то спор, не то смех, и среди всех собравшихся только одному Пшеницыну никак не находилось подходящего места, да, по правде говоря, юнкер и не стремился ни в какой коллектив. Коля одиночно выдерживал время у камина все еще в тяжелой болезни, так что сложно было на него и взглянуть без немедленного сочувствия. Это было второе явление юнкера публике после мимолетного первого триумфа тому назад уже запамятное время, и, несмотря на то, что Пшеницын без конца обращал на себя все новое внимание, никто как-то не смел в этот вечер навязаться в собеседники, а только поглядывал издалека с неравнодушием и нерешительным участием. Все уговоры Мишеля оставить клуб шли совершенно мимо юноши, так что граф вскоре бросил эти бесполезные призывы и тоже перешел к сторонним наблюдателям. Коля между тем имел абсолютную уверенность в том, что здесь и теперь ему назначена встреча со Ставровским, о котором он не имел ни малейших вестей уже с недели две и который по разумению юноши не мог нынче не показаться в этом круге из всегдашней своей повадки. Одним словом, Николай выжидал эту самую минуту свидания, никак не беря в расчет, что может еще сложиться совсем иначе, чем он себе выдумал. В такой момент к юноше и пришел вдруг вопрос со стороны: — Вы, кажется, не здоровы… Зачем продолжаете? ведь это (простите мне заранее мою отметку) какое-то насилие над собою… Коля вздрогнул и поднял на непрошенного собеседника взгляд. Перед ним стоял Манжурцев, недавно только сошедший с пьедестала почета. Все в этом человеке было как-то стройно и прекрасно. Костюм сидел хорошо и был собою прост, но аккуратен; волосы лежали так, что лучше уложить было бы едва ли можно; лицо отличала гладкость и очаровательная симметрия, все оно было какое-то правильное, лаконичное, либеральное; взгляд выпархивал из-под ресниц, что синица; на губах всегда сидело готовое радушное приветствие. При всем желании журналисту невозможно было не располагать. — Я по делу… — заплетаясь, начал Пшеницын, — у меня есть дело… такое, знаете… личного характера… Я не совсем теперь в правильном месте… к тому же мой жар… и, возможно, лихорадка… Но мне теперь обязательно здесь быть… Я вас стесняю? — вдруг поднял раскаивающийся взгляд на собеседника Николай. — Что вы?! — самым искренним образом и в глубину сердца изумился Лаврентий Федосеевич. — Нисколько! Бросьте такое думать! Я к вам за другим! Мне вас непременно нужно развлечь. Нет-нет, — тут же поправился Манжурцев, заметив желание собеседника возразить, — не так развлечь, чтобы была какая-то забава, нет! Но вам очень требуется облегчить душу, я в вас это наверняка угадываю. Поговорите со мною (без откровений, если вам оно тяжело), но воспримите меня при этом вашим другом. Я никем здесь не послан к вам, не беспокойтесь. Это все одно мое желание. Я за вами наблюдаю с самого начала. Со мной бывает то же самое. Да-да, мне случается очень забываться в себе, это такой порок… А, может быть, не порок… только какая-нибудь неудавшаяся черта… или результат чувств. Одним словом, я вас понимаю, пускай вы не сказали мне ни одного слова про себя и еще, очень может быть, не скажете и вовсе… ибо что я такое вам? Случайное явление… — Постойте, послушайте, — только-только вклинился в настоящий сумбур юнкер. — Я вас плохо понимаю вследствие своего здоровья… Но… Вы верно, хотели составить знакомство? — Да, что-то в этом роде, — выдохнув наконец, сознался Лаврентий Федосеевич и тут же не стерпел — засветил лицо улыбкой. — Как это невовремя и как жаль… — прошептал себе Коля, но тут же обратился напрямую к Манжурцеву: — А, впрочем, вы совершенно не при чем… Словом, вы не должны быть пострадавшим от моих невзгод. Я постараюсь не путаться… Вы идете отдельно от всего этого мрака, и я вас не буду с ним мешать. Так вы хотите разговаривать со мною? — Да, совершенно так, — с мягкой улыбкой согласился журналист. — Но не здесь. Здесь скоро будет нечем дышать. Позвольте предложить вам прогулку? Это было бы лучше, гораздо лучше. Я знаю такие места, такую архитектуру! Но о чем это я? Какая архитектура в такую темную ночь? Я забываюсь! Будем пешими! Ради воздуха! Вы согласны? — закидывал Манжурцев воодушевленными вопросами собеседника. — Боюсь, что воздух, еще и ночной, еще и зимний… Я несколько болен, не выйдет ли это чем-то лишним, как думайте? — осторожно спросил юноша. — Моя, моя вина, — хлопнув себя по лбу, сокрушился Лаврентий Федосеевич. — Разумеется, прогулки не будет! Вы замечаете мое волнение? Отсюда все! Вам нужен покой и уход! Я приглашаю вас к себе! У меня комфортно! и тепло! и есть лекарства! я сам недавно лечился… Я не держу прислуги, потому что против такого, и хожу за собой сам… и прекрасно лечусь… Можно ли так выражаться: «прекрасно лечусь»? Ну вот опять! Какое волнение! С чего бы это? Ну так что, вы согласны? — Как же мое дело?.. — в краске уже, проговорил Пшеницын. — Ах, это, — остудившись и тут же погрустнев, вспомнил Манжурцев. — Простите мне, но… вы зря ждете. — Вам это хорошо известно? — Хорошо. Последовало минутное молчание, похожее на вечную разлуку. — Нам далеко, если прямо сейчас? — не поднимая взгляда, поинтересовался Коля. — Совсем нет, и четырех кварталов не будет! — обрадовался Лаврентий Федосеевич. Как уже было сказано ранее, Манжурцев снимал весьма приличную квартиру, светлую, чисто прибранную, с высокими потолками и новой мебелью. Как и все сопутствующее этому человеку, его жилье было парадоксально скромно обустроено, так что в помещении вполне оставалось еще место уюту, а не только нагромождению всевозможных вещей, как обычно выходит при доходе с остатком на излишество. Все комнаты кроме, пожалуй, столовой были обиты тканью цвета тихой зелени. К тому же кругом разживалось премного папоротников и чего-то еще в напольных горшках. Гостиная и того дальше: была так заставлена растительностью, что напоминала уже скорее зимний сад, чем приемную залу. Коля как раз закончил осмотр квартиры на этой самой комнате, когда Манжурцев поспешил скрасить вечерним чаем одиночество гостя. — Вам будет полезно чай с медом, — начал журналист, опуская на столик у дивана поднос. — Вы собираетесь склонять меня? — обернулся вдруг на него Николай. Голос юнкера сквозил безучастностью штиля мертвых морей. — Извините? — нервически улыбнулся Лаврентий Федосеевич. — Как это понимать? — Я про вас знаю, мне рассказывали… и про Яковлева тоже. — Допустим так, — Манжурцев в своем неприятном изумлении даже присел на подлокотник кресла. — Чем это касается до вас? С Мартином у нас своя история… признаюсь, не совсем красивая, а, может быть, и вовсе очень дурная… Но зачем начинать расследование? Я вас позвал как друга… То есть совершенно по-товарищески… А вы выдумали понимать что-то сверх того и… и даже выставлять меня… в неясном свете… — Что же, скажете, я вам не нравлюсь? А мне, право, внушали, что я очень могу нравиться мужчинам, — в глазах Пшеницына уже стояли слезы, и весь он был собою как-то переиначен внезапным, нездоровым приступом какого-то дикого откровения. — Отчего же нам не быть… в близости? Вы из себя прекрасный человек, и тут еще без учета ваших успехов как литератора и вашего достатка. Без этих двух последних пунктов вы бы уже были мне замечательной партией, так что я бы смущался думать о вас иначе, как о благодетеле. Но вы так слишком хороши! И даже «история» с Мартином не очернила бы вас, ведь вы бы тут же упали на колени и поклялись мне, что ваши свидания немедленно и положительно прекратятся… и… и знаете что? вы бы сдержали слово! да! вы были бы так честны со мною! ну же! соглашайтесь немедленно! я требую вашего публичного согласия! — Все было бы совершенно так, — наконец и очень горько согласился Манжурцев. — Я знал! Я знал! — и рыдая, и смеясь в одно время воскликнул Пшеницын. — И вот что, я вам верю! верю! но не люблю! — Успокойтесь, куда вас завело?.. я рассчитывал на один только разговор… в рамках… дружбы… С вами припадок! Это все объясняет! Мы не будем больше говорить… Я вас уложу, вам это нужнее… чем все эти беседы… Я как-то прогадал… А, впрочем, вы все верно… про Мартина… хоть и в бреду… Но зачем? зачем я возвращаюсь? Какая странная сцена… Пойдемте, пойдемте, мой друг, я вас провожу… — И останетесь? — не то упрашивал, не то пугался Коля. — Нет же! остановитесь! вы уже причиняете мне серьезную обиду… — Как? обиду? я? — не понимал юнкер и вдруг воскликнул с озарением: — Вы не думали! это все я! я навязал вам свои идеи! больные идеи! А вы хороший! Вы такой и есть! Вы не думали! — Разумеется, не думал, — с облегчением подтвердил Лаврентий Федосеевич. — Тогда останьтесь, будьте где-то тут же… я боюсь своих нервов… не бросайте меня в такую ночь! — Я посижу с вами, сколько будет нужно, только возвращайтесь к спокойствию, — утешил Манжурцев, гладя беспокойного гостя по взмокшим от пота волосам. — А вы хороший… хороший… только я вас не люблю… — прошептал юноша, прежде чем закрыл глаза. *** Ставровский ответил на дверной стук спустя долгое для гостя ожидание. Брюки и рубашка были на Сергее Георгиевиче вчерашней свежести, то есть можно сказать, что и совсем уже без всякой свежести, к тому же надеты оказались как-то не парадно, а скорее даже с явной распущенностью. Сам по себе граф не спешил скрывать своего недавнего сна нисколько, и, казалось, никакое приличие уже не удержало бы его от того, чтобы прикорнуть тут же за разговором, представься в разговоре этом самом хотя бы одна минута промедления. Но случилось без промедлений. И даже совсем наоборот. — Держу тебя в приемной, как какого-нибудь просителя, а ты и рад выжидать часами. — Я не за себя, ты же знаешь, до гордости тут остается последний случай. И разве это мой теперь стыд?! Не перекладывай! Мне не в натугу твоя непочтительность, но тебе самому… тебе самому должно быть еще очень беспокойно бывает после… Бравируй, пожалуйста… у тебя к этому тяга. А я снесу, я уже много снес… мне это не добавит лишнего. Я еще раз упомяну, что не из личных мотивов стучался сегодня к тебе, и потому на личный счет ничего записывать не страну… тут к другому пора пришла, к важному, а мы с тобой не раз еще разбежимся и сойдемся снова, только обязательно сойдемся, это известно как дважды два. Да ты и сам это знаешь. — Миша, оставь говорить долго, я еще не в том настроении… Я намеренно прекратил наши свидания, а ты ко мне следующего дня являешься с поэмой. Какой у нас после этого может выйти разговор? — Если не разговор, то непременно драка. — Может быть, договоримся и до дуэли? — Тебе известнее, я еще не пробовал стреляться. — Абсурд! — поморщился наконец Ставровский, потревожив лицо первой за все время эмоцией. — Излагай, только кратко, ты меня задерживаешь. Мишель напряженно посмотрел на друга, но тот уже уронил себя в кресла и занялся пахитоской, как бы демонстрируя свою непричастность ко всему настоящему. — Ему непонятно многое из случившегося… — начал было гость. — Я не учитель и не гувернантка, да и кто научит жизни? Жизнь сама себе учитель, — раздраженно прервал граф. — Ты — всему причина. Тебе должно отвечать. По-джентельменски, — скрепившись, продолжал Руже. — Не путай его с барышней под венцом, а меня — с женихом. Не из той колоды карты. И, пожалуйста, не трогай высоких материй. Я не птица, чтобы летать. Мне про пищу, про землю, про сукно для покрывала, а остальное… даже слушать не стану. — Так ты отрицаешь свою роль в этом… кавардаке?! вот так запросто, как нечего делать?! — Я же не нигилист, чтобы что-то отрицать… просто человек… из обыкновенных… с грехами и страстишками… как и всякий другой… только не делаю искусственных лиц. Это тебя и обижает: что я так обнаженно говорю… — Меня обижает совсем не это, а то, что ты считаешь себя вправе на все, прикрываясь фантазиями о заведомой склонности человека к пороку, которой, если тебя послушать, нужно чуть не покланяться. — Мне откровенно скучно, — возвестил Ставровский, в подтверждение слов вставая с кресел. — Пресная философия, как каша на воде. Осталось только зарядить какую-нибудь модную чепуху о верующих, агностиках и атеистах. Будет столь же бесполезно. Не знаю, зачем ты ко мне… да еще и с такими воздушными идеями… — Все знаешь! все знаешь! — Мишель поймал Сержа у порога за руку, лицо бедного «просителя» было исковеркано отчаянием. — Ну положим, знаю, — опять же скучающе выдохнул граф, не вынимая руки из капкана. — За него просишь, может быть, и по его поручению, а, может быть, и из своих чувств… ждешь, что я ему облегчу… Не облегчу, да и не нужно… Он сам, сам должен, понимаешь? Ему необходима ко мне страшная злоба, а разве сбыться этой злобе, если я буду обходить углы и все извилистыми тропами? Я снова вынужден просить меня оставить… по этому вопросу в особенности. Миша, будь в порядке… но ко мне не нужно. У меня теперь свое будет, другое… Но не успел Руже справиться, что же именно «другое» задумал себе граф, как из спален донесся звук скрипки. Комната задрожала; чистая, разборчивая музыка сочилась под обои, затекала под ковры, пряталась за картинные рамы, одним словом, наполняла. Похожая на весну, она чем-то стремительным, но теплым приставала теперь к каждой мелочи, точно капля меда, и неспешно катилась вниз, оставляя после себя сладкий след. Мишель бросил на Ставровского вопрошающий взгляд, но в следующую секунду какая-то новая решимость овладела гостем, вопреки прежней своей деликатности: Руже вдруг кинулся к дверям спальни и растворил их настежь. Софрон, все еще нагой и сильно надушенный прелостями постели, стоял теперь со скрипкой в руках и совершенно естественно забывался игрой. Казалось, за смычком летела не только чернильница со стола, но сами стены старались оторваться от пола и обратиться в крылатый хаос. Музыка являлась гегемоном всему, и эта музыка была похожа на нечаянный шаг в пропасть солнца. — Какой позор! — задыхаясь, и потому тихо, выронил Мишель. — Я не знал… не знал… что ты… что в тебе… так пусто… Это совершенная смерть… даже не болезнь, нет… Я, чахоточный, столько раз стоял на пороге… и… и скольких чудес мне стоили мои воскрешения… А ты… ты… так ни за что отказался быть человеком… Может быть, тебе надоело им быть? Ведь может такое надоесть, в самом деле? — и граф попятился к выходу с видом человека выпачканного и оплеванного, но у самых дверей вспомнил еще: — Вот, возьми, он передал это с особой мыслью, которой тебе, разумеется, не понять… потому что должно же быть что-то внутри для процесса понимания… А ты пустая бочка, и пускай это совсем не идет твоей аристократической претензии, другого сравнения не может быть! Я еще стану благодарен этому разрыву! И вижу теперь, что любое схождением нам действительно будет зря. Я так излишне многого ждал от тебя… но ты не способен, нет, не способен, теперь я это достаточно знаю… Пускай так… ведь то не ты изменился в одну секунду… всему виной мои впечатления, мои чаяния… Я нынче переживаю разрыв именно своих впечатлений с действительностью… Ну, будет, ни к чему нам больше… Ставровский получил в руку на прощание футляр (футляр, разумеется, был добавкой Мишеля, потому как сам Николай не имел средств располагать подобными вещицами, но то, что было внутри этой бархатной коробочки, вне сомнения, принадлежало юнкеру). Серж уложил на раскрытую ладонь крестильный крест.