Падение «железного занавеса»

Илья Николаевич никогда в своей жизни ни за кем не подглядывал, но университет — дело такое: когда двери в аудиторию открыты, мало ли чего увидишь. Вот он и увидел, как сидит Наполеон Соло за столом, а перед ним — женская грудь, большая, в розовой кофточке с вырезом. Грудь принадлежала Ирочке Петровой, Илья Николаевич сам её не раз видел в этой самой кофточке. Ирочка носила грудь так, будто та была достаточным условием для получения диплома и как-то оправдывала нежелание учить немецкий. Илью Николаевича это всегда ужасно нервировало, и Ирочка носила ему на пересдачи свою грудь так часто, что стали уже поговаривать, будто его никакая грудь не берёт, потому что он… ну, того… не по части грудей, в общем. Илья того не знал, а если бы и знал, ничего бы всё равно не изменил, ибо дело было не в груди, а в принципе. Курякин хороших оценок никогда просто так не ставил. И плохих тоже, между прочим. И вот, значит, сидит Ирочка, а мистер Соло ей пятёрки рисует за красивую грудь. Во всяком случае, так это живо Илье Николаевичу представилось, что он со психу пошёл не в ту сторону. И на кафедре потом сидел весь мрачный, а при виде вошедшего Наполеона ещё сильнее помрачнел. — Вы чего такой угрюмый? — бодро спросил мистер Соло, улыбаясь своей иронично-снисходительной улыбкой-специально-для-Курякина. — Скучаю, — в тон своему виду ответил Илья. — По мне? — По «железному занавесу». — Что на этот раз? — вздохнув, поинтересовался мистер Соло докторским тоном. — А вот мне интересно, во сколько же баллов вы оценили талант Петровой? — В четыре. Ответ был недостаточно полный. — Не хватило ещё пары сантиметров выреза? Наполеон несколько секунд смотрел на Илью молча. А потом уселся рядом с его столом, сложил на груди руки и закинул ногу на ногу, странным образом скопировав скептическую позу самого Курякина. И спросил: — Вы, простите, ревнуете грудь или меня? Илья Николаевич был так оскорблён, что никак не мог придумать ответ и только возмущённо сопел. — Ну всё. Идёмте, — заявил вдруг мистер Соло, быстро поднялся и застегнул пиджак. — Куда? — слегка оторопело поинтересовался Илья, забыв ответить на оскорбление. — Вы меня достали. Я вас напою, и вы расскажете мне наконец, в чём ваша проблема. — Нет, спасибо, я не пью. — Что, прям никогда? — Только по поводу. — День принятия конституции Америки сгодится? В следующие несколько секунд между ними происходил молчаливый диалог взглядами. И уж если в словах Илья Николаевич был ограничен культурой речи, то во взглядах он ничуть не стеснялся выражать своё отношение во всей полноте. Однако — странное дело — на мистера Соло это не подействовало. Он не отвернулся, как все прочие, и не сделал вид, что ничего не замечает. И даже — что было совсем уж из ряда вон — не состроил из себя этакое непробиваемое нечто, которое никаким взглядом не возьмёшь, ибо плевать оно хотело. Наполеон смотрел спокойно, если даже не сказать заинтересованно, будто он мог вынести Илью со всеми его несвежими потрохами. И Илье сделалось неуютно. На него никто никогда вот так вот прямо таким взглядом не смотрел. И произошло чудо — он подскочил из-за стола, буркнул «да боже, иду я, иду» и слегка агрессивной походкой вышел из кафедры. Сидя за столом в среднего качества ресторанчике по соседству с сомнительного свойства компашкой в спортивных костюмах, Илья Николаевич поначалу международные отношения налаживал неохотно. Но выведав в подробностях, что Ирочка действительно свою четвёрку заслужила, он слегка подобрел, ибо найти единомышленника по принципам было приятно. А подобрев, он так быстро напузырился, что вскоре перешёл с мистером Соло на «ты», стал звать его Ковбоем и выдал всю свою подноготную скопом: и про жену, такую-этакую, и про гада-иностранца, который её упёр, и про Горбачёва, и про все свои коммунистические взгляды на мир. Наполеон слушал внимательно, подливал оперативно, охотно поддакивал на баб, которые дуры, и особенно на то, что если б не сын, то нашёл и прибил бы, а потом на пьяную голову пытался объяснить, зачем ему свою-то прибивать, если она уже. А дальше пили, не чокаясь, за «покойную» миссис Соло, земля ей пухом, и Илья как-то вскользь упомянул мать, но так сдержанно и хмуро, что будь Наполеон потрезвее, он бы и лезть в святое не стал, однако пустел уже второй графинчик, язык успевал говорить быстрее, чем голова думать, и не влезть в святое было никак нельзя. — А отец твой жив? — поинтересовался язык мистера Соло. — Этого мне неизвестно. Вот, — ещё сильнее похмурнев, Илья Николаевич закатал рукав, будто собирался Наполеону вмазать прямо по лицу, но только стукнул локтем по столешнице, так что посуда на ней подпрыгнула, жалобно звякнув, и показал наручные часы на кожаном ремешке. — Практически всё, что у меня от него осталось. Забрали, когда мне было десять. И ни слова, ни строчки, твари болотные, даже приговор не сообщили. Оно-то понятно, по какому приговору так забирают… Всю квартиру наизнанку выдрали. Это потом я понял, что он работал в КГБ. Никогда о себе ничего не рассказывал, часто был в разъездах, привозил всякие вещички из-за рубежа, в шестидесятых-то. Он для меня был как… я просто от гордости лопался, когда он был дома. И даже сейчас ни черта не могу добиться, дело засекречено. — Разве уже не рассекречивают? — Для потехи народа, то, о чём в газете можно написать, — хмыкнул Илья Николаевич. Наполеон молча налил ещё по одной. Снова не чокаясь, задумчиво выпили. Дальше события развивались сумбурно с участием компашки в спортивном. Сначала кто-то заинтересовался временем, потом часами и, возможно, деньгами, и вследствие не достигнутого взаимопонимания Илья Николаевич немного вспылил, что выразилось в лёгком треморе пальцев и тяжёлом рукоприкладстве к чьим-то частям тела. Всего последующего Курякин не запомнил, но на утро его голова болела так, будто ей не только пили, но и стучали по твёрдым поверхностям. Такого катастрофического похмелья у него не бывало отродясь, и не произнеся за всё утро ничего, окромя двадцатикратного "сына, помолчи", Илья Николаевич прибыл в университет с видом постиранного филина, намереваясь сообщить мистеру Соло, какая он сволочь, но тот вообще на работу не явился, и декан с почти злорадским видом попросил Курякина занять часы, чтобы студенты не простаивали. За шесть пар он не услышал ни одного вопроса и вообще ни писка, ибо выглядел пугающе и хрипел, как заядлый курильщик. А Наполеон появился на следующий день, как ни в чём ни бывало, весь из себя и даже без признаков угрызения совести по поводу того, что коллега из-за него чуть не помер. Илья уже отрыл было рот, чтобы обозвать его сволочью, но не успел — под носом появилась папка с бумагами. — Копия дела твоего отца. Илья вздрогнул, ему как-то сразу стало душно. — Откуда? Мистер Соло молча подёрнул плечами, и слегка постыдная история о знакомстве с неким русским полковником осталась его тайной, да и бог с ней с историей, Илья как-то сразу позабыл, что Наполеон — сволочь, и даже немного воспылал к нему нежными чувствами. Он дрожащими руками открыл папку. Из куцых материалов по делу было ясно, что Николая Курякина осудили по приговору «измена Родине» на двенадцать лет без права переписки. Связь с ЦРУ толком доказана не была, хватило и одного подозрения — стандартная чистка аппарата. Отсидев полный срок, он был освобождён, но в Москву так и не вернулся, вероятно из чувства стыда перед опозоренной семьёй. Наверняка он был ещё жив, но его местоположение по-прежнему оставалось загадкой. Илья Николаевич, прочитав бумаги, весь день был сам не свой, а вечером предложил Наполеону снова напиться.