Падение «железного занавеса»

Петер Хофман был редкостным скрягой. Он работал на немецкую разведку с самого начала войны и уже тогда стал промышлять делишками на чёрном рынке, втихую по дешёвке скупив себе с добрых три десятка ценных произведений искусства. Часть коллекции он распродал, так чтоб подороже, но самую вкуснятину приберёг и чах над ней, как Кощей. Сохранить добро после войны он смог окольными путями, тщательно всё попрятав, но это правосудие, как говорится, слепо, а карма — такая штука, которую не обманешь, и если ты свинья, то заберёт она у тебя самое ценное. Самым ценным у Петера Хофмана были две акварели Эмиля Нольде. И карма лёгкой рукой Наполеона Соло у него их потырила. Но на этом всё не закончилось, ибо Наполеону за нечистую руку от кармы тоже полагалось. На том деле его и взяли. Картины оказались в руках у властей, которые заинтересовались, каким-таким образом добро попало к старикашке. А там пришли с обыском и столько нарыли, что сидеть ему — не пересидеть, если бы не армия купленных адвокатов, которые показали властям большую дулю: фигушки, ничего не докажете. В общем, пришлось разойтись полюбовно — картины отправили по музеям, а Петера Хофмана отпустили подобру-поздорову. И вот эта зараза ещё громче всех ратовала за то, чтобы Наполеона Соло распяли, линчевали и скормили бешеным собакам. Какого, простите, ещё Наполеона, ничего не знаем, у нас таких нет! И как только старикашка Хофман слюной не плевался — всё без толку, дело давно прикрыли. Не отмщённый он покинул страну, наслав ей всяческих проклятий. Пошатался по миру туда-сюда и по воле некоего случая да и по состоянию попорченного нервами здоровья осел в Москве. И кто бы мог подумать, что история имела продолжение… Была у Петера ещё одна ценность — стародревний двухкилограммовый Маузер, который он всегда таскал собой и от таможни так прятал, что ни одна собака. Именно из этого Маузера он и пытался пристрелить Наполеона Соло, когда самым обычным утром внезапно встретил его, свободно разгуливающего по московской улице. Но старость — не радость: обе пули, метившие в сердце, угодили в левое плечо, да и из тех одна разве что кусочек кожи сколупнула, а вторая прошла насквозь. Дальше начался переполох, и ополоумевшего старикашку вместе с его Маузером увезли в отделение. Тем же утром Илья Николаевич Курякин преспокойно сидел за своим столом и готовился к лекции, когда на кафедре появился декан и сообщил, что в мистера Соло стреляли и что он, мол, просит его не навещать, только присмотрите, пожалуйста, за сыном. За сим декан откланялся, а оторопевший Илья поскакал следом, пытаясь выяснить, кто стрелял, куда, зачем и в какой больнице не навещать мистера Соло. Почудилось ему что-то жуткое. Будто Наполеон лежит на операционном столе весь развороченный, и тот факт, что он сам звонил, остался вниманием обойдён. Отчего-то Курякину стало страшно и потребовалось срочно ехать в ту больницу. Но окно у него в расписании было только через две лекции, который он кое-как провёл, а потом всё-таки поехал. Всю дорогу дрыгалась нога, чего ей только надо. И лишь шагнув в палату и увидев Наполеона целого, всего лишь с перебинтованным плечом, Илья испытал невероятное облегчение. И тут же под этим самым облегчением он ощутил себя каким-то неприкрытым, будто у него отобрали железную заслону и выставили его всего напоказ уязвимого. Это ему ни черта не понравилось. Наполеон тем временем вздохнул. — Я же просил не приходить. Илья не нашёлся, как объяснить души своей порывы, и предпочёл нападение. — Какого хрена?! — гаркнул он, хлопнув дверью. — Ты не мог нормально рассказать, что случилось, я подумал, что ты тут помираешь! — Тогда я даже не знаю, как оценить степень моей для тебя ценности, учитывая, что ты приехал через три часа после звонка. — У меня были лекции. — А. Извини, что отвлёк. Знал бы, что у тебя лекции, попросил бы пострелять в меня в другое время. — Лучше б тебе язык отстрелили, — буркнул Илья и принялся расхаживать по палате. — Что у тебя украли? Ты лицо-то вообще запомнил? У меня есть знакомый в прокуратуре... — Илья. Я сказал милиции, что не буду писать заявление. Если Хофман расскажет, почему стрелял, меня выпрут из страны, и мне придётся поселиться с дикими племенами Африки, потому что только у них не будет на меня ориентировки. Илья Николаевич перестал ходить и вцепился тяжёлым взглядом в мистера Соло. Мистер Соло снова смотрел в ответ так же обезоруживающе прямо. — Объясни, пожалуйста. — Я не уверен, что тебе стоит знать эту правду обо мне. — Почему же? — Она довольно грязная. Илья принял свою скептическую позу, правда в вертикальном положении не получилось закинуть ногу на ногу. — Я справлюсь. Наполеон вздохнул и отвёл глаза. — Я у него кое-что украл. Кое-что очень ценное. Стоимостью примерно в миллион долларов. Илья Николаевич так и прирос к полу. Казалось, что он окаменел, словно древние останки, и уже не сойдёт с этого места никогда. Наполеон вздохнул громче и тоже попытался сложить руки, но скривился из-за больного плеча. — И не только у него. И не один раз. В общей сложности я украл столько, что мог бы купить себе остров, если бы ЦРУ не ободрали мои счета. Но, можешь мне поверить, я всё отработал. Меня сдала жена. Вероятно, она ещё жива, если не загнулась на какой-нибудь миссии в Афганистане. Наполеон повернулся. Илья продолжал смотреть и будто даже не моргал. — Ну что ты смотришь? По-твоему, я должен был рассказать всё это в первый день? — Какая же ты сволочь… — через паузу выдал Илья, наконец опустив руки. — Ты просто свинья. Через мгновение он покинул палату, громко хлопнув дверью.

*

Пребывая в расхлябанных чувствах, Илья Николаевич забрал детей из школы, накормил, сделал с ними домашнее задание, выгулял, побаловал мороженым и весь остаток вечера мучил ребусами. Ночью же он спать не мог, потому что злился, и даже чтение Маркса не помогало. В душе его царило смятение. Он даже не мог толком определить, что злило его больше: подлое враньё Наполеона, собственная мягкотелость или то, что было, в сущности, по фиг на грязную правду, а вот от недоверия лично к нему было как-то погано. А он ведь и об отце, и о жене, и даже к любимой бабушке в дом пустил, можно сказать, душу всю вывернул. На следующий день Илья отвёл Феликса в больницу к отцу, но в сторону того даже не посмотрел, ни одного слова не произнёс и сидел на табуретке угрюмо, слушая рассказ мальчика, как ему нравится в гостях и как «дядя Илья» помог выучить историю. Чувствовал на себе пристальный взгляд, но никак не реагировал — бесило. И всё это продолжалось неделю, пока мистера Соло не выписали, и он, будто назло отказавшись от больничного, явился в университет, весь пахучий и причёсанный даже с одной-единственной рабочей рукой. Да ещё и попросил Курякина завязать ему галстук. Илья Николаевич сначала хотел отказать, потом подумал придушить галстуком, потом всё-таки взялся и стал завязывать. — Долго будешь дуться? — А ты долго собирался мне врать? — Я обчистил убогого старикашку на миллион долларов, а тебя больше волнует то, что я врал? — почти со смешком спросил Наполеон, но по последующему взгляду понял, что шутка оказалась совсем не смешной. Илья, недовольно сжав губы, довязал галстук и вышел из кабинета. Больше не разговаривали. Курякин, стоило при нём только рот открыть, тут же уходил, и Наполеон уже хотел его пристукнуть, но вечером того же дня это чудо человечества явилось к нему домой с сыном и пакетами. — Пожрать принёс, — почти угрожающим тоном заявило чудо. И мистер Соло враз передумал его пристукивать, ибо угрюмо-заботливый Курякин был очарователен и рука на такого не поднималась. На кухне он возился молча. Сам всё выкладывал, перекладывал и распихивал по холодильнику. — Ты начинаешь мне нравиться, Большевик, — иронично улыбнулся Наполеон, наблюдая всю эту умилительную картину, и Илья Николаевич, побросав всё к чертям собачьим, пошёл к двери. — Илья. — Мистер Соло остановил его, взяв за ладонь и как-то само собой даже её огладив, но она тут же высвободилась, и пришлось загородить путь всем собой. — Я пошутил. Прости. Ладно? Я отработал на ЦРУ семь лет, не по своей воле, и то, что они выбросили меня сюда, ещё не значит, что меня сняли с крючка. Тебе ли не знать, как работает разведка, вспомни отца. Любой человек, с которым я сближаюсь, тоже попадает на крючок, это ты можешь понять? — Тогда не будем усугублять ситуацию. Держи, пожалуйста, дистанцию. И Наполеон отступил, выдав Илье Николаевичу и его душевным порывам право на пространство и время. Илья Николаевич стал свои порывы проявлять по расписанию, а именно дважды в неделю, заявляясь со жратвой, а всё остальное время порывы эти душил, свято храня свою непробиваемость и только иногда срываясь на бестолковых студентах. Но плечо мистера Соло постепенно пришло в норму, заниматься пропитанием он мог уже сам, и душевные порывы Курякина за неиспользованием начали потихоньку его донимать. Невротические приступы у него стали случаться чаще обычного, и мебель в его окружении периодически потрескивала. Наполеон всё это созерцал сквозь пальцы приложенной к лицу ладони. — Между прочим, твой сын сказал моему, что ты меня любишь, потому что ты ведёшь себя как девчонка, — сказал он однажды, скорее со психу, а не всерьёз, но ответ получил такой, что несколько секунд потом не мог отмереть. — А если и люблю, то что? — спросил Курякин и, сжав губы, посмотрел на него своими голубыми глазищами так, будто хотел выжечь во лбу сквозную дыру. Мистер Соло, вернув себе дар речи, поднялся из-за стола. — Идём. — Я с тобой больше не пью. — Значит, поешь. — Не голоден. — Тебя на дискотеку пригласить что ли? Господи, ну что ты за человек такой на мою голову! Даже в любви признаться, как следует, не можешь. Иди уже давай молча, я веду тебя на чёртово свидание! И если ты сейчас хоть слово скажешь, то потеряешь этот шанс навсегда. Илья возмущённо открыл рот, закрыл, снова открыл и всё-таки не сдержался. — Тоже мне, нашёлся соблазнитель. После такого приглашения с тобой даже наша Зиночка-тридцать-лет-без-мужа никуда не пойдёт! Мистер Соло закатил глаза. Неизлечимость случая была налицо. — Зиночка, значит. Ходи с собой на свидания сам, понял? Теперь была его очередь уходить, хлопая дверьми, но, оказавшись в холле, он вспомнил про звонок сына, вздохнул, постоял немного, развернулся и вляпался в вылетевшего следом из кабинета Илью Николаевича. Тот кашлянул и отшагнул назад. — Чего ты стал на проходе? — Мой сын у тебя дома. В метро ехали молча, с хмурыми лицами сидя рядом друг с другом. Только в подъезде, нажимая на кнопку лифта, Илья Николаевич не вытерпел. — Вообще-то, мне есть, с кем ходить на свидания. — Правда? И кто же это? Твоя правая рука? — Господи, вот оно — типично американское чувство юмора. — Курякин слегка пошатнул лифт своим крепким шагом. — Её зовут Люся, в смысле Людмила. — А левую как зовут? Или ты Люсе, в смысле Людмиле не изменяешь? — Знаешь, что?!.. Илья Николаевич резко повернулся и даже поднял палец, чтобы сказать нечто поучительное, но вследствие столкновения пылающих взглядов остановился, а в следующее мгновение они с Наполеоном набросились друг на друга и стали яростно целоваться. Через несколько секунд, когда лифт, покачнувшись, открылся, растрёпанные и возбуждённые, резко разлипли и разом вспомнили: — Дети. С детьми столкнулись на пороге. — Бабушка Аля позвонила и сказала, что у неё есть пирожки с яблоками! — звонко сообщил Никита. И добавил: — Пап, у тебя петухи. Илья Николаевич с неуязвимым видом поправил причёску. — Папа, можно я пойду с Никитой к бабушке Але на пирожки? — спросил Феликс. — Конечно, можно. Я тебя заберу оттуда. Попозже. Дети вышли, а безумные поцелуи продолжились прямо тут, у двери, пока не раздался дверной звонок. — Я забыл кепку! Пап, у тебя опять петухи. — Сына. Иди уже. Снова остались вдвоём. — Господи… — неспокойно выдохнул Наполеон, и в следующее мгновение его рот был нагло заткнут влажным языком. Илья Николаевич, спустивший с цепей свои душевные порывы, был горяч и груб, он кусался, царапался, оставлял засосы и отметины и страстно оторвал пуговицу с жилетки от Пал Зилери. Наполеона он вдавил лицом в подушку и крепко оттрахал. За всё. За жену, за Горбачёва, за сволочное вранье и весь послужной список грехов перед человечеством. И так Илью от этого отмщения по всем фибрам души пробрало, как никогда не пробирало ни с Люсей, в смысле Людмилой, ни с кем-либо ещё. Наполеона судя по всему тоже. Распластанный по постели он лишь промычал куда-то в подушку «ну ты даёшь, Большевик» и даже не смог увидеть, как Илья впервые в его присутствии улыбается.