День 5. Задание 5.
16 апреля 2017 г., 02:31
Никто не замечал моей перевязанной руки. С одной стороны я был счастлив, что об этом никто не знает, не знают, во что я ввязался и в какую смертельную игру начал играть. Но с другой стороны что-то внутри меня отчаянно било тревогу о том, чтобы рассказать кому-нибудь. Рассказать, что со мной не всё в порядке и что мне искренне нужна чужая помощь и поддержка. Где-то внутри я хотел, чтобы кто-то заметил порезы на руке, чтобы прочитали переписку с куратором. Да чёрт возьми, я просто хотел, чтобы обо мне побеспокоились.
Я знал, что господин и госпожа Мин обо мне заботились и любили, да и Юнги мне не чужой человек. Я понимал, что сейчас с их стороны шла колоссальная поддержка в мою сторону и что так, как они, мне не помогал никто. Раньше я сам заботился о себе, и поэтому мне непривычно осознавать, что это делает кто-то другой. Непривычно было, что мама Юнги будила меня по утрам так, будто я её родной сын. А с отцом я мог поговорить, как с другом — практически как с Юнги. Но всё равно что-то было не так.
Сегодня друг постоянно расспрашивал меня о том, почему я хожу в толстовках, и, кажется, это довольно-таки глупый вопрос, потому что сейчас осень и я явно должен носить не футболки, но на физкультуре, когда всем нам жарко, я не изменял тёплым кофтам.
Я ответил, что из-за постоянного стресса и переживаний моё тело знобило и мне постоянно было холодно. Юнги вроде понял и больше не затрагивал эту тему, чтобы лишний раз не напоминать о матери. Но все ведь прекрасно понимали, что о таком нельзя забыть. Все мои мысли только и были заняты вопросами о том, как она и что с ней.
Ещё друга впечатлило то, как я рисую, и поэтому он попросил забрать тот самый рисунок кита себе. Как хорошо, что он не знал, для кого тот был нарисован. Юнги сказал, что это искусство займёт почётное место над его кроватью.
Предпоследний урок. В кабинет зашла наша классная руководительница с обеспокоенным видом, извинилась перед учителем и попросила минуту внимания. Гул прекратился, и все взоры одноклассников устремились на чем-то ошарашенную женщину.
— Дети, из министерства образования поступило одно сообщение, которое было велено всем рассказать. Честно говоря, когда мне поведали о том, что сейчас творится в Корее, я… просто была в ужасе от услышанного. Сейчас умирает много, очень много детей, в частности подростков, из-за новой игры, в которую многие играют. Она называется «Синий кит». Это игра, где людей попросту доводят до самоубийства, внушая им самые разные вещи, и на подсознательном уровне дают понять, что они в этой жизни — ничто и им нужно умереть. Подростки калечат себя, режут руки и в конце… завершают жизнь самоубийством.
Я смотрел на учительницу и понимал, что всё тело, начиная с рук, начинает трястись. Я не контролировал это. Юнги обернулся и спросил, что со мной, а я ответил, что мне просто жаль тех людей, которые ведутся на это и играют, хотя на деле ещё больше начал понимать, на что пошёл.
— Случилось страшное… Вчера умер Кан Хванхи из десятого класса. Он прыгнул с моста. — На глазах женщины начали наворачиваться слёзы, и она поправила очки, чтобы стереть их. — Следователи по этому делу обнаружили его переписку с так называемым куратором, который и довёл мальчика до самоубийства. Прошу вас, дети, подумайте о своих родных. Всё, спасибо за внимание…
Классная руководительница покинула кабинет, больше не сдерживая слёз. Все шумно обсуждали сказанное женщиной.
— Вот что люди творят… — тихо произнёс Юнги, опустив глаза. — Ты просто представь, каково их близким: переживать такое — смерть собственного ребёнка…
Я заметил, что его эта тема очень задела, так как таким подавленным не видел друга давно.
Весь урок я не мог отойти от услышанного.
На перемене я за минуту до звонка на урок забежал в туалет и стал шарить по карманам рюкзака, пытаясь найти сломанную мной бритву и лезвия, а когда наконец нашёл, вырвал лист из первой попавшейся тетради и замотал пластины туда, после чего поместил их в карман толстовки. Как я говорил, мне кажется, что у меня началась паранойя и кто-то знает, что на самом деле я хранил у себя.
***
Когда мы вернулись домой, Юнги первым делом рассказал всё маме и, обнимая её, пообещал, что ни за что не ввяжется во всё это. Как жаль, что я не мог сделать того же со своей мамой. Вечером, когда время близилось к полуночи, на мой телефон поступил звонок. Он был от врача, который наблюдал за моей матерью. Единственное, что я услышал, это то, что она не просыпается уже сутки, хотя переливание крови сделали и всё должно было давно прийти в норму. Сломя голову я побежал рассказывать об этом отцу Юнги, который тут же, не говоря ни слова, схватил ключи и, быстро забежав в нашу комнату, крикнул, чтобы сын тоже спускался. Мама на тот момент спала, и он решил не тревожить её. По пути в больницу меня не доставали расспросами — все ехали молча, а скорость на спидометре превышала сто двадцать километров в час. Около регистратуры нас уже ожидал доктор, который стоял с обеспокоенным видом. Он пригласил нас сесть на скамейку возле кабинета и только тогда начал говорить. — Пока что мы не уверены, но, похоже, госпожа Чон впала в кому… — Что?.. Единственный вопрос, который я мог задать на тот момент. Я начал умолять, чтобы меня впустили в палату, и, что удивительно, врач не стал возражать и попросил меня одного пройти за ним. К маме было подключено много непонятных аппаратов, чтобы поддерживать её жизнь. Мне было страшно смотреть на родного человека и понимать, что её может не стать в один момент. Она просто может остаться в коме навсегда. Я подошёл к кровати и рухнул на колени. — Мамочка… Я взял её холодную руку в свои горячие ладони и, прижавшись к ней, зарыдал. На самом деле, это страшно — наблюдать такое. У кого-то дети умирают от игры в китов, а у кого-то мама может не выйти из комы. — Мамочка… Это было всё, что я вторил на протяжении часа, пока в палату не вошёл доктор и не попросил, чтобы я вышел к Юнги и его отцу. На них не было лица. Они смотрели на меня с таким искренним сожалением, будто это они были виноваты в случившемся — настолько искренним было их переживание обо мне. — Я останусь здесь, — сказал я, собираясь вернуться в палату. — Я останусь здесь с тобой, Чонгук. Я уже договорился, и мы не идём в школу. Отец сейчас уезжает домой, чтобы мама не переживала. Юнги подошёл и обнял меня. Мне правда это было нужно.***
Мы с другом сидели одни, не считая иногда проходящих медсестёр. Он отвлекал меня от мыслей о маме и старался говорить на более отвлечённые темы. Мы обсуждали новую тему по экологии, когда телефон зазвенел. Когда я глянул на время, то сразу понял, кто написал. 4:20. Это не может быть кто-то другой. — Я отойду. Мне нужно ополоснуть лицо и прийти в себя, — сказал я, поднимаясь со скамейки. — Да, хорошо, я подожду тебя. Я зашёл в туалет и закрыл дверь на защёлку. Бесспорно, я был прав, когда говорил, что задание с рисунком было самым лёгким и безобидным, поэтому сейчас на что-то похожее не рассчитывал. Я открыл сообщения, надеясь расправиться с заданием и забыть об этом хотя бы на ближайшие сутки.— «Сегодня ты должен будешь решить, готов ли ты стать китом, Чонгук. Если ты готов, то выцарапай на ноге слово „да“, тогда я пойму, что ты действительно предан тому, что делаешь».
— «А что, если я не хочу им быть? Мне придётся сделать что-то другое?» Ответ последовал через минуту, отчего я не впервые подумал, что Хосок не спит целыми сутками.— «Если ты не готов стать китом, то тебе придётся изрезать, исцарапать всю свою руку так, чтобы на ней не осталось живого места».
Я выдохнул и закусил губу, подумав, что лучшим решением будет выбрать меньшее из зол и просто выцарапать слово «да». Достал одно из лезвий, что сегодня в школе припрятал у себя в кармане, и, отодвинув штанину, начал аккуратно выцарапывать. После этого я отослал фотографию куратору.— «Я рад, что ты принял правильное решение, Чонгук. Ты очень хорошо справляешься. Надеюсь, твоя мама выйдет из комы».
Чёрт, он и это знает… Быстро ополоснув лицо холодной водой, я вернулся к Юнги.Осталось 45 заданий.
