Умереть от любви

Я понял, что начал сходить с ума, когда стал видеть его в каждом прохожем.

      — Что, всё-таки решил образумиться? Ладно, держи свои деньги, и завтра в пять утра снова жду. Учти, Чонгук, что если ты работал у меня долгое время и я тебя знаю, то это не значит, что я не смогу найти тебе замену.       — Да, госпожа Со.       Я услужливо поклонился и попытался скрыть своё отвращение к собачнице, которая с каждым днём доставала меня всё больше со своим старческим маразмом. Моё настроение было непонятным — я спутал день и ночь, потому что режим сна сбился. Стрелки наручных часов показывали шесть утра, но мне казалось, что уже вечер. Неспешным шагом я двигался по направлению к дому. Погода такая обманчивая: вчера было солнце, а сегодня, как обычно, туман и пасмурное небо.       Мои мысли путались в лабиринтах воспоминаний вчерашнего дня, воссоздавая в моём сознании все сказанные куратором слова. Мой мозг будто поставил диктофон на запись и запомнил каждое слово, каждую интонацию, воспроизведённую им. Этот человек всё никак не мог выйти из моей головы.       — Прости, ты что-то путаешь. Вряд ли ты видишь именно меня, Чонгук.       Слова Хосока вызвали у меня нервный смешок.       — Знаешь, это не в моих полномочиях — говорить с игроком, упрощать задания, сочувствовать ему, предостерегать, предупреждать о сложности заданий и лю...       И что? И любить? Что он хотел сказать? Почему не договорил? Не хотел, чтобы я знал этого? Не знал чего?       Чон Хосок — человек, про которого я знал лишь то, что ему скоро исполнится двадцать, он куратор и у него нарушен режим сна из-за смерти родителей. Ещё я знал, какой у него голос и какая манера говорить, я знал, что в какой-то степени ему не было наплевать на меня, что ему нравится звать меня по имени и нравится, когда я зову его хёном.       — Чонгукки, — промелькнуло где-то сбоку от меня. Именно так ему нравилось меня называть. Я обернулся на голос человека, который меня окликнул.       На другой стороне улицы шёл парень с рыжими волосами и говорил по телефону, явно обращаясь не ко мне. Он был слишком схож с тем парнем из моих снов. У меня паранойя.       Я понял, что начал сходить с ума, когда стал видеть его в каждом прохожем. Пусть даже это был брюнет с голубыми глазами, — я всё равно видел в нём Хосока, при том не зная, как он сам выглядел.       — Хён, я так рад, что мы встретились! — Я мечтал сказать ему это в день нашей первой встречи, которая должна была наступить очень скоро. Меня переполняла уверенность в том, что я дождусь этого дня и не дам себе сломаться, не позволю никому пошатнуть мою волю, потому что не хочу казаться слабым перед Хосоком.       Хосок...       Почему я так много думал о нём?       Я понял, что начал сходить с ума, когда стал видеть его в каждом прохожем.

***

      — Хэй, Юнги? Доброе утро, — осторожно проговорил я, опасаясь, что тот снова будет меня игнорировать.       — Ты сегодня так рано, почему не зашёл домой, не поел? Твои толстовки и так на тебе висели, а сейчас как на скелет надеты, честное слово. Начни есть, серьёзно.       Перед входом в школу стояли мы двое — остальные школьники спешили внутрь, обходя нас. Чёрные дождевые тучи сгущались над зданием, предупреждая о предстоящем дожде, а мы всё продолжали стоять и говорить, пока ветер не пробрал меня до самых косточек. Я стоял спиной к школе и заметил, как Юнги, что стоял напротив, выглянул из-за моего плеча и нервно сглотнул, одними губами проговаривая:       — Тебе лучше туда не соваться.       Я хотел обернуться и посмотреть, что там происходит, но друг жёстко схватил меня за рукав толстовки и дёрнул на себя.       — Даже не вздумай.       На пару мгновений я даже испугался такой реакции Юнги, потому что по пустякам он бы меня не отговаривал.       — Там эта психичка стоит. Слушай, давай ты просто пойдёшь домой, а я скажу, что без понятия, где ты? — Парень всё ещё пытался отговорить меня. — Или скажу, что ты вообще работаешь и пока не сможешь приходить?       — Ты пугаешь меня, серьёзно. Успокойся, никто со мной ничего не сделает, а если даже и захотят, — я не позволю. Ну правда, подумай об этом своём новом друге Минхёне и утихомирь свои нервы.       Я похлопал Юнги по плечу и направился в школу, где со злорадной улыбкой на лице меня поджидала госпожа психичка. Не поздоровавшись, а просто пройдя мимо, я надеялся уйти незамеченным, хоть и знал, что взгляд женщины направлен на меня. Она следовала за мной по пятам, стуча толстыми каблуками по белому кафелю до тех пор, пока я не остановился и услышал тишину позади.       — Хорошо, что вам от меня нужно? — спросил я, обернувшись. — Что. Вам. Нужно?       Хон Сумин стояла, держа в руках папку с бумагами, и улыбалась. На её лице застыла эта гримаса с того самого момента, как она увидела меня около школы. Улыбка была слегка устрашающей, с ноткой сумасшествия, и особенно жуткой она показалась мне тогда, когда прозвенел звонок и все дети ринулись в классы. И только мы вдвоём стояли напротив злосчастного кабинета психолога на первом этаже. В полном одиночестве и полной тишине. Наши взгляды вцепились друг в друга, будто морально съедая противника. Женщина первой сделала шаг в сторону кабинета. В тишине её каблуки стучали особенно громко и противно.       — Пройдём со мной, Чонгук, — монотонно произнесло она, жестом указав на открытый кабинет. На её лице уже не было улыбки — только выражение серьёзности, как я понимал, предстоящего нам разговора.       Громко выдохнув, я осознал, что другого пути у меня не было, и поэтому пошёл вслед за Сумин. Дверь с нехарактерным грохотом закрылась и была заперта на ключ. Я сел на то же место, где и сидел в прошлый раз — напротив стола, за который села психолог, кинув папку, которую несла.       — Ты не выйдешь отсюда, пока не расскажешь всю правду о том, что знаешь, — сказала она, уставившись на меня.       На улице грянул гром, и ветер, что проник через форточку в кабинет, колыхнул занавески, которые тут же распахнулись в разные стороны.       — Вчера я уже рассказал. Обо всём, что знаю. Чего вы ещё от меня хотите?!       — Не ври! — привычно спокойная, женщина крикнула, не сводя с меня глаз. — Я — психолог, запомни это. Я могу определить твой психотип и могу распознать ложь. Так вот, всё, что ты мне вчера сказал — сплошная ложь, и не делай вид, что это не так, потому что деваться тебе всё равно некуда. Сейчас же расскажи мне всё, что тебе известно об этой игре! — Мне казалось, что она сейчас взорвётся от нахлынувшей злости, чему свидетельствовали её расширенные зрачки и покрасневшее лицо.       — Господи, какая же вы всё-таки лицемерка, — сказал я, поднимаясь со стула и подходя к огромным стеллажам с книгами, на которых за долгие годы собралась пыль. Я провёл кончиками пальцев по ним, собирая пыль.       — Я?! Лицемерка?!       — Именно, — спокойно ответил я. — Прикрываетесь проблемами школьников, поддельной заботой о них, хотя на самом деле хотите выпытать у меня всё, чтобы написать статью об этой игре в китов, я прав? По вашему разъярённому лицу вижу, что прав. Не одна вы здесь умеете определять психотип человека. Кан Хванхи, тот погибший парень из десятого класса — ваш сын, верно?       Женщина встала со своего стула, одной рукой оперевшись о стол, а другой закрыла лицо. Мне стало действительно не по себе, когда её улыбка превратилась в нервные и частые смешки, а после — в истерический смех.       — Хорошо... Как ты узнал про статью?       — Хон Сумин, 42 года, разведены с мужчиной по имени Кан Суиль. С самого начала Вы не взяли фамилию мужа, а после развода забрали сына себе. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец умер, и тогда Хванхи начал играть в китов. И он выиграл — он умер. И теперь вы хотите написать статью об этой игре, чтобы вами заинтересовалась пресса, как обычным психологом, работающим за гроши, что потеряла всё в своей жизни. Хон Сумин, ты сука. Ты — как эта пыль, — я сдул пыль с кончиков пальцев женщине в лицо, — жалка и никчёмна.       Глаза психолога стали стеклянными. Она села на стул, и я сел напротив. Её взгляд был направлен в пустоту, хотя я видел, что она смотрела на меня.       — Как?.. — тихо спросила Сумин.       — Однажды я написал статью о китах, и там была твоя анкета. Анкета безнадёжной. Когда мы встретились впервые — вчера, то я всё не мог понять, где же я тебя видел. Не мог понять до тех пор, пока ты не назвала своё имя. Хочешь услышать о китах? Я расскажу. Расскажу всё, что знаю об этой игре и о её правилах, если ты пообещаешь мне одно — не заявляться больше в эту школу, — смотря на её безнадёжное выражение лица, я чувствовал явное превосходство.       — Ладно... Ладно. Ладно! Говори!       — В этой игре пятьдесят дней, и каждый день так называемый куратор даёт одно задание, которое ты должен выполнить в течение двадцати четырёх часов. Куратор ведёт тебя до последнего задания, в конце которого ты должен умереть. Это всё, что мне известно.       Я мог бы говорить об опасностях и правилах этого дерьма ещё долго, только вот мне хотелось поскорее уйти и больше здесь не появляться. Несколько минут Сумин сидела и кивала головой, что-то обдумывая. Мне казалось, что не мог человек быть психологом, когда его психика нуждается в помощи.       — Знаешь, Чонгук, услуга за услугу. Тебе знакомо имя Чхве Минхён? — женщина впервые за долгое время подняла взгляд на меня.       Услышав знакомое имя, я оживился.       — Допустим.       — Это куратор, у которого на счету сорок семь убийств. Ты просто представь человека, который на дистанции довёл сорок семь человек до самоубийства. Я знаю, что твой друг недавно начал с ним общаться, поэтому... присматривай за ним.       Женщина встала и, взяв папку со стола, направилась к выходу. Открыв ключом дверь, она отдала мне документы и сказала, крепко сжав руку.       — Ты можешь прочитать это. Но потом сожги. Сожги при первой возможности.       Пока я рассматривал папку с неизвестной мне информацией, Сумин уже скрылась из виду, и даже противный стук её каблуков я больше не мог услышать.       Если рассуждать логически, то Юнги всегда был против этой игры, поэтому он не мог быть задействован в этом дерьме. Нет, кто угодно, только не Юнги. Скорее всего, этот Минхён просто втирается в его доверие, чтобы потом в один момент просто подбить друга сыграть, попробовать. Но если я вдруг скажу ему об этом, поверит ли он мне? В любом случае, я должен попытаться переубедить его, чтобы он прекратил общение с этим новым дружком, у которого на своём двадцатилетнем веку уже сорок семь убийств, и мне не хотелось, чтобы Юнги стал сорок восьмым.       Вообще, он не тот человек, который поддаётся на любого вида провокации, но, кажется, у каждого есть свои личные проблемы, о которых известно только ему одному. В этом я убедился сам. А главная задача куратора — давить на эти самые проблемы, чтобы в конце концов человек понял, как он ничтожен.       Сжав папку в руках посильнее, я решил, что спрятать её будет лучшим решением. Потом, когда останусь один, сяду и прочитаю. Я успевал на конец первого урока, но не видел смысла туда идти, поэтому сел на скамейке около кабинета и стал ждать звонка, который вот-вот должен был прозвенеть.       Юнги, как и ожидалось, стал расспрашивать меня о том, что говорила психолог и я объяснил, что мы с ней сошлись на решении больше не видеться.

***

      — Скажи, о чём вы чаще всего разговариваете с Минхёном? — спросил я друга, когда мы возвращались домой.       — О том же, о чём говорят все друзья — о школе, о проблемах, о наших интересах, — ответил тот, поднимая взгляд на небо. Я начал вспоминать и понял, что в последнее время смотреть ввысь стало его привычкой.       — Знаешь, мы с тобой тоже друзья, но ты никогда не говоришь со мной о своих проблемах. Я понимаю, что это, может быть, личное, но разве не лучше было бы рассказать это мне, тому, кого ты знаешь с детства, чем тому, с кем знаком меньше двух недель?       — Понимаешь, Чонгук, — выдохнув, начал он, — иногда о таком легче рассказать какому-то неизвестному человеку и забывать, что эта проблема вообще существовала, чем рассказывать о ней близким, чтобы они помнили это всегда.       — Может, оно и так, но потом ты начнёшь всё больше понимать, что те, что были чужими, стали ближе, чем те, кто действительно переживают за тебя.       Несмотря на то, что мы с Юнги друзья, но такие серьёзные разговоры никогда не были нашим коньком, поэтому мы предпочли не развивать данную тему. Друг для друга у нас всегда всё было хорошо, и только в экстренные моменты, когда нам действительно нужна была помощь, мы могли позвонить и рассказать, что что-то случилось.       Могли ли мы после такого оставаться друзьями? И были ли мы друзьями на протяжение всей жизни?       Дорога окончилась, и мы оказались дома, а я всё так и не решился рассказать о Минхёне. У меня просто не хватило смелости.       Мог ли я после такого оставаться другом Юнги? И был ли я его другом на протяжение всей жизни?       В любом случае, сейчас меня заботила только папка, которую дала мне Сумин. Всю дорогу меня гложил интерес о том, что в ней могло быть такого, что после прочтения её нужно было обязательно сжечь.       Сегодня мама поругалась с отцом, и, кажется, достаточно серьёзно. Причины я не узнавал, чтобы лишний раз не затрагивать эту тему, но они не разговаривали друг с другом, и наш семейный обед прошёл в полной тишине, что со временем начала угнетать, заставив всех встать из-за стола как можно скорее. Юнги был сам не свой из-за ссоры родителей, потому что для них это большая редкость в семье. Друг не хотел говорить со мной — он просто закрылся в комнате, уснув с наушниками в ушах. Я же в это время решил никого не трогать, и ушёл из дома туда, где мог уединиться и выяснить, что же хранится в тех документах.       Неподалёку от дома, в котором я раньше жил с мамой, находилось заброшенное здание — многоэтажка, которую перестали строить на половине проделанной работы. Не достроили, и так и не снесли. С тех пор она завалена хламом и служит ночлегом для бездомных. Раньше у меня довольно часто находился повод прийти сюда, но я всегда сидел в одиночестве. Даже Юнги не знал об этом месте.       Однажды я соорудил самодельную лестницу на второй этаж. Она была сделана из огромных шин от камаза, поставленных друг на друга.       Я решил, что несмотря ни на что, я не буду сжигать папку, и сначала даже не понимал, зачем мне уничтожать её, потому что на первой странице были собраны данные обо мне. Я особо не вчитывался, поэтому не знал, насколько они достоверны. Там даже были истории моих болезней, список знакомых и прочая дребедень, на которую я даже не обратил внимания, потому что знал: Сумин — сумасшедшая, и то, что она нарыла на меня кое-какую информацию — подтверждало, что она действительно что-то задумывала до сегодняшнего дня.       Перевернув страницу, я увидел фотографию мамы, и тогда насторожился, начав внимательно вчитываться в каждое слово.       — «Из-за попытки суицида впала в кому».       После прочтения этих строк я вспомнил, что совсем скоро придёт время продлевать оплату за лечение и палату, и из-за этого тяжело вздохнул. Наверное, даже не от того, что вновь нужно будет много работать, а от самого воспоминания о маме.       — «Ненавидит Чонгука, потому что считает его виноватым в смерти мужа».       Эти слова послужили очередным напоминанием о ненависти матери и смерти отца. Мне так часто говорили о том, что виноват во всём я, что я и правда начал себя чувствовать обременённым чувством вины в том, что его больше нет с нами.       — «Три года была проституткой, чтобы прокормить сына, что доказывало её любовь, в то время как сама она отрицала это чувство».       В этот момент я действительно готов был расплакаться. Я не знал, правда ли то, что здесь было написано, но главное — я знал, что всё это время мама любила меня. Больше в документе не было написано ничего такого, чего бы я не знал. Но вот следующая страница... Когда в левом верхнем углу я увидел фото отца, то сразу понял, что сейчас узнаю много нового о нём. Каждое слово я запоминал и каждый факт из его жизни был для меня открытием. Мама не любила рассказывать о нём, чтобы не ворошить воспоминания, хотя мне всегда было интересно расспросить побольше. В самом конце записи я увидел ярко завершающий финал рассказа о его жизни.       — «Был убит Сынхёном — конкурентом по бизнесу. У него есть сын по имени Минхён, который на данный момент контактирует с Юнги, другом Чонгука. На счету Минхёна сорок семь убийств, два из которых — убийства родителей. Его не упекли за решётку, так как всё было подстроено как самоубийство».       Ещё долгое время я пытался осознать смысл прочитанного. Всё было слишком запутано. Всё это время я думал, что тот ублюдок, который убил моего отца, жив, но, как оказалось, его убил собственный сын, с которым дружит Юнги, и я уверен, что он не знал абсолютно ничего о новом «друге». Рука сама потянулась в карман за зажигалкой. Несмотря на то, что я обещал сам себе не сжигать папку, мне пришлось это сделать. Было бы лучше, если бы я жил дальше и не знал всех подробностей жизни родителей. С этого момента я понял, насколько тесен мир.       Я завороженно смотрел на то, как догорают листки, пеплом подымаясь вверх. Когда пламя потухло, в заброшке стало темно. Я находился практически в кромешной тьме. Выглянув в окно, я увидел, что город оказался в сумерках, и поэтому, пока не стало поздно, стал выбираться, что вытекло очередной проблемой, потому что дважды я чуть не упал, пока спускался по самодельной лестнице, которую и лестницей назвать нельзя. Мне стало страшно. Просто внезапно охватила паника и я замер на месте, потому что не видел практически ничего.       Телефон в кармане зазвенел и от этого я вскрикнул, выходя из ступора, после чего нащупал телефон и, не посмотрев на номер, ответил дрожащим голосом:       — Да?       — Чонгук, твою мать, выходи оттуда! Люди, что живут в домах неподалёку, увидели дым и вызвали полицию! Какого чёрта ты вообще там делал?       — Хён? — спросил я, услышав голос Хосока.       — Беги оттуда, идиот!       Я одумался и рванул из здания через другой ход, на стороне которого находилось поле. Я уже даже не спрашивал, откуда куратор мог знать о моём местоположении, и не бросал трубку всё это время. Около дома послышалась сирена, и тогда я лёг в заросли непонятных высоких растений, стараясь оставаться незамеченным.       — Ты в порядке? Тебя не заметили? — обеспокоенно спросил парень.       — Вроде бы нет.       Сердце до сих пор продолжало стучать в бешеном ритме. Хосок постоянно повторял, чтобы я не двигался и старался даже не дышать. Так как вокруг было темно, я не видел опасности как таковой. Голоса полицейских притихли и я начал подниматься с земли.       — Кажется, они уехали, — сказал я.       — Ложись, — тихим размеренным тоном произнёс куратор.       — Что? Зачем?       — Я. Сказал. Ложись.       Я доверял этому парню больше, чем себе, поэтому лёг обратно, как и было сказано. Из окна второго этажа дома к полю протянулся луч света. Это был фонарь, которым светил один из копов.       — Нет там никого. Наверное, какие-нибудь подростки решили поиздеваться над нервами бедных старушек, что живут здесь неподалёку. Снести уже нахрен пора эту заброшку, — продолжал говорить мужчина своему напарнику. — Едем обратно. Нечего тут больше делать.       Ещё несколько минут мне пришлось валяться на земле, пока полицейские не уехали и я услышал команду от Хосока, что можно вставать. Но когда я повернулся и посмотрел на небо, то сразу лёг обратно, издав восхищённый вздох.       — Ну же, вставай, простудишься ведь, — говорил Хосок.       — Хён, ты не представляешь, как здесь красиво. Вот бы посмотреть на эти звёзды с тобой...       — Ты просто не ведаешь, что говоришь. Прекрати сейчас же, и вставай, Чонгук, уже довольно поздно, тебе пора домой.       Мне было приятно слушать его голос, как он уговаривает меня пойти домой. Когда мы говорили по телефону, я всегда закрывал глаза и мне постоянно казалось, что он рядом. Сейчас я смотрел на усыпанное звёздами небо и представлял, что он здесь — лежит справа от меня и читает нотации.       — Чонгук! Глупый ребёнок...       Мы были вместе до поздней ночи, или, скорее, до раннего утра. Он говорил со мной всё это время. На мой телефон больше не поступало звонков ни от родителей Юнги, ни от него самого, поэтому мне казалось, и кажется до сих пор, что Хосок — единственный родной мне человек, точно так же, как и Минхён для Юнги.       Кажется, слова, сказанные мной, оказались правдой. Те, которые были нам чужими, становятся теми, кого ты начинаешь любить, привязываться, даже если никогда не встречался с этим человеком и не знаешь, как он выглядит.       Было четыре часа утра, а я только возвращался домой. Несмотря на столь раннее время, я всё ещё мог встретить людей на улицах города. Вся моя одежда была испачкана зеленью и землёй, но мне было всё равно, потому что по правой стороне от меня был Хосок. Он шёл рядом, я представлял это. Каким бы грустным всё это не казалось, но у меня действительно началась паранойя.       Лифт в нашем доме оказывался работать, поэтому добираться до нашего этажа пришлось пешком.       — Иди на крышу, — сказал куратор.       — Зачем?       — 4:20. Время десятого задания. Иди на крышу своего дома.       — Хорошо, хён... — Я улыбнулся в трубку человеку, который меня даже не видел, и медленно начал подниматься на крышу.       Спустя короткое время — всего десять дней — в моём лексиконе перестали появляться вопросы «зачем?» и «почему?». В разговоре с Хосоком я больше не употреблял этих слов, а просто шёл и делал, как было велено.       В нашем доме было двадцать четыре этажа, поэтому пройти их все оказалось достаточно затруднительным. Вход на крышу не запирали, несмотря на опасность. Я поднялся на последний, двадцать пятый этаж, где находилась самая верхушка здания, толкнул маленькую дверь, что со скрипом открылась, и переступил порог, выходя на крышу. Здесь было холодно. Но красиво.       — Я на месте, — оповестил я Хосока.       — Вижу, — ответил он.       — Что? Видишь? Ты где-то здесь?       — Именно. Я доверяю тебе, но проверять выполнение всё равно обязан. Ты прошёл своё десятое, юбилейное задание, и следующее получишь завтра. Доброе утро, Чонгукки...       — Да... Доброе утро, хён...       Мы никогда не желали друг другу спокойной ночи, потому что обычно ночью и разговаривали. В панике я начал осматривать каждое здание поблизости, каждого человека на тротуаре, которых с такой высоты было невозможно рассмотреть. Чёрт возьми, я искал тебя везде и видел повсюду.

Я понял, что начал сходить с ума, когда стал видеть его в каждом прохожем.

Осталось 40 заданий.