Умереть от любви

      Когда в душе человека скапливается слишком много отчаяния и горя, они либо доводят до сумасшествия и самоубийства, либо же сами себя притупляют — своей собственной силой, так что человек наконец доходит до абсолютного равнодушия ко всему на свете, и прежде всего — к собственной личности.       Взглянув в последний раз на пейзажи с высотки дома, я докурил очередную сигарету и ушёл с крыши. Воспоминание об увядшем городе, что провожало меня величавой красотой. Тихое предчувствие о скорой смерти. А может, это лишь надежда. Чувствовал себя изорванной серой тряпкой, для которой невозможно найти применение, у которой нет ничего примечательного ни внутри, ни снаружи. Просто завтра будет лучше. Но завтра никогда не наступит. Я засел навсегда в пасмурном вчера. Наверное, всё так и задумано, ничего уж с этим не поделать.       «Когда меня не станет, ты будешь вспоминать обо мне, хён? Хотя бы иногда? Будешь ли ты вспоминать моё лицо и сохранишь ли ты переписки, истории звонков и воспоминания обо мне? Или же я уйду для тебя точно так же бесследно, как и все мои предшественники, которых ты втянул во всё это? Почему я произношу это только в своих мыслях, а не задаю мучающие вопросы тебе лично? Может быть, потому что не узнаю настоящей правды? А ты знаешь, хён, я хочу, чтобы ты соврал и сказал, что будешь скучать, что тебе будет не хватать меня и прочую ересь, в которую бы я поверил».       Сегодняшний день не предвещал ничего хорошего, впрочем, как и все остальные. С этими мыслями я вернулся в квартиру, где по-прежнему не было никого, кроме мирно спящего Юнги. Я решил хотя бы немного набраться сил перед новым кругом ада и пошёл на кухню поесть. После этого я вернулся в комнату, решительно настроившись немного поспать. Я закурил. На балконе выл осенний ветер, сливаясь со старыми винтажными композициями где-то под ухом, и задувал в комнату сквозь приоткрытую дверку. Сделал слишком большую затяжку и закашлялся. Небо было серым и тусклым, с ним сливались многоэтажки. Тишина украшала пустоту так же, как так и не удавшийся рисунок голую стену. Смотрел в твои глаза, но ты этого не видел. И тихо звал тебя.       — Хён...       Ты не слышал. Я печально усмехнулся и встал, чтобы закрыть окно, но вместо этого случайно подошёл к тебе и коснулся плеча.       Но промахнулся. Потому что тебя не было.       Медленно, но верно я продолжал потихоньку сходить с ума, всё больше погружаясь в собственные мысли и с каждым днём примиряясь с одной из них — мой конец близок. Не помню где, я отрыл старую музыкальную шкатулку. Её мотивы звучали старомодно, и я не понимал, почему мне так нравилось слушать её звучание. Голова и тело стали ватными, как только я лёг в кровать. Но сил хватило для того, чтобы повернуть ключ несколько раз, и мелодия в шкатулке заиграла. Она не успела доиграть. До того момента я уснул, зная, что Юнги разбудит меня, когда придёт время собираться.       Когда заиграла суровая виолончель, тогда я буквально чувствовал, как смычок скользит по натянутым струнам, я понял, что мелодия шкатулки наяву сменилась виолончелью во сне. Это не было чем-то плохим или хорошим — было странно то, что я отчётливо слышал мелодию, но знал, что, когда проснусь, забуду и больше не вспомню её. Средь тёмного помещения, где пространство казалось бесконечным, я увидел Хосока — он шёл в элегантном костюме с бабочкой на шее. Его лёгкая улыбка заставила меня вздрогнуть. Смотря на него не отводя глаз, я искренне не мог понять, почему нарисовать его у меня так и не получилось. Но что самое странное — я был чётко уверен, что вижу во снах именно его, хотя такого, по сути, и быть не могло. Почему я был так сильно уверен? Он протянул мне руку.       Я с осторожностью коснулся кончиками пальцев его горячей руки. Волосы цвета осени слегка небрежно лежали, но нисколько не портили образ. Мою руку схватили и притянули к себе. Тогда я испугался и подумал, что мне придётся танцевать; я ведь не умел этого делать.       — Скоро придёт время уходить, ты помнишь об этом, Чонгукки? — Эхом донёсся голос куратора. Он будто прозвучал у меня в голове, и я бы даже подумал, что это действительно так, если бы не видел, как губы парня шевелились. Всё было точно, как наяву.       — Уходить... куда? — осторожно спросил я.       — Туда, куда зовёт тихий дом, забыл? — Губы стоящего напротив исказились в оскале. Пальцами он приподнял мой подбородок, и тогда я решился посмотреть ему в глаза. Он был скорее похож на дьявола в человечьем обличье, нежели на человека, в которого можно было бы влюбиться. — Запомни раз и навсегда, мой любимый мальчик, я твой куратор, а ты всего-навсего игрок. Когда ты уйдёшь, я этого не замечу. Никто этого не заметит.       Я ничего не чувствовал в тот момент. Совсем ничего. Это должно было напугать меня, но и этого не случилось. Мы всё так же стояли в тёмном бесконечном пространстве, больше не проговаривая ни слова. Всё это время я наблюдал за ним, запоминая черты лица, которые после хотел перенести на бумагу.       От некого повеяло приятным ароматом. Не ведая, что делаю, я вцепился руками в пиджак парня и носом буквально вжался в его шею, заполняя лёгкие его запахом. На мою спину легла рука. Такая большая и надёжная, что я даже почти поверил в искренность объятий.       Я открыл глаза, настроенный на то, чтобы всё-таки нарисовать Хосока, но произошло то же, что и всегда... Я снова забыл. Снова забыл, как он выглядит. Вместе с тем я проснулся с отчётливым стойким запахом куратора, который мерещился мне везде — будто тот до сих пор не отпускал меня и держал в своих дьявольских объятьях. Это напомнило мне тот случай после «сна», где было лавандовое поле. То же ощущение присутствия.       На улице моросило. Даже сама погода вторила мне ложиться спать дальше и как следует выспаться, но я не мог. Ничьих голосов дома слышно не было. Всё в округе не подавало признаков жизни, будто сопутствуя мне. Я сел и закатал рукав толстовки на левой руке — даже вздрогнул, увидев это зрелище. На участке от запястья до локтя не было живого места. Всё: каждая ранка, порез служили мне напоминание о каждом дне, проведённом в игре. Вздрогнув снова, я судорожно опустил рукав и решил больше не повторять таких действий.       День протекал странно. Это было впервые, когда я не делал ничего, лёжа в кровати, и наслаждался умиротворением. Даже надеялся, что так будет до следующего задания. Только периодически у меня был звон в ушах, заглушить который мне удавалось, только закрывая уши руками и накрывая голову подушкой. Также время от времени у меня кружилась голова, да и в целом я чувствовал себя достаточно странно — будто, лёжа в постели, находился не в этом мире.       Прошло достаточно времени с того момента, как я открыл глаза и стал пялиться в потолок. Я не занимался больше ничем другим, но это не напрягало меня и не заставляло скучать. Но я настолько стал прислушиваться к телу, что стал замечать, как буквально каждая клеточка организма пульсирует, о чём свидетельствовали короткие толчки одеяла, что лежало на животе. Даже зрачки. Я буквально ощущал, когда они сужались, а когда расширялись.       Наркотики. Это могли быть побочные эффекты из-за того, что я перестал принимать их.

— «С тобой всё в порядке, Чонгук?»

      Когда справа от меня раздалась вибрация, после которой телефон упал с прикроватной тумбочки, я усмехнулся и потянулся за ним, рукой задев музыкальную шкатулку, которая оказалась там же, где и телефон. У меня не было сомнений, это написал Хосок. Мне вновь захотелось съязвить и ответить колкостью, но я правда попытался сдержаться.       — «Ты затянул меня в смертельную игру и теперь пытаешься убить, конечно со мной всё в порядке».       Я написал это, скорее, чтобы немного поиздеваться над куратором и подействовать ему на нервы. Дай бог, после моей смерти одумается и перестанет заниматься хернёй, может, человеком станет; гляди, ещё и больным детям помогать начнёт.

— «Перестань. Ты же знаешь, что это всё произошло по обоюдному согласию».

      — «Хён, это прозвучало так, будто я подал на тебя в суд за изнасилование, а ты оправдываешься тем, что всё произошло по обоюдному согласию. Следи за выражениями».

— «Чонгук, если бы тебе представился шанс выйти из игры. Допустим, я бы предложил тебе просто выйти из неё и жить дальше. Ты бы согласился?»

      — «Брось, хён, ты не настолько великодушный. Не задавай мне теоретические вопросы, потому что я всерьёз начинаю задумываться над ними. А думать мне в последнее время стало тяжело».       Это была один из самых непринуждённых разговоров за всё то время, пока мы знакомы. Впервые я писал, не замечая, как улыбаюсь. Так странно было чувствовать нечто противоречивое к этому человеку — он вёл меня к смерти, но я так сильно полюбил его. Я чувствовал между нами необъяснимую связь — она будто была родом из детства, и я даже сделал глупое предположение, что мы могли когда-то пересекаться, но затем вспомнил, что всё это время моим единственным другом был Юнги, и от этого мне сначала стало легче, а потом очень тяжело на душе.       Я не мог дождаться его прихода со школы. В квартире было так пусто, не считая двух, находящихся в ней — меня и образа Хосока, что всегда был рядом.       Неудобное положение и затёкшая спина заставили меня перевернуться на бок. Я увидел клочки бумаги, лежащие на полу. Они остались с тех моих попыток нарисовать Хосока. Неудачных попыток.       На момент, когда я окончательно поднялся с кровати, было уже не утро, но ещё не обед, и я знал, что Юнги вернётся как минимум через четыре часа, и до этого времени мне определённо нужно было найти себе занятие. Первое, что мне попалось под руку — блокнот и карандаш. Мне всё-таки хотелось закончить начатое.       Через час у меня было готово шесть зарисовок, через два — моя рука и всё, к чему я прикасался, стало чёрным от карандаша. Слева на столе изредка вибрировал телефон и мне приходилось отвечать на сообщения Юнги о том, как его заебала школа и как сильно он хочет оттуда свалить. Пока я рисовал, то успел обо многом подумать. Меня мучил целый перечень вопросов и ситуаций.       Я вдруг мимолётом вспомнил о вчерашнем вечере и понял, что я идиот. Кем нужно быть, чтобы избить парня, который общается с компанией, побывавшей около твоего дома и что знает твой адрес. Мне стало просто интересно, станут ли они что-то предпринимать. В крайнем случае, попрошу сказать, что меня здесь нет и никакого Чон Чонгука не существует.       Восьмая зарисовка уже висела на стене.       Ещё я вспомнил о неизвестном, который уже два раза со скрытого номера перевёл мне деньги. Если подумать логически, то это должен был быть не чужой мне или моей маме человек, потому что суммы были немаленькие, а возврата отправитель не потребовал. Но для меня до сих пор оставалось загадкой, почему его номер был скрыт. Почему он захотел остаться неизвестным и зачем ему всё это нужно было?       Часть стены была завешана рисунками.       Также я не знал, как мне поступить с мамой. Где гарантия, что она очнётся до моей смерти, и что очнётся вообще. Мне бы хотелось, чтобы она просто потеряла память — проснувшись, родилась заново. Чтобы она не знала про сына, который совершил самоубийство, про мужа, которого убили. Хотелось, чтобы она очнулась, а рядом на столе лежали конверты с деньгами, которые мне удалось накопить. Я бы правда хотел, чтобы мама жила счастливо даже после моей смерти. Кто бы пожелал такого для собственной матери?       Я нарисовал достаточно много зарисовок. Они были разные, и ни один Хосок не был похож на другого. Мне хотелось найти тот самый.       Минхён. Мне действительно не нравилось то, что Юнги с ним общался. Но, казалось, ничего плохого не происходило. Пока что. И всё-таки я был настороже, чтобы в любой момент предотвратить возможную ошибку друга.       — Мелкий, ты где? Раб системы вернулся! — Из коридора послышался голос Юнги. Меня смутила его манера речи, потому что он был ненамного старше меня, и так никогда не называл. Но по одному его тону мне стало ясно — он был в хорошем настроении, что просто не могло не обрадовать меня.       Как я понял, это был риторический вопрос, потому что в следующее мгновение друг буквально влетел в комнату.       — Это... что? — спросил он, осматривая стену.       Мне пришлось обернуться, и тогда я увидел, сколько портретов куратора нарисовал. Такое количество слегка пугало, но взглядом пробежавшись по каждому рисунку, я поймал себя на случайной мысли, что ни один из них всё так же не похож на того, кто приходит ко мне во снах и изредка в галлюцинациях. Казалось, Юнги заметил мой взгляд. Он всегда замечал.       — Чонгук?       — Что? — Я резко обернулся.       — Кто это?       Я не знал, что мне ответить. Хотя я бы мог сказать правду в шутку, о том, что это просто мои галлюцинации. Но в этом случае такой приём не сработал бы. Много мыслей в моей голове пронеслись мгновенно, и наконец я нашёл, что ответить.       — Знакомый. Попросил нарисовать портрет его брата на подарок. Вот смотрю и понимаю, что ни один пока не похож. Это так, наброски, понимаешь?       — Что наброски — понимаю. Но если я попрошу показать фотографию этого брата твоего знакомого, ты ведь не покажешь.       Юнги был прав. Он был целиком и полностью прав. Но больше ничего не сказал и не стал донимать расспросами. Вместо этого он осмотрел меня, а затем звонко засмеялся. Настолько звонко, что мне не удалось вспомнить, когда в последний раз такое было.       — Чонгук, ты бы видел себя. Пойди умойся.       Действительно. Всё моё лицо, руки были чёрные от карандаша. Мне тоже стало смешно. Это был прекрасный момент, который, я знал, больше никогда не повторится, поэтому я наслаждался им вместо того, чтобы думать о том, что он в скором времени закончится. Юнги сказал, что родители приедут только завтра, поэтому квартира ещё на день оставалась в нашем распоряжении. Уходя из комнаты, он бросил что-то о том, чтобы я умывался и приходил на кухню, пока он что-нибудь приготовит. Такое поведение слегка настораживало меня. Юнги казался таким... счастливым? Заботливым? Чёрт возьми, да что случилось с этим человеком?       Я подошёл к умывальнику и закатал рукава. Честно признаться, я всячески пытался не смотреть на свою левую руку, но подсознание заставило меня сделать это и ужаснуться. В очередной раз. На секунду я подумал о том, что не против был бы разодрать руку в клочья.       — Садись, садись, — торопясь, говорил Юнги, усаживая меня за стол, попутно ставя чашки с кофе и случайно проливая его на стол. Не успел я спросить, что произошло, как тот продолжил, — я должен тебе такое рассказать.       — Влюбился, что ли? — спросил я, отряхивая руки от кофе.       — А ты откуда знаешь?       — Так я угадал?! — я усмехнулся. — Да ты ведёшь себя как идиот. Ну и кто она?       Друг уже открыл рот, готовый закричать её имя, но после на секунду остановился и задумался. Он потёр затылок и отвёл взгляд в сторону.       — Понимаешь, она... Наш новый учитель информатики. Ей двадцать один и сегодня у нас было первое занятие. Мне очень понравилось... Было так интересно.       — Ты же ненавидишь информатику.       — Теперь я не прогуляю ни одного урока.       Юнги продолжал рассказывать мне о том, какая она прекрасная, волшебная, описывал её во всех подробностях. Ему было совсем несвойственно такое поведение. Это тот человек, который ненавидит всё и всех, человек, который совсем недавно так правдоподобно говорил мне о том, что любовь — херня для идиотов и что он будет любить только баскетбол.       День в компании Юнги и его внезапных непрекращающихся разговоров проходил быстро. Но с приближением вечера всё веселье и радость как по волшебству рассеивались, и я снова начинал думать о том, о чём думать не должен был. И с течением времени, мысли о том, чтобы сделать что-то со своей рукой, всё чаще начали посещать меня. К тому времени друг закрылся в комнате и что-то увлечённо писал. Ему было не до меня.       Украдкой — так, будто вокруг минное поле — я пробрался в ванную и снова закатал рукав, пожалев, что однажды снял бинт. Сам не понимал, как в руках у меня оказалось лезвие и где я его взял, но оно, зажатое между пальцев, будто само, тянулась к левой руке. Мне не было страшно в тот момент, но отчего-то ноги и руки тряслись от волнения, а тело пробивал озноб. Мои губы исказились в оскале, и я истерически засмеялся. Мне нравилось это ощущение предвкушения того, что я собирался сделать.       Но, когда я опомнился и пришёл в себя, ванная, пол и в некоторых местах стены были окрашены в красный, а переведя взгляд на руку, я увидел на ней столько глубоких порезов, что при надавливании они раскрывались. Из них непрестанно хлестала кровь, заливая всё вокруг. Лезвие выпало из руки, с глухим звоном ударяясь о кафель. Я поскользнулся в собственной красной лужице и упал на пол, ударившись головой о ванную до помутнения рассудка. Ещё бы чуть-чуть, и я потерял сознание, но мне помешало только одно — мысль, что я могу умереть раньше времени. Кое-как поднялся, опустил руку в ванную, другой пытаясь нарыть в аптечке перекись и бинты, попутно борясь с желанием упасть на холодный кафель и больше не проснуться.       Я открыл баночку и начал отчаянно выливать её содержимое на руку, в тотчас же громко закричав от пронзающей боли. Это оказалась не перекись. В порыве страха я перепутал её со спиртом. Меня снова начало трясти — только теперь от боли. Кровь не прекращала идти, и тогда мне всё же пришлось добраться до перекиси и всю её вылить на раны. Такой обжигающей боли больше не было, и я начал туго перевязывать область от запястья до локтя бинтом.       После этого я сидел, обхватив голову руками, и пытался не закричать от раздирающего чувства безысходности, пока слёзы катились ручьём, обжигая щёки. Я сдавленно стонал, пытаясь утихомирить нахлынувшие чувства. В какой-то момент в голове набатом звучала мысль позвонить Хосоку и сказать, что я больше так не могу.       Рука отказывалась слушать меня и оставалась будто парализованной. Я начал оттирать кровь со стен и пола, но швы кафеля всё так же оставались багрового оттенка, и мне больше не оставалось ничего, кроме как оставить всё как есть и прикрыть следы ковриком для душа.       Мне было больно.       Я чувствовал себя беспомощным и это чувство съедало меня изнутри.       Я до конца не понимал, что владело мной и заставляло такое делать, но я точно знал одно — что хочу как можно скорее от этого избавиться.       Юнги всё так же сидел в своей комнате и даже не хотел выходить. Я хотел лечь в кровать, потому что голова кружилась и болела, пульсируя в затылке, как вдруг в дверь позвонили. Мне пришлось пойти открыть. На обычный вопрос «кто там?» мне не ответили, и мне не оставалось ничего, кроме как открыть незнакомцу. Предо мной стоял действительно неизвестный человек примерно моего возраста — чуть старше — он осмотрел меня снизу-вверх.       — Ты Чон Чонгук?       Вопрос прозвучал внушительно, а тембр голоса был настолько глубоким, что мне захотелось ответить да, даже если бы меня звали не так.       — Да, а... что-то случилось?       Немного подождав, незнакомец снова заговорил.       — Выходи, поговорим. Не бойся, не подрежу.       Я попросил минуту для того, чтобы обуться, и вышел на лестничную площадку. Парень стоял, облокотившись о перила и пристально смотря вниз сквозь этажи. Я боялся первым начинать разговор, поэтому просто терпеливо ждал.       — За что ты так с пареньком? Свернул не на ту дорогу, бывает.       Я сразу понял, что речь о Ким Тэхёне.       — Ты хоть знаешь, что он сделал и сколько бед принёс его родным? — Страх неизвестного прошёл и теперь его сменила злоба.       — Знаю. Ты не подумай, что я пришёл морали читать. Я хотел предупредить тебя. В скором времени ты можешь пожалеть о случившемся. Тэ в этой шайке давно, почти с начала её основания, а они там друг за друга горой. Не раз даже до перестрелок доходило. Сонён, ты ведь знаешь его? Глупый вопрос, конечно знаешь. Он для Тэхёна как старший брат, поэтому я бы посоветовал тебе уходить отсюда и пожить в другом месте. Ты ведь приводил их к дому, так что вычислить, где ты живёшь, не составит особого труда, — парень говорил, не переводя глаз от ступенек.       — И зачем тебе помогать мне? — с презрением спросил я.       — Зачем? — тот усмехнулся и посмотрел на меня. — Это уже неважно. Ким Намджун. Будем знакомы, — парень перевёл взгляд вниз. — Что с рукой?       И тут я понял, что облажался. Рукав был закатан, через бинты пробивались небольшие пятна крови, и я не успел переодеться. Толстовка, штаны, носки — всё было в крови, но при тусклом свете подъезда Намджун не смог бы этого заметить.       — Да вот сегодня в магазине был со стеклянными прилавками. Неудачно облокотился и вот что получилось, — я сказал это так правдоподобно, что поверил сам.       — Да, бывает. Ладно, ещё свидимся.       После этого Намджун, сунув руки в карманы штанов, удалился. А мне понадобилась ещё минута, чтобы прийти в себя и зайти обратно. Юнги так и не выходил. Я зашёл в комнату, чтобы переодеться, но понял, что сделать это мне было не суждено. Проходя к столу, я случайно задел пару карандашей, что лежали на самом краю, и они упали. Вместе с ними упал и рисунок. Самый последний, который мне удалось начеркать. Я присел, собирая упавшие вещи, и когда рисунок оказался в моих руках, я посмотрел на человека, изображённого там, и мне захотелось заплакать. Что, если он ненастоящий? Хосок ненастоящий? Что, если я создал его сам? И даже дал имя.       Я не хотел рисовать ничего, кроме куратора, даже если он был выдуманным. Все мои проблемы сводились к Хосоку. И их решения тоже. Я забросил школу, перестал совершенствоваться, не искал новых знакомств. Хотя мог бы, даже несмотря на то, что мой конец был близок. Ничего не казалось важным.       — Чёртов рисунок! — Я продолжал смотреть на красивое лицо на бумаге, думая о том, что этот получился самым похожим, а после скомкал лист и бросил на пол.       Мне нужно было успокоиться. Я направился в ванную, прихватив чистую одежду, намереваясь всё же переодеться. В голове роились тысячи мыслей и в тот момент мне просто хотелось, чтобы у мозга была функция выключения.       Первое, что я увидел, когда вошёл в комнату — Хосока. Вся комната была завешана рисунками с ним, и теперь, смотря на стены, я казался себе больным. Так и было. Я сжал губы и подошёл к одному из рисунков. Мне так надоело быть одиноким.       — «Ты не один. У тебя есть я», — голос в моей голове был слишком реальным. Настолько реальным, что я закрыл глаза, в надежде, что это последний раз, когда я слышу его голос.       — Ты всего лишь рисунок. Тебя не существует, — вторил я, срывая рисунок со стены. С закрытыми глазами это было делать не так больно. Кинул бумагу на пол и открыл глаза. Лист был разорван на половину, а на стене осталась висеть только часть лица. На меня смотрели с осуждением и скрытой болью. — Это всего лишь рисунки, — повторял себе я, срывая один за одним. Тогда меня не волновало, сколько времени я потратил на каждую линию, каждый изгиб.       Мне казалось, что я будто убиваю их и не представлял, как усну, глядя на этот хаос в комнате, но сил убирать больше не осталось. Сил не осталось больше ни на что.       — Я тебе больше не нравлюсь?       Я не сдержал всхлип, услышав этот голос. Почему Хосок всё ещё говорит в его голове? Почему он делает мне так больно?       — Зачем ты срываешь свои рисунки? Они красивые.       — Заткнись! — я сжал голову рукой, не отворачиваясь от стены. — Заткнись, заткнись, заткнись. Тебя не существует, ты просто выдумка. Не говори со мной! — Мой голос затих на последнем предложении.       — Чонгукки...       — Чего ты хочешь? Чего?! — закричал я, ненамеренно поворачиваясь в сторону голоса. Голос Хосока исходил со всех сторон, как и всегда. Он был в одной точке. За моей спиной. Хосок сидел на кровати, внимательно смотря на меня. Он мягко улыбнулся и протянул руку, подзывая к себе. — Я сошёл с ума.       Я рухнул на пол камнем и протёр глаза, но, как и ожидалось, это не помогло. Хосок не исчез.       — Глупый, — пробормотал тот, поднимаясь с постели, и направился ко мне.       — Не подходи!       Хосок остановился в трёх шагах и присел на корточки. В руках у него был скомканный клочок бумаги. Он аккуратно расправил его и придвинул ко мне.       — Ты нарисовал это сегодня, не так ли? — Всё, что я смог сделать — это кивнуть в ответ. — Невероятно талантливый.       Я придвинулся к стене настолько близко, насколько это было возможно. Теперь эта иллюзия не казалась мне прекрасной. Мне было страшно.       — Не бойся, — грустно проговорил куратор, — я не хочу делать тебе больно. И никогда не хотел. Это всё, — он обвёл взглядом комнату, — случайно.       Парень протянул ко мне руку.       — Я живой, веришь? Я настоящий.       Я не ответил, и протянул руку навстречу. Даже если это была очередная галлюцинация, мне так хотелось, чтобы всё оказалось правдой. Дрожащей ладонью я прикоснулся к пальцам Хосока, невесомо проводя по ним. Куратор не двигал рукой, будто не хотел напугать меня. Я посмотрел в его глаза, только сейчас видя их цвет. Он никогда не мог добиться такого раньше — во снах или когда рисовал. Не задумываясь, я придвинулся ближе, переплетая наши пальцы.       — Верю.       — Чонгук! Чонгук! Адский ты ребёнок!       Я открыл глаза. За плечи меня тряс Юнги. Я лежал, прижавшись к стене. А на полу были разорванные листки бумаги.

***

      4:20.       Время пришло.       Телефон завибрировал, оповещая о пришедшем сообщении.

— «Идиот! Господи, Чон Чонгук, какой же ты идиот! Что с тобой должно было ещё произойти, чтобы ты оказался в таком состоянии?!»

      — «Прости, хён...»

— «Прости? Прости?! Что с твоей рукой, Чонгук?»

      — «Мне нужно было заглушить боль. Какое моё сегодняшнее задание?»

— «Ты его уже выполнил. Пусть и неосознанно. Нужно было сделать себе больно. Ты справился. Молодец».

      Руки дрожали, пока я пытался набирать текст сообщений. Слёзы стекали по щекам, но я даже не пытался стереть их. Мне было больно.       Я всё ещё не мог отойти от того, что произошло. Это не могло быть сном или галлюцинацией. Может, я просто сильно ударился головой. Но сейчас это было не важно. В голове повторялись слова Хосока.       — Я живой, веришь? Я настоящий.       И я неосознанно отправил сообщение.       — «Верю».

Осталось 33 задания.