Умереть от любви

***

— Да, я любил его… Чего уж там скрывать, и сейчас люблю — только напоминать об этом ему приходится каждый день, потому что иначе он не вспомнит, — отвечает Хосок, и поднимает наливающиеся слезами глаза к небу. — Но… что же такого случилось, что ты говоришь об этом с такой болью? Если вы любите друг друга, то разве тебе может быть больно? Хосок усмехается, не решаясь посмотреть на парня; его взгляд направлен на закат, что сливался с его неестественно рыжими волосами. Волны ударились о берег трижды, прежде чем он заговорил снова. — Просто… однажды он проснулся и забыл всё на свете. Он не помнил наш первый поцелуй и не помнил имя бродячего щенка, которого мы постоянно подкармливали. Не помнил дня нашей встречи и не понимал, почему этот день в календаре у него обведён кружочком. Не помнил также, откуда взялись засушенные цветы маков в его любимой книге, хотя мы собирали их вместе. И самое грустное… Он забыл меня. — Поэтому ты постоянно приходишь сюда? И постоянно напоминаешь ему, что любишь? — немного подумав, спросил парень. Но Хосоку снова потребовалось немного времени, чтобы ответить. И снова ему не хватило смелости взглянуть на собеседника. Он всё кусал губы и бегал глазами по темнеющему небу. Когда волны ударились о берег в шестой раз, он заговорил: — Да. Потому что море забрало его у меня. — Он умер? — поинтересовался другой. С такими вопросами кому-либо другому могло бы показаться такое поведение совершенно бестактным, но парень отнёсся с пониманием и спокойствием. — Я бы не назвал это смертью, но если сравнивать с чем-либо другим, то… да, можно сказать и так. Он просто забыл обо всём, что было год назад, до аварии. Застрял в одном дне, и через двадцать четыре часа все воспоминания об этом дне стираются. Это называется антероградной амнезией. — Но ведь он приходит, так? И что вы делаете в те моменты? Прости за любопытство, мне правда интересно. — Знакомимся ещё раз, что же ещё? — смеётся Хосок. — Я делаю вид, что мы незнакомы, завожу разговор о звёздах, океане, цветах. Ещё о закатах, он всегда любил говорить о закатах. И в это время, пока мы говорим, я каждый раз умираю изнутри. Он так близко, но между нами пропасть в год. Целый год он узнаёт меня заново. И с каждый днём я влюбляюсь всё сильнее. Парень опускает голову и зажимает её руками, сцепленными в замок. Из-за капель слёз намокает небольшое количество песка. Хосок заметил бы это, если бы прозрачная пелена не застилала ему глаза. — Тогда, почему он не пришёл сегодня? Парень поднимает голову и вытирает глаза рукавом толстовки. Это впервые за вечер, когда он решился посмотреть в глаза человеку, сидящему рядом. Он смотрел с укором, но понимал, что корить не за что. Волны ударились о берег в девятый раз, прежде чем он ответил. — Почему же не пришёл? Ты здесь. Прости, совершенно забыл. Я люблю тебя.

***

      Вокруг меня было совершенно холодно и влажно. Будто окатили водой и оставили сухим. Ветер был достаточно сильным, чтобы заставить меня подняться. Но я отказался вставать и открывать глаза. Я не помнил, где находился и что произошло со мной прошлой ночью, вечером. Мне было совершенно наплевать, где я и почему не могу открыть глаза. Если быть точнее, не хочу.       — Эй, я слышу твоё дыхание, вставай.       Думаю, было бы неплохо дать себе время на «отдохнуть». Чтобы… не идти вперёд, ради самого движения, и чтобы не искать в себе силы для нового дня. Чтобы раз за разом не пришлось замазывать прошлые ошибки корректором, чтобы не пришлось писать новой ручкой на всё ещё не засохшей попытке.       — Можешь не притворяться, что не слышишь. Ты всё ещё здесь, я знаю это.       Думаю, было бы неплохо дать себе время на «признаться». В своих чувствах и их отсутствии. В скрытых болезнях, секретах, проблемах. В сомнении, страхе, вине. Признаться, в необходимости нужной опоры и должной поддержки.       — Чон Чонгук, не строй из себя глухого. Ответь хоть чем-то, раз проснулся.       Думаю, было бы неплохо дать себе время на «подумать». Научиться говорить так, чтобы быть услышанным. Не бросать, а на время откладывать. Не пытаться, а делать. Не игнорировать, а отвечать.       — «Не помнил также, откуда взялись засушенные цветы маков в его любимой книге, хотя мы собирали их вместе. И самое грустное… Он забыл меня», — пробормотал я и приоткрыл глаза.       — Что? Откуда ты это взял? — Я услышал, что звук исходил слева от меня, напряг ладонь и почувствовал телефон.       — Что взял? Что откуда? «Незнакомец разговаривал со мной о звёздах, цветах и закате», — говорил я, как мне казалось, совершенно несвязные вещи.       Я всё ещё не мог разобрать, с кем говорил и где находился, поэтому полностью сел и оглянулся. Это была крыша. Неужели я провёл ночь на крыше? Здесь было действительно холодно, и мне казалось, что почки за сон на бетоне точно спасибо не скажут. В руке я сжимал телефон, на дисплее отображалось семь часов утра, двадцать процентов заряда и то, что на громкой связи уже как три часа идёт разговор. Это был Хосок, но отчего-то я даже не удивился.       — Откуда ты, блять, взял это? — прозвучало из динамика. — Чонгук?       — Да мало ли. Приснится же такое… — Не задумываясь, я отвечал, будто это было чем-то совершенно привычным — просыпаться утром на бетоне и продолжать говорить с кем-то, как будто и не заканчивал. — Хён, почему мы разговариваем?       Меня не волновало то, что Юнги мог уже проснуться и кинуться искать меня, или тот факт, что вчера я так и не поменял одежду и сейчас она вся в засохшей крови. И тем более мне не было дела до того, что я проснулся непонятно где.       — Наверное, потому что утром ты просто упал, потерял сознание, уснул, резко лёг — называй как хочешь, я не знаю, что там с тобой происходит. Я решил не отключаться и дождаться, пока ты проснёшься, — впервые я слышал в голосе куратора столько хрипоты и усталости. Вероятно, он не спал из-за меня.       — Хён… Здесь так холодно… — Я поднялся и подошёл ближе к краю здания. Небо затянуло тучами и из-за этого даже днём будет казаться, что всё ещё либо раннее утро, либо уже вечер. Я любил такую погоду.       По ту сторону трубки тяжело вздохнули. Это был не тот вздох, когда ты в ком-то разочаровывался, либо тебя обидели. Этот вздох кардинально отличался от всего, что я слыхал от Хосока раньше. Я не решался спросить, что с ним: боялся либо быть посланным, либо услышать в ответ, что всё хорошо.       — Хён, что с тобой? Возможно, ты чувствуешь себя одиноким? — Мне казалось, что он поймёт меня неправильно, сочтёт всё за глупую шутку. Но я правда волновался.       — В данную минуту тысячи людей чувствуют себя одинокими, — внезапно ответил куратор с той же хрипотой в голосе. — Может потому, что тебя бросили, может потому, что ты не настолько самостоятелен как думал, — он сделал достаточно долгую паузу.       «Волны ударились о берег трижды, прежде чем он заговорил снова», — эти слова мгновенно пронеслись в моей голове, но я не мог вспомнить, откуда я их знал.       — А может быть потому что понимаешь, что должен был сделать что-то по-другому, а может быть ты не настолько хорош, как думал. Сделать что-то по-другому… Ты знаешь, это относится к…       Телефон выключился. Зарядки не хватило. Если бы куратор выговорился сейчас, смогло бы это повлиять на наши отношения в будущем? Я думал об этом и не спешил домой. Каждое утро я просыпался с чувством, будто шло не так в моей жизни, и дело здесь вовсе не в игре. Каждое утро, как только я просыпался, начинался ад, имя которому — я сам. Это чувство, как камень, висело на шее и тянуло меня на дно. Туда, где нет ни начала, ни конца — сплошное отчаяние. И тогда я понял, что, если у кого-то утро начиналось с чашки кофе, моё утро начиналось с войны. Войны с самим собой.       Буквально на каждом фонарном столбе, проходя, я видел, как на них было написано: «Ты не такой», «С тобой что-то не так», «Ты ничего не достоин», «Лучше бы ты не рождался». И теперь, изо дня в день я смотрю на своё отражение в зеркале и пытаюсь узнать себя, понять, кто я есть и кем я был. Но вместо себя вижу то, что от меня осталось. Разбитое сердце, бьющееся на издыхании.       Я могу бежать, но сбежать не смогу. Слишком поздно. Было слишком поздно. Мысли раздирали меня в клочья, но всё, что я делал — это улыбался. И постепенно становился заложником своей лжи.       А ещё, просыпаясь каждое утро, вот уже много лет подряд, я надеялся на спасение. Но помощь утопающему — дело рук самого утопающего. А я утонул ровно в тот момент, когда перестал верить. Перестал верить в то, что меня кто-то может любить.       Я сделал первый шаг по лестнице вниз и не спеша стал спускаться. Ступенька первая — я бы хотел заботиться о тебе, не желая тебя изменить. Ступенька вторая — хотел бы любить тебя, оставляя тебя на свободе. Ступенька третья — принимать тебя всерьёз, ни к чему не принуждая. Четвёртая — приходить к тебе, не навязывая себя. Пятая — уметь однажды попрощаться с тобой, зная, что ухожу навсегда. Шестая — и уйти. Неужели я пришёл так быстро? Как жаль.       Как было заведомо ясно, Юнги спал. Он всегда спал. Только меня напрягало то, что родители до сих пор не вернулись? Они вообще звонят своему сыну, спрашивают, как он? Я прошёл в свою комнату и заперся. С меня буквально сыпался песок, а если быть точнее, пыль с бетона. Неужели я не нашёл места получше? Первым делом поставил заряжаться телефон, и уже было хотел пройти в ванную, но меня остановил тот дикий ужас, что творился у меня в комнате. Я старался закрыть на всё глаза и первым делом принять душ. Но в конечном итоге у меня ничего не вышло.       Я не чувствовал себя бодрым, но усталости тоже не было. Скорее, такое состояние — лечь и лежать. Прямо здесь, на полу, в куче листов бумаги. Я начал собирать всю макулатуру, сгребая её в один комок. Мне даже не было жаль своих вчерашних стараний — было абсолютно наплевать. Пару рисунков всё же остались целыми. Точнее, один. Второй я посчитал ужасным и скомкал его с остальными. Хотя, если посудить, то все они были ужасными.       Когда на комнату стало более-менее выносимо смотреть, я, пообещав себе обязательно закончить уборку позже, направился в ванную почти с чистой душой, но не совсем чистым телом. Вернее, рукой. Как и в первый раз, мне было страшно заглядывать под бинт. Я стянул с себя кровавую одежду. Весь я также был в засохшей крови. Жуткое зрелище, честно говоря. Когда вода набиралась, мне сразу вспоминалась та картина, когда я сунул руку с порезами в воду впервые. Тогда раны были не такими — не глубокими, не нанесёнными от злости. То, что было тогда, казалось мне детским садом по сравнению с тем, что происходило сейчас.       Также мне понадобилось время на то, чтобы настроиться и снять чёртов бинт. Я делал это медленно, с закрытыми глазами, и буквально слышал, как он отдирался от кожи, будто на ней был свежий ожог. Жуткие звуки. Но ещё более жутким было осознавать, что эту самую жуть, как ни крути, придётся опустить в воду. В первый раз раны шипели от боли. Но сейчас... Ха, я даже описать без ухмылки этого не могу. Эта пиздецкая адская боль заставляла меня вскрикивать, стонать и ворочаться в ванной. Эта боль заставляла каждые несколько секунд вытаскивать руку и трястись всё тело. Буквально каждая клеточка моего тела проклинала за то, что я так беспечно к нему отношусь. Мне очень жаль, что ему достался такой пренебрежительный хозяин.       Позже, минут через десять, боль отошла, и я смог спокойно расслабиться, лёжа в тёплой воде и слушая, как гудит стиральная машинка. Я ждал, пока она закончит и я проверю, всё ли отстиралось, но мой телефон в комнате зазвонил. И я бы даже не обратил на это внимание, но мне пришлось встать, потому что у Юнги был очень чуткий сон, и если бы я его разбудил, то утра доброго он бы мне точно потом не пожелал. Скорее всего, я снова лгал самому себе, потому что мне просто было интересно, кто бы мог звонить так рано.       Я очень удивился, когда увидел, что это был врач.       — Здравствуйте, — ответил я, опасаясь, что с мамой могло что-то случиться.       — Здравствуй, Чонгук, с тобой всё в порядке? Тебя так давно не было, поэтому я позвонил, извини, что так рано. Я вот ещё по какому делу, деньги на содержание твоей матери заканчиваются, и да, её показатели значительно улучшились. Я не могу быть уверен на все сто процентов, что она в скором времени очнётся, но, похоже, к этому всё и идёт.       — Спасибо. Спасибо огромное! Я перечислю деньги сегодня, не волнуйтесь. И ещё раз спасибо!       Я был сбит с толку. Это стало такой неожиданной новостью, что я даже начал улыбаться и искренне радоваться. Я скучал по маме и надеялся, что, очнувшись, она забудет о тех упрёках и наших ссорах. на радостях я совсем забыл о том, чтобы перебинтовать руку и продезинфицировать её. После перевязки мне пришло сообщение. Конечно же, от Хосока. Больше не могло ни от кого.

— «Советовал бы не соваться на улицу, щеночек. Чем ближе ты к выходу во внешний мир, нем быстрее увидишь белый свет. Не рискуй здоровьем своего друга, его семьи и своей матери, Чонгукки. Ой, кажется забыл. Ты уже это сделал».

      И я уже много раз пожалел о том, что это был не куратор. Лучше бы он дал мне несколько заданий наперёд или просто написал какую-нибудь ересь. Господи, да что-нибудь, только бы от него. Но так я понимал, кто это писал. Нетрудно было догадаться что это был Сонён, либо кто-то из его шайки. Угрозы не пугали меня до тех пор, пока они были направлены исключительно в мой адрес, но, видимо, они решили сыграть на самом важном — семье. Она была небольшой, но исключительно важной для меня, и я не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за моей глупости.       С этого момента меня начали съедать мысли о том, что с родителями Юнги уже могло что-то случиться, и если это так, то виной всему буду я. Определённо я. Эти мысли настолько навязчиво впивались в мою голову, что я был вынужден зайти в комнату к другу. Он не спал, и поэтому я удивился, что тот всё ещё не заходил ко мне.       — Ты в порядке? — спросил я, приоткрыв дверь.       — Да... То есть, нет, не совсем. Прости, что не зашёл. Не знал, что ты проснулся, — друг сидел на компьютерном кресле, поджав ноги под себя. — Мама с папой должны были вернуться, но их всё ещё нет. Я пытался дозвониться, но они не берут трубку и...       Всё оказалось в порядке. Господин и госпожа Мин перезвонили Юнги, и мы перестали переживать, так как через пару часов они должны были быть дома. И я искренне надеялся, что в целости и сохранности.

— «Постарайся пока не выходить на улицу».

      Это сообщение пришло неожиданно, но я не придал особого значения словам куратора. С теми деньгами, которые были у меня на руках, я мог спокойно снимать квартиру и жить, ни о чём не жалея. Но как я объясню всем, почему съезжаю и откуда у меня взялось столько денег. Тем более, если Сонён заявится сюда в поисках меня, а меня не будет, то все точно подумают, что я грабанул банк. И почему мне было до этого дело?       — «Но я могу снять квартиру», — ответил я, зная, что тот будет меня останавливать. Знал, и поэтому не понимал, для чего делал это.

— «Какая квартира? Ты в своём уме? Мало того, что тебя в любой момент прихлопнуть могут, так ты ещё и один жить собираешься? У тебя есть такой орган, как мозг. Так вот, пожалуйста, Чонгукки, хотя бы иногда пользуйся им».

      — «Разве тебе есть дело до того, что со мной будет? Ах, ну да, ты же мой куратор, и убить меня должен именно ты, а не какой-нибудь Сонён».       Мне дико нравилось действовать Хосоку на нервы, ведь я знал, что ему было не всё равно, что случится со мной, и дело даже не в том, что он мой куратор. Я просто знал, что если вдруг выйду на улицу, то он непременно об этом узнает, и сделает мне очередной нагоняй. Иногда я делал какие-то совершенно необоснованные и глупые поступки лишь потому, что знал: куратор всё знает и непременно отчитает меня за то, что я сделал. Я всего лишь хотел от него внимания. Хотел заботы, как сейчас.

— «Ты прекрасно знаешь, что мне есть до тебя дело. И прекрати творить всякую херню. Мне надоело повторять тебе, что так ты умрёшь раньше положенного срока. Но, видимо, ты этого и хочешь. Мне кажется, что потом ты перейдёшь на тот уровень троллинга, что в конце концов на сорок девятый день от остановки сердца умрёшь. Или тебя кто-то подстрелит. В общем, не знаю, но что-то такое обязательно случится».

      — «Твои речи стали длиннее, хён».

— «Не важно. Просто не выёбывайся и не выходи».

      Мой хомяк внутри ликовал. На моей памяти это было самое длинное сообщение, которое прислал мне Хосок. На самом деле, никуда я и не собирался выходить или съезжать. Сделаю это только в том случае, если кому-нибудь из близких будет грозить опасность. Меня посетила мысль навестить маму. Доктор правильно сказал, я давненько не заходил. Но проблема была не в том, что я не хотел видеть маму или что-то ещё — но каждый раз, когда я приходил в эту больницу, происходило что-то, из-за чего я не хотел туда возвращаться. В той больнице в мою голову приходили совершенно несусветные мысли. Их заполняло самоубийство. Нет, я часто думал про это и вне стен больницы, но конкретно там… я не знаю, что с той атмосферой, царящейся в ней, но каждый раз, когда я приходил, мне казалось, что живым я оттуда навряд ли выйду. И уже почти не вышел, если бы не вот те самые звонки.       Временами мне даже казалось, что Хосок не хотел убивать меня, а вся эта игра в куратора и игрока приносила ему выгоду — правда я не знал, какую. Или ему что-то нужно было от меня, раз тот так тщательно следил за мной, разыскивал данные и старательно втирался мне в доверие. Признаться честно, у него получалось. Даже если всё это — фальшивка, я бы не хотел знать об этом до последнего своего вдоха.       Юнги принялся наводить косметический порядок, и когда я предложил ему свою помощь, он наотрез отказался. Некоторые люди снимают стресс уборкой и мытьём посуды, так, быть может, и Мин тоже? У него что-то случилось? Спрашиваю у себя, хотя должен у него. Почему он не договорил? У него ведь что-то случилось.       Я посчитал правильным оставить его наедине с мыслями и вечером сесть вместе и поговорить. Я посчитал правильным... Глупое словосочетание. Вдруг Юнги прямо сейчас нуждался в моей поддержке? Но вместо того, чтобы оказать её, я просто сидел в комнате и ждал чего-то, сам не зная, чего.       — Почему вы не отвечали на звонки? Я так волновался. Думал, с вами что-то случилось! — Это был определённо голос Юнги, доносящийся из коридора. По содержанию его слов можно было понять, что родители вернулись.       Я осторожно открыл дверь и увидел их. Целыми и невредимыми. Тогда у меня отлегло от сердца и я смог спокойно выдохнуть.       — Прости, сынок, мы стояли в такой жуткой пробке, — ответила мама и обняла Юнги, тут же заметив меня. — Ой, Чонгук! Здравствуй, как ты себя чувствуешь? Смотрю, выглядишь лучше.       — Д-да... Всё хорошо. Рад, что вы наконец-то вернулись, — сказал я, но, возможно, немного слукавил.       Когда задания от Хосока приходили совершенно неожиданного содержания, как, например, с крышей, то мне приходилось тихонько проходить мимо комнаты друга. Это было рискованно, и каждый раз я боялся быть пойманным. Но теперь всё в разы усложнится, и остаться незамеченным в такой ситуации будет практически невозможно. Не то чтобы у семьи Мин был до чёртиков чуткий сон, но если в полной тишине вы услышите, как дверь квартиры по непонятным причинам открывается, это в любом случае заставит вас проснуться.       Все были заняты своими делами, близился вечер. У меня совершенно не было ни сил, ни желания делать что-либо. Хосок прислал мне песню и попросил послушать. Я не был особым ценителем музыки. Точнее, вообще её не слушал. Но только потому что хён попросил, я включил, и через какое-то время эта песня стояла у меня на повторе. Это была первая песня в моём телефоне, которую я скачал. Она была абсолютно потрясающая, каждый аккорд, каждое слово — будто были саундтреком ко всей моей жизни.       Я определённо должен был слышать её раньше. Но где?       — «Хён, мне кажется, я слышал её раньше. Но есть одна проблема…»

— «Проблема в том, что ты не слушаешь музыку, да, я знаю, но… Она всегда тебе нравилась».

      — «Что? Всегда? Всегда — это когда? Ты о чём, хён?»

— «Прости, я наделся, что ты вспомнишь… Ничего, забудь».

      — «Вспомню что?»       — «Хён!»

«Пользователь Хён заблокировал Вас»

      Я совершенно ничего не понимал, но даже если бы и захотел, то вряд ли нашёл бы в себе силы на это. Однако, единственная в моём плейлисте песня продолжала играть, и уже плотно засела у меня в голове.       Осень только началась, но я уже чувствовал приближение зимы. Буквально кожей ощущал это. И за это короткое время я успел вляпаться во столько херни. Спасибо, что расхлёбывать не обязательно. Когда я умру, мне будет всё равно. Музыка в наушниках притихла, вернув меня на Землю, и телефон завибрировал. Неизвестный номер не внушал доверие. Но ещё больше меня смутило то, что даже номера на экране не показывало. Человек был просто неизвестным. Нерешительно, но я ответил на звонок.       — Если завтра будешь идти на учёбу, то по пути обходи стороной баскетбольное поле. Когда будешь возвращаться, сядь на автобус. До встречи.       Я не успел сказать ни слова. Чей-то голос просто дал мне указания и на этом звонок был завершён. Это выбило меня из колеи. Всё произошло настолько быстро, что я толком не разобрал, что сказал этот человек. Почему мне не стоило идти через баскетбольное поле? На той площадке Юнги любит закинуть пару мячей в корзину, прежде чем пойти в школу. И зачем мне возвращаться на автобусе, если всю жизнь я ходил пешком?       Но если бы не этот звонок, то вряд ли я бы заметил, который час. Была ночь, и совсем скоро Хосок должен был давать мне указания. Если, конечно, перестанет вести себя как истеричка и разблокирует меня.       Через час мне пришло сообщение. В нём не было слов. Там были координаты непонятно чего. По картам я пробил то место, куда направил меня куратор. Мост. Он действительно хотел, чтобы я посреди ночи шёл на мост? Это казалось мне вершиной тупых поступков. Мне снова позвонили, на этот раз не с неизвестного номера.       — Хён? — Сперва я даже удивился. — Хён, объясни, пожалуйста, свою логику, потому что мне она непонятна.       — Ты увидел координаты? — ответил тот, будто не услышав моих слов. — Так вот, прошу к выполнению задания. До четырёх часов двадцати минут утра ты должен туда добраться. Не думаю, что это будет сложно.       — Хён, ты серьёзно? Какой придурок пойдёт на мост в такое время?       Куратор осуждающе вздохнул. Его голос звучал отстранёно как никогда; мне даже показалось, что его что-то тревожит. Или нет, он был уставшим. Возможно, кто-то или что-то заставило его поволноваться и вымотаться? Я не решился спросить.       — Скажи спасибо, что это место неподалёку от твоего дома. За свою задницу можешь не переживать, та банда вряд ли будет преследовать тебя днём и ночью. Они могут знать твоё примерное расписание, но не думаю, что игры с куратором в него входят. Прошу, Чонгукки, давай не будем ссориться и ты просто сделаешь всё, как хороший мальчик?       Ни мозг, ни сердце не позволили мне противиться такой мягко поставленной больше просьбе, чем указанию Хосока. Но оставалась главная проблема — Юнги и родители. Я знал, что они уже спали, но какой-то страх всё же присутствовал. Что мне предстоит сделать на том мосту? Не совершить ли самоубийство раньше положенного? Это восемнадцатое задание, уже восемнадцатое задания, и я думал, что чем дальше я захожу, тем больше меня должны топить. Но... Этого почему-то не происходило.       На улице сейчас достаточно холодно, и я даже позаботился о тепле и надел под низ толстовки кофту. Рядом с водой немного прохладнее, так что лишним это точно не должно было быть. Открыв дверь своей спальни, я осознал, что все и правда спят. Все, кроме Юнги. Я слышал, как из его наушников доносилась музыка. Они были достаточно громкими, чтобы я смог услышать звук через дверь его комнаты. Мне пришлось сделать всё быстро, даже стараясь не дышать. Ожидание смерти хуже самой смерти, поэтому я решился, и быстро прошмыгнул на лестничную клетку, громко выдохнув и прислушавшись, чтобы никто точно не проснулся.       Навигатор показывал мне дорогу, и мост действительно оказался неподалёку от дома. И, вроде бы, он был не достроен в настоящее время, так как никаких маршрутов на карте не отображалось.

***

      — Ты когда-нибудь любил? — спросил Хосок.       — Почему ты вдруг спрашиваешь? — ответили Чонгук, облокачиваясь о перила моста и прижимая трубку телефона ближе к уху, ёжась от холода.       — Сегодня твой голос звучал очень устало, и я подумал, что, возможно, могло что-то случиться. Вот и подумал, может, ты влюбился?       Оба старались подбирать слова, прежде чем что-то сказать друг другу, внимательно вслушиваясь в реакцию друг друга. Их слова звучали неспешно и осторожно. Чонгук пытался что-то вспомнить — если быть точнее, кого-то — и из-за этого долго молчал. Но куратор терпеливо ждал, не торопя парня с ответом. Ему было интересно узнать, вспомнит ли тот хоть что-то о своей первой любви.

«Волны ударились о берег трижды, прежде чем он заговорил снова».

      — У человека, которого я когда-то любил, были волосы молочного шоколада, но он постоянно красил их в светлые тона, и у нас была одна схожесть — некоторые родинки на наших телах совпадали — они были идентичных размеров и на тех же местах, — начал младший, не замечая, как уголки его губ расплылись в лёгкой улыбке.       На некоторое время он снова замолчал, заставляя память воспроизводить потерянные обрывки прошлого.

«Когда волны ударились о берег в шестой раз, он заговорил».

      — У человека, которого я когда-то любил, был необычный голос. Я не помню цвет его кожи, его маму и улицу, на которой он жил, но голос… Мне кажется, что я до сих пор иногда его слышу. Только не понимаю, где. У человека, которого я когда-то любил, было тёплое, но хрупкое сердце. Он не был любим своими родителями, поэтому я старался чаще держать его за руку и чаще обнимать, чтобы напоминать о том, что он мне нужен.       — И… что же случилось потом? — в надежде спросил Хосок.       Сам не понимая, почему, Чонгук заплакал, гневно стирая слёзы рукавом толстовки. Он замолчал ещё на какое-то время, вглядываясь на ночной город, линия которого виднелась где-то вдалеке. Река внизу бушевала.

«Волны ударились о берег в девятый раз, прежде чем он ответил».

      — Потом… что-то произошло. Это было что-то очень важное и серьёзное, но я этого не помню. Помню только, что прошёл месяц, два, полгода, год. Корни его волос отросли, голос охрип, и только родинка оставалась такой же. Но всё ещё есть проблема. Я не помню, кто это был, хён… Кто же ты, человек, которого я когда-то любил?       — «Надеялся, ты вспомнишь меня», — подумал Хосок, но так и не произнёс.

Осталось 32 задания.