Трудно быть Фукутайчо.

Странно, отчего же лейтенант девятого отряда Готей 13 Хисаги Шухей до сих пор не мог раздавить себя осознанием того, что обожаемая им до дрожи лейтенант десятого отряда того же бойцовского подразделения Рангику Мацумото предпочла ему капитана третьего отряда Гина Ичимару. Раздавить себя не с целью напиться в честь такого события и, надев специальный блокирующий силу синигами браслет, пустить себе пулю в голову или утопиться, пока хмель диктует ему сценарий дальнейшего его поведения в такой щекотливой ситуации. Раздавить самого себя едкой горечью понимания того, что Рангику он больше не нужен, Шухею было бы лучше, чтобы потом, как тот самый феникс, восстать из пепла печали и тоски, под которым он себя похоронил, и найти в себе силы строить жизнь дальше. Нет, внешне казалось, что Хисаги Шухей особо и эмоций никаких по поводу ухода Рангику не выказал, если не считать того его срыва, когда он отдубасил третьего офицера одиннадцатого отряда Иккаку Мадараме за колкую шуточку в адрес откровенной простоватости Хисаги и изворотливой расчётливости Мацумото. После тридцати девяти плетей за драку, от которых он девять дней отходил, отлёживаясь в собственном домике и открывая дверь только заглядывающему к нему ежедневно Ренджи Абараю – его хорошему товарищу, дослужившемуся до звания лейтенанта шестого отряда, Хисаги всеми силами старался не возненавидеть главнокомандующего Готей 13 за то, что в очередной раз ткнул его в то, кто он по происхождению, приговорив к унизительному наказанию. Получалось с трудом - и без того считая, что Ямамото во многом недальновиден как руководитель, Шухей только креп в своей неприязни к нему. Ренджи, зная, что у товарища всё-таки горе, поддерживал его, как мог. И потому сакэ в доме Хисаги просто не заканчивалось. Едва пустела последняя бутылка – по просьбе пьяного Абарая рядовые несли ещё пару-тройку ящиков. И так до той поры, пока мучившая от перепоя Шухея хмельная отрыжка не уступала места тяжёлому, полному кошмарных и временами хороших, но бередящих душу сновидений, сну. Ну а потом, когда Казешини, увидев, что его синигами безобразнейшим образом спивается, теряя себя как личность и отлёживая свои не единожды битые в жестоких боях бока, материализовался и устроил своему балбесу (своенравный дух только так своего воина и называл, не то из вредности нрава, не то из беспокойной ворчливости, даже сам Шухей до сих пор понять не мог) такую взбучку, после которой черноволосый лейтенант внезапно отказался от очередной порции выпивки, любезно предложенной ему Абараем, пошёл умылся, поматерился, приводя себя в чувство с помощью ледяного душа, нацепил лейтенантскую форму, даже про шеврон не забыв… И пошёл да и приступил вот так с разлёту к своим обязанностям. Возвращению всегда беспокоящегося в первую очередь за своих бойцов, и лишь потом за себя самого лейтенанта были рады все. И потому из чувства долга (бросаясь на амбразуру грудью во время самых жестоких сражений Шухей далеко не одного синигами от верной смерти спас) и простого человеческого уважения никто даже словом о случившемся обмолвиться не рисковал. Все сделали вид, что Хисаги просто был на больничном, и не более. Все молчали, не рискуя даже заикаться о том, что, вообще-то, каждый из них прекрасно видел, как плеть палача рассекала залитую кровью спину полураздетого и привязанного к пыточным креплениям лейтенанта… Только вот сам Шухей дураком далеко не был. Он-то помнил всё. Помнил каждый удар, помнил, как Ренджи громогласно выражал своё недовольство тем, как обращаются с лейтенантом, как Рангику кричала, прося палача остановиться… Но и он, понимая, что люди молчат из уважения к его чувствам, молчал из уважения к этим самым людям. Такой вот и получался замкнутый круг, выхода из которого не было. Так вот, выйдя в тот самый день в штаб отряда, Шухей с головой окунулся в работу. Даже подстёгивающий его к какому угодно действию ради прекращения этого поглощающего его в бездну хмельного отчаяния запоя Казешини ворчал: «Не слишком ли ты ретиво за работу принялся?» «Думаю, в самый раз», - вот и всё, что ответил уставший от перепалок со своим взрывным и своенравным дзанпакто Шухей. Получив втык от клинка, он внезапно многое для себя пересмотрел. И, похоже слова капитана Тосена о том, что его личные проблемы не должны никого касаться, были сущей правдой. «А этот тоже хорош гусь», - ответил привычным ворчанием на мысли Хисаги Казешини. – «Даже не зашёл к тебе после пытки ни разу! А вдруг ты бы помер, часом?» «От его визитов мне бы точно не полегчало», - как же хорошо, что Хисаги уже очень много лет владел ему самому мало понятным умением вникать в то, что происходило во внешнем мире и в то же время поддерживать мысленные дебаты со своим дзанпакто. «Ну да, вот ежели бы Мацумото заглянула…» - передразнивая мечательную манеру мыслей, касающихся Рангику, съязвил Казешини. – «Ну ты уж прости, балбес, ей явно не до тебя – вон с Лисом развлекается на всю катушку!» В ответ Хисаги бросил лишь короткое «Заткнись». Да, чего уж греха таить, все эти дни, пока он пропивал своё собственное сознание с верным другом Абараем, его не оставляла надежда, что вот сейчас двери его хранящего в себе бардак и хаос с момента ухода Рангику дома распахнутся, и рыжая проскользнёт внутрь с грацией, свойственной лишь только ей да её песчаной кошке Хайнеко, что жила в клинке Мацумото. В отличие от Казешини и Хисаги, Рангику и Хайнеко по характеру были очень похожи – Хайнеко была такой же очаровательной в своей небрежности, своенравной и любящей отлынивать от работы всеми возможными методами общительной лентяйкой, но, едва дело касалось тех, кто был ей дорог, собраннее и жёстче бойца ещё никто не видывал. Хисаги видел Хайнеко материализованной, видел точно так же, как Казешини, к примеру, в тот день, когда дух задал трёпку своему синигами. В день явления Хайнеко восторгу Шухея не было предела, и тот очень радовался за Рангику, говоря, что они с Хайнеко большие молодцы и им, по сути, осталось пару шагов до наивысшей степени концентрации сил и единения дзанпакто и синигами – банкая. Ответ, хором прозвучавший из уст рыжеволосой красотки Мацумото и коротко стриженой красноволосой песчаной кошки в обличии загорелой фигуристой зеленоглазой девицы, наповал убил как Хисаги, так и явившегося глянуть на Хайнеко в реальном мире Казешини: - А нам лень. - Чегооооо? – и дзанпакто, и лейтенант девятого отряда чуть зубной состав по полу от удивления не разбросали, отвесив челюсти. - А что? – посмотрела на них Рангику, ероша непокорную жёсткую шевелюру Хисаги. – Нафиг нам это нужно, мы и так отменно справляемся. - А, если того потребуют обстоятельства, мы сможем сработать, как надо, - подметила Хайнеко, словно намекая, что ленится вместе со своей хозяйкой лишь потому, что пока ничего такого, требующего колоссального выброса духовной энергии и предельной собранности, не происходит. А значит, пока и так сойдёт. Так вот, теперь слушая ворчание Казешини, Шухей наконец-то начал осознал, что, завязнув в головокружительном омуте интрижки с капитаном Лисом, Рангику вряд ли соизволит навестить его, даже хотя бы ради того, чтобы просто узнать, жив он или под звон разбиваемых им в припадке пьяного гнева бутылей сыграл в ящик. Только вот разбитое напрочь сердце лейтенанта воспринять всё это не хотело. Впрочем, голос своего сердца, свои душевные терзания и нападавшую во время капитанско-лейтенантских сборов дрожь Хисаги научился талантливо глушить, заставляя себя с головой уходить в любую работу, какая только под руку подворачивалась. В приоритете у лейтенанта девятого отряда были миссии, направленные на расправу с Пустыми. А, если быть точнее, на бои. Причём чем кровопролитнее и жёстче, тем лучше. Казешини нарадоваться не мог – так щедро Хисаги раньше кровью его не умывал. Теперь же и раньше всегда сующий голову в самое пекло боя во избежание потерь среди рядовых лейтенант сам себя превосходил. Выйти одному против восьми-десяти Пустых как минимум? Да запросто! Отправиться ловить убивающих руконгайцев арранкаров, заведомо зная, что они опасны и идти на них лучше как минимум пятерым лейтенантам? Да легко! Видеть, что противники явно берут и числом, и силой, и, наплевав на приказ руководства ничего не предпринимать и ждать дальнейших распоряжений, броситься наперерез им, пока те не добрались до Сообщества Душ?.. «Могём, умеем, практикуем», - как говаривал Казешини, поражающийся неожиданно возросшему и смахивающему на откровенные попытки самоубийства желанию Хисаги сражаться и сражаться, пока либо сам не упадёт, либо всех тех, с кем бьётся, не положит. Если же убегающий из лазарета, едва чувствовал в себе силы шевелиться Шухей не находил никакого побоища под горячую руку и под свой кровожадный клинок, он мчался (ну, точнее, сильно раненый, тяжело ковылял) в редакцию газеты «Вестник Сейрейтея», где благодаря матерной рекомендации капитана одиннадцатого отряда Кенпачи Дзараки (которая, хоть и состояла из сплошной нецензурщины, собой являла исключительно положительный отзыв о выходце из Руконгая, ставшем лейтенантом девятого отряда, как о работоспособном и славном малом) он стал главным редактором. Статьи кропать, верстать, редактировать – да всё, что угодно! Стремясь себя загнать до такого состояния, когда не то что вспоминать о ком-то (точнее, кое о ком) – даже адекватно осознавать, кто он и что происходит вокруг него, сил не было, Шухей хватался за любую работу. Не было чем заняться в редакции – наглотавшись кофе и энергетиков до ощущения подкатывающей к глотке рвоты, Хисаги топал заниматься работой, которую его капитан в силу того, что был слеп, осилить не мог. Война с бумажками, бесконечная писанина, царапанье отчётов, приказов, распоряжений… Иногда уставший парень отключался, головой впечатавшись прямо в кипу до одури изматывающих бумаг. Что пугало Казешини – проснувшись, он радовался лишь тому, что ещё один бестолковый день позади, и снова гнался за работой ради того, чтобы позабыть всё, что так волновало его запертую за постоянной занятостью душу. Ну а если и случалось такое, что не мог бравый лейтенант девятого отряда найти себе применения – он тут же топал к Ренджи, помогал ему разгрести бумаги, чему красноволосый очень радовался. Он-то возню с документами и многочасовую писанину терпеть не мог. А потом друзья забирали лейтенанта третьего отряда и их хорошего товарища – светловолосого и голубоглазого худощавого молодого человека по имени Идзуру Кира… И устраивали такие попойки, после которых на следующее утро не только Хисаги – даже Казешини хотел блевать, ничего не помнил и мечтал лишь о бутылочке холодного пива в качестве опохмела. Правда, как бы ни хорохорился бравый Шухей, на редкие осторожные вопросы друзей отвечая, что всё хорошо, что на Рангику он зла не держит и уважает её выбор, стоило ему увидеть ту, что он до безумия любил, с седовласым, будто старец, но на деле являющимся немногим старше Хисаги капитаном третьего отряда, весь день шёл насмарку. В боях он непрестанно портачил – порой, слишком озверев из-за того, что его взору так не вовремя явилось воспоминание о том, как Ичимару по-хозяйски гладил изящную спинку рыжеволосой своей белой узкой ладонью, Шухей разносил не только противников, но и всю округу, так, что потом половина его личного бюджета уходила на восстановление территории, на которой проходил бой. А бывало и ещё хуже – когда память услужливо подсовывала ему такие вот воспоминания во время боя, он застывал, словно соляной столб, даже не изволив двигаться и уклоняться от выпадов противника, и из-за этого умудрялся схлопотать настолько нелепые и тяжёлые ранения, что Казешини потом часами его за неосмотрительность журил. Доходило даже до того, что своенравному и ворчливому дзанпакто приходилось пару раз материализовываться и лично вмешиваться в бой, встряхивая тем самым зазевавшегося Хисаги и шокируя тех, кто отправлялся с ним на боевые миссии. Мало боёв – если Рангику в обнимку с Гином встречались на пути Шухея в то время, когда он спешил в редакцию, потом двух слов связать парень не мог, часами просиживая над практически пустым листом и нервно зачёркивая даже не написанные строчки. В голову лезла всякая чепуха, и потому, если Хисаги брался за редактирование, опечатки оставались стабильно незамеченными, а вёрстка выглядела так убого, что даже сам Шухей крыл отборным матом и выкуривал практически пол-пачки за раз, видя ужасающе неудачные результаты своего оказавшегося бесплодным труда. Про работу с документами вообще лучше было не упоминать – когда Хисаги зачитывал свои отчёты слепому капитану, он порой и сам поражался бреду, который выдавал, пребывая в дурном расположении духа из-за всплывающего перед глазами образа державшихся за руки Рангику и Лиса, и потому дописывал и переиначивал всю документацию прямо по ходу проверки. Но человеку постороннему, не вникающему во все тонкости душевных бурь внутри молчаливого, предельно сдержанного и старающегося вести себя тактично, даже если кровь в жилах закипает от бешенства, лейтенанта, могло показаться, что Хисаги Шухей – просто ходячий энерджайзер, который работает, лишь изредка позволяя себе прерваться на двух- или трёхчасовой сон. И всё у него, такого всего занятого, вполне себе так ничего. Да только вот держащемуся на кофе, энергетиках, выпивке, сигаретах и изредка стряпне собственного приготовления Хисаги на стенку залезть временами хотелось и разнести пол-Готея к чертям собачьим. Он и готовил-то лишь потому, что во время совместных пьянок Ренджи и Идзуру оставаться голодными не хотели, закусить поплотнее были те ещё любители. Хотя, признаться честно, готовка тоже навевала на улыбающегося через силу Шухея приступ острой тоски. А всё потому, что Рангику просто фанатела от того, как он готовил… Казешини, глядя на все эти дела, приходил в ужас. - Послушай, балбес, - втолковывал он тяжело раненому, только что пришедшему в себя после операции и лошадиной дозы наркоза и уже рвущемуся вскочить и помчаться на поиски новых приключений Шухею, - хватит уже себя гробить. Максимум, чего ты добьёшься – посмертного размещения твоей намалёванной на картонке морды на доске почёта. Мацумото больше на тебя внимания не обратит. Даже если ты голышом перед ней станцуешь на виду у всех. Смирись, придурок. - А Рангику тут ни при чём, - как заученный параграф, твердил Хисаги слабую такую и мало похожую на правду отговорку. – Я лучше делом займусь, чем буду бока в этом лазарете тереть. - Ври кому помладше, дубина! – Хисаги громко матюкнулся, до того болезненной оказалась затрещина от Казешини. Дух замер, насупившись. Он и сам устал уже, видел же, что его синигами откровенно хреново, и вся эта череда геройских боёв совсем не воодушевлением подпитана. Когда Шухеич был с Рангику, он тоже был способен на чудеса (и Казешини-то знал, Хисаги ошибается, думая, что вся сила лишь в его духовном мече, он и не выпуская его на волю умудрялся разить врагов одного за другим), но вёл себя по-другому. Азарт был во время боя неподдельный, и битва была сочнее… Потому что Хисаги хотел выжить. А сейчас ему стало совсем плевать, очнётся он после очередного кровопролитного побоища, когда, убирая Казешини в ножны, он и сам валится рядом с поверженными Пустыми, или нет. Это – то и пугало Казешини, ругающего сейчас Хисаги за попытки встать с постели, когда делать этого было категорически нельзя. И да, что ещё больше удручало духовный меч Шухея – ни единого слова из его тирады его «упёртый баран» и во внимание не принял, продолжив брыкаться и обводя палату непонимающим взглядом. Раны лейтенанта были жуткими, наркоза пришлось вводить двойную дозу – заклятия Уноханы и одинарная доза препарата просто не помогли, во время операции молодой лейтенант очнулся, чуть не разорвав ремни, которыми его зафиксировали на операционном столе. Казешини тогда думал, что разнесёт весь лазарет за неосторожное обращение с его едва живым балбесом… А теперь он, привязанный не туго, но достаточно крепко для того, чтобы не сбежать, рвался на волю, с трудом отходя от дурмана наркотических и обезболивающих препаратов, и даже затрещины не помогали. Правда, на боль реакция была – матюки Шухея после подзатыльника Казешини стали тому свидетельством. Переводя дух, Хисаги растянулся на койке, пытаясь осознать, где он, что с ним, и почему лицо Казешини постоянно искажается то в форме, то в размерах, а потолок вообще вертится, не останавливаясь. - Дай сигареты, - хрипло произнёс брюнет, протягивая руку к стоявшей на прикроватной тумбочке бутылке с холодной водой. - Задолбал смолить, - проворчал Казешини. И тут же сам закурил. Правда, когда Хисаги попытался открыть бутылку для того, чтобы попить, тут же отобрал её у лейтенанта: - Куда лезешь, тебе нельзя! - Как будто курить можно, - горько усмехнулся сероглазый, глядя в продолжающий выплясывать перед ним потолок. Язык заплетался, как у пьяного, стягивающие запястья так, что руки, хоть и были свободны, всё равно оставались привязанными к бортикам койки, ремни начали натирать кожу из-за того, что слишком уж ретиво Шухей рвался на волю. Плюнув на всё, Хисаги закурил и начал лениво прислушиваться к голосам бойцов четвёртого отряда и медперсоналу по совместительству. Судя по обеспокоенности тонов, случилось что-то не очень хорошее. - Ханатаро, - внезапно Шухей встрепенулся, роняя пепел с дымящейся сигареты себе на грудь и не обратив на это ровным счётом никакого внимания. Если вместе с бестолковым в плане боёв, но добродушным малым и талантливым целителем, третьим офицером четвёртого отряда Ханатаро Ямадой обсуждала какие-то проблемы сама Унохана Рецу – в прошлом опытная воительница-головорез и капитан отряда врачевателей, это значило лишь, что точно происходит нечто далеко не радужное. – Разошли бабочек по всем отрядам, чтобы никто и носу на нашу территорию совать сейчас не вздумал. А, если кто и зашёл навестить больных, пускай остаются на своих местах и к лифтам не подходят. - Как прикажете, Унохана-тайчо, - послушный Ямада уже взялся за плетение бабочек, призванных разлететься по капитанским плечам крылатыми вестницами. – А что случилось в лифте, который расположен справа от девятого крыла лазарета? - Там застряли лейтенант Момо и лейтенант Мацумото, - нервно произнесла Унохана. – Причём не просто застряли – лифт был остановлен арранкарами, проникшими на территорию Готей 13, и девушек захватили в качестве заложниц. Если верить тому, что смогла подслушать Исанэ, то они хотят выдвинуть руководству Готей 13 ряд требований и планируют мучить Хиннамори – сан и Рангику – сан, пока требования эти не будут выполнены. - Что же теперь будет? – в голосе Ханатаро слышен был неприкрытый ужас. Да и медленно заставляющему себя оклематься и поднимающемуся на перетянутых ремнями локтях Хисаги становилось страшно, а в груди поднимался бушующий поток кипящей ярости. - Не знаю, - по тону Уноханы становилось ясно – она сама не знает, как вызволять попавшихся в ловушку пленниц. – Тем более, если учитывать то, что Ямамото не будет с нами церемониться, на уступки арранкарам не пойдёт даже ценой жизни своих лейтенантов, и предоставит решение этой проблемы нам… - Да помоги, что ли мне! – рявкнул уже начавший расшатывать собственную койку Хисаги. Парень уже услышал всё, что ему надо было, большего ему не нужно было. Девушка, которую он продолжал любить, даже несмотря на то, что она достаточно жёстко его бросила, и его хорошая подруга, любопытная, но сдержанная всезнайка Момо попали в беду. А значит, он обязан помочь им, и другого не дано. Только вот запоролся Хисаги на первой стадии своего героического намерения спасти девчонок. То, что он был привязан к кровати нейтрализующими духовную энергию и её воздействие ремнями, сейчас стало серьёзным препятствием для подъёма с койки. Неистовствуя от злости, парень даже вскочил, умудрившись несколько секунд продержаться приподнятым на чёртовых ремнях и чуть ли не начать волочь кровать за собой. Но дурнота после операции сделала своё дело и, тяжело дыша, он распластался на спине, продолжая настырно пытаться разорвать оказавшиеся на удивление крепкими ремни. Да, качал головой Казешини, думая попутно, а не ринуться ли выручать балбесок Мацумото и Момо, бездарно попавшихся в лапы арранкаров, без своего дёргающегося и пытающегося вырваться на волю синигами, не зря, наверное, Унохана решила привязать Шухея. Знала ведь, что он любитель прерывать лечение в лазарете намного раньше положенного срока. Но и бросать своего синигами привязанным к больничной койке, когда, как оказалось, больничные корпуса в руках захватчиков, тоже показалось клинку очень некрасивым. Лучше уж волочь тело отключающегося и раненого лейтенанта, помогая ему своим колдовством, чем оставлять этого дуралея на произвол судьбы, тем более, ещё и связанным. Тем более, он же тут с ума сойдёт, пока будет тут привязанным к койке валяться, пришёл к окончательному выводу Казешини. Вовремя дзанпакто решил помочь своему словно с катушек слетевшему хозяину – тот, хоть и распространял вокруг себя достаточно агрессивные потоки направленной на разрыв ремней духовной энергии, справиться с ними не мог, и они покидали его впустую. Вконец озверев от осознания того, что там, в лифте, кучка арранкаров пытает его любимую и подругу, а он тут, как жук навозный, в соломе завяз и выпутаться не может, Хисаги умудрился поставить кровать ребром, а сам начал пытаться покинуть палату прямо с койкой на собственном хребте. - Ладно, ладно, - Казешини моментально вселился в ножны клинка Хисаги, и направил его блуждающую по палате силу так, что ремни моментально треснули, и парень оказался свободен. – Давай призывай меня, хватит балбесить! - Жни, Казешини, - покорно пробормотал шатающийся от колоссального перенапряжения и слишком серьёзного для его нынешнего состояния выброса сил синигами. Ну вот, теперь всё, как всегда – вокруг него зеленовато-бирюзовое свечение, он ощущает небывалый прилив силы и уверенно движется к лифту. Пару медбратьев, крикнувших ему, что ему нельзя так делать, он же только после операции, он отправил в словесный пеший тур с эротическими наклонностями, отчего Казешини развеселился. Будь что будет, мыслил клинок, зато сейчас он кровушки напьётся! Будь что будет, лихорадочно размышлял движущийся со стремительностью готового к моментальному нападению хищника Хисаги, пусть он хоть трижды сдохнет в этих светящихся больничных коридорах, но девушек он вытащить просто обязан! Внезапно ровный и не режущий глаз свет больничных ламп нервно замигал, а прямо на стенах коридора из ниоткуда появились большие экраны, похожие на те, которые светятся на белых полотнах, подпитываемые проектерами. «Стой!» - сейчас Казешини позволил себе командовать над всё ещё растерянным после передозировки наркоза Шухеем. Раскоординация его движений была достаточно заметной клинку, хоть и не бросавшейся в глаза противникам и тем, кого бравый лейтенант встречал на своём пути. И потому Казешини понял – жажда крови, конечно, дело хорошее, но они с балбесом сейчас обязаны знать, что происходит. А начавшие показывать, что происходит, экраны транслировали одно и то же… «Стой!» - второй раз рявкнул на Шухея Казешини. Тот, едва увидев, что творится в том самом лифте, окончательно последние крохи разума растерял, бросаясь на выручку пленницам. Казешини и самого передёрнуло – Рангику висела под потолком лифта на скованных руках, косоде её было спущено с кровоточащего из-за глубокого надреза изящного плеча, а сама девушка была нещадно избита, по красивому лицу тут и там бежали дорожки свежей крови, и гематома гнездилась на гематоме. У Хиннамори дела обстояли не лучше – бедняжку подвесили за скованные щиколотками вместе ноги, руки скрутив за спиной. Избита лейтенант пятого отряда была ни капли не меньше, чем ещё державшаяся каким-то чудом в сознании Рангику, а из-за притока крови к голове Момо покраснела лицом и отключилась. Арранкаров в большом грузовом лифте, в котором Рангику и Хиннамори вообще непонятно что забыли, было всего четверо, что по меркам озадачившегося спасением девушек любой ценой Шухея приравнивалось к практически полному отсутствию противников. Нет, это не значило, что сорвавшийся под попытки Казешини уговорить его подождать хоть какого-нибудь подкрепления Хисаги был настолько уверен в себе и своём дзанпакто, совершенно недооценивая настолько опасных и умелых в бою монстров, как арранкары. Просто черноволосый лейтенант девятого, увидев, что сотворили с Хиннамори и Рангику, решил, что четверо – явно не то число противников, ради которого стоит кого-то ждать, рискуя жизнями девчонок. «Балбес, ну не гони», - впервые в жизни обычно так жаждущий боя Казешини использовал такие просительные интонации, говоря со своим синингами. – «Может, хотя бы дождёмся, пока Унохана явится?» Вместо ответа Казешини уловил режущий даже его наслаждающийся обычно какофонией разрушений слух скрежет взрывающихся металлических дверей проклятого лифта. «Ок, я понял», - помогая Шухею более-менее сносно приземлиться на верх металлической коробки, в которой и были сейчас заточены девушки вместе с кучкой измывающихся над ними монстров, пробурчал Казешини. – «Только ты хотя бы требования этих образин для начала выслушал, может, проще было бы дать им, чего они хотят, они бы девок и отпустили…» «С каких пор ты стал таким трусом, Казешини?» - вспылил резко озверевший Шухей, используя заколдованные браслеты, в которых была запрятана разрушительная сила огненного кидо. Вместе с магией ветра, на которой зиждилась сила его клинков, такой приём являл собой и впрямь нечто убийственное. Хисаги хотел было объяснить своему внезапно начавшему уговаривать его не ввязываться в битву дзанпакто, что эти твари ни за что не отпустили бы ни Рангику, ни Хиннамори, хотел было поддеть его, что, кажется, они поменялись местами – теперь он жаждет боя, а духовный меч идёт на попятную… Да только некогда было – после учинённого Шухеем взрыва крышу лифта снесло начисто, даже один трос, державший кабину, оборвался, и теперь всё это сооружение висело на трёх тросах, угрожающе раскачиваясь. Сам же Хисаги, крепче сжав серповидные клинки, моментально приземлился на холодный пол, ударившись и без того разбитым в кровь коленом. Но медлить не стал – из-за взрыва девушки, хоть и перестали быть подвешенными к потолку благодаря его теперешнему отсутствию, но свободы не обрели. Двое из четырёх арранкаров моментально похватали их, связанных, и приставили им к шеям свои мечи, намекая на то, что стоит Шухею сделать одно лишнее движение – и пленницам конец. - Урод, - высокий худощавый арранкар с чёрными длинными волосами и маской, закрывающей лицо там, где вместо левого глаза зияла постоянно кровоточащая дыра, державший ещё находившую в себе силы на попытки вырваться Рангику, презрительно покосился на вроде бы стоявшего спокойно и намотавшего цепи от своих клинков на едва подрагивающие окровавленные кулаки Хисаги и сделал шаг в его сторону, волоча за собой задыхающуюся от боли Мацумото. – Ты даже не дал нам озвучить свои требования… - Да срать мне на ваши требования. Даже Рангику встрепенулась, не успев понять, что произошло. Хисаги Шухей выплюнул эту реплику, просто стоя и глядя арранкару в лицо. Хисаги Шухей и с места не сдвинулся после того, как поднялся с колен после фееричного приземления. Хисаги Шухей, казалось бы, просто стоял и держал цепи от серпов Казешини. Только вот за самими серпами, как это часто и бывало, никто не усмотрел. Шухею с Казешини хватило нескольких мгновений, чтобы закрутить смертоносные лезвия настолько стремительно и аккуратно, что за их движением никто не мог уследить, и, пока длилась эта короткая перепалка между отвлекающим внимание на себя лейтенантом девятого отряда и арранкаром, даже не успевшим представиться, серпы Казешини сделали целый круг по кабине лифта и, касаясь нужных им точек, везде достигли своих целей. Короткая зеленоватая вспышка, заставившая схватившего Рангику арранкара отшатнуться, лязг скрестившихся лезвий – и черноволосый арранкар падает, оставшись без головы. Растрёпанный шатен с серо-голубыми глазами, схвативший так и не очнувшуюся Хиннамори и юнец с неровно подстриженными и вьющимися на концах чёрными волосами и лиловыми очами не смогли оставаться на месте, глядя на то, как свалившийся с потолка в прямом смысле этого слова синигами обезглавил их напарника. Молодой мужчина с каштановыми волосами даже пленницу свою бросил, кидаясь вместе с парнишкой на пустившего дзанпакто в ход по полной программе Шухея. Лейтенант с татуированным лицом тоже глазами не хлопал – попутно отбиваясь от атак арранкаров при помощи то кидо, то исполняющего свой калечащий и убивающий с лёгкостью ветра танец Казешини, рванул к Рангику и Хиннамори, чтобы хотя бы прикрыть их собой в этой битве, которая пока что явно была не в его пользу. От таких передвижений вся кабина заходила ходуном и угрожающе заскрежетала, трясясь в шахте и рискуя вот-вот перевернуться. Лишь одна арранкарша – худощавая невысокая девушка с короткими и просто уложенными светло-зелёными волосами – сохраняла спокойствие, несмотря на то, что серп Казешини только что не располовинил ей череп лишь из-за того, что Хисаги, прыгнув к лежавшим на полу и связанным девчатам, поскользнулся на чьей-то свежей крови. - Лиллинетт! – окликнул подругу перепуганный шатен, ощетинившись и вскинув дзанпакто так, чтобы держать противника под прицелом острого клинка. – Не зевай, этот чокнутый же тебя без головы так в три секунды оставит! - Я вообще поражаюсь, - тоже последовав примеру напарника и вскинув свой меч остриём в сторону сплюнувшего кровь и снова угрожающе намотавшего цепи от своих клинков на кулаки Хисаги, произнёс черноволосый юнец. – Ей чуть голову не отрубили, а она такая спокойная… - А вам не за что переживать, мальчики, - прикрыла светло-розовое око, не прикрытое маской Пустой, девушка. Всем своим видом Лиллинетт выражала уверенность игрока, в кармане у которого припасена парочка козырных тузов. – Вы сейчас сами всё увидите… Продолжавший держать оставшихся в поле своего зрения в живых арранкаров Хисаги с помощью Казешини незаметно сумел избавить измученных девушек от оков, теперь пытаясь нацелить танец ветряных клинков так, чтобы по ходу дела обезглавить кого-нибудь ещё. Духовный меч откровенно наслаждался этой пляской, уже наметив себе в качестве следующей жертвы зазнайку с зелёными волосами, Шухей тем временем повернулся было к Рангику и только сумевшей прийти в себя после пыток и плена Хиннамори, чтобы велеть тем бежать, как только предоставится такая возможность… Да все слова у лейтенанта застряли в горле сплошным комом шока и злости на самого себя, потому что справа от него начало твориться нечто чересчур уж интересное и неправдоподобное. Там, где лежало обезглавленное тело державшего некогда связанную Рангику арранкара, вдруг разлилось ярко-жёлтое свечение, раздался надрывный и режущий слух треск… А спустя пару мгновений обезглавленный арранкар не просто стоял перед Хисаги живым и здоровёхоньким. Рядом с ним стоял его абсолютный двойник. Причём точно так же вооружённый до зубов и умеющий применять магию, как и его оригинал! Что Хисаги, что Казешини хором в мыслях выдали такую витиеватую матерную конструкцию, что даже в Руконгае подивились бы, заслышав это изощрённое ругательство. «Ну и что с ним делать?» - задал Хисаги вопрос не то сам себе, не то своему духовному мечу. – «Точнее, с ними». «Как что?» - Казешини откровенно удивился такому вопросу. Где-то нутром дзанпакто, конечно, чувствовал, что не просто так этот арранкар взял и раздвоился сам по себе, его охраняет какая-то сила, которую они с балбесом пробудили, обезглавив монстра. Но ответ его всё равно был неизменен: «Валить их всех!» - Как получится – сразу же бегите, я прикрою, - бросил Хисаги девушкам, даже не успевая на них посмотреть и нервно закусив губу. Теперь он по своей оплошности увеличил число противников в бою на одного. Ладно, решил он для себя, цель этой битвы коренным образом нужно поменять. Если до этого в планы жаждущего мести за издевательства над подругой и любимой Шухея входила расправа над арранкарами, то теперь он поставил себе лишь одну цель – продержаться в бою с этими упырями до того мига, когда девчонки смогут покинуть эту чёртову коробку из стали. А дальше будь, что будет. «Слабак», - презрительно фыркнул Казешини. – «Даже не вздумай самоубиваться в лапах у этих чудовищ, мы с тобой их завалим сразу же после того, как твои девчонки уйдут!» Два абсолютно одинаковых арранкара ринулись на Шухея, причёи настолько стремительно, что даже тот, владея Мгновенным шагом вполне так умеючи, едва заметил, куда те направились. И хорошо, хоть вовремя среагировал – получилось так, что Рангику, решив, что готова на собственной спине вытащить из этого чёртова лифта раненую Хиннамори, чувствуя, как от прыжков и перебежек схлестнувшихся арранкаров и одного синигами кабина скрипит весьма зловеще, начала откровенно торопиться, чтобы потом и Шухейку как-то отсюда вытащить. Арранкары – близнецы это заметили и рванули скорее к девушке, чтобы снова захватить её в плен и отрезать от метнувшегося стрелой Хисаги. Каким чудом он подоспел – он и сам не понял. Но серпы Казешини настигли и одного, и второго арранкара, располовинив их заживо, отчего те издали душераздирающе синхронный крик. «Прекрасно», - похвалил не то себя за силу удара, не то Хисаги за меткость и скорость Казешини. Рангику, стоя на краю накренившейся кабины, обернулась на замершего с клинками в руках Хисаги. Теперь, забрызганный кровью располовиненных арранкаров, он смотрелся и впрямь устрашающе. - Беги, - одними губами шепнул сероглазый лейтенант. - Я приду за тобой! – выкрикнула Рангику, взваливая на спину снова отключившуюся Хиннамори и забираясь на край металлической кабины, которая уже висела в воздухе как попало, едва держась на лопающихся тросах. – Вот только Момошу врачам в руки отдам… - Ну уж нет, - рассмеялась девица с зелёными волосами, метнувшись и схватив за ногу уже забирающуюся наверх Мацумото. – Ничего-то у вас не выйдет. - Отпусти её! – рявкнул Шухей, моментально выходя из себя. Взмах, свист, зелёная вспышка – и худощавая девица валится на пол с глубокой раной на животе. - Лиллинетт! – нервы юного арранкара не выдержали, он прыгнул с клинком на готового всех голыми руками разорвать Шухея. И тоже оказался обезглавлен, как и его черноволосый товарищ. Рангику, воспользовавшись заминкой, взобралась по тросу наверх со скоростью проворной обезьянки, сама не понимая того, как даже бедняжку Момо на такой скорости не уронила, и умчалась в шунпо. Это давалось Мацумото непросто – сама избитая и раненая, она всё время оступалась и пару раз даже чуть обратно в чёртов лифт не рухнула. Но девушка, стиснув зубы и даже кулаки сжав для пущей концентрации, заставляла себя мчать поскорее – понимала, что Шухейка долго так не протянет. Эх, с тоской думала рыжеволосая, вскарабкиваясь наконец на выступ, знаменующий начало выхода из шахты лифта, где столпилась уже добрая половина четвёртого отряда, знал бы Хисаги, что их с Момо черти понесли к этому лифту потому, что Рангику хотела поскорее добраться до брошенного ею лейтенанта… Когда ей сообщили, что Хисаги Шухей после тяжёлого поединка прооперирован, но состояние его нельзя даже удовлетворительным назвать, девушка моментально схватила свою большеглазую подругу под руку и помчалась к лазарету. Естественно, навестить Шухейку она хотела так, чтобы Гин не прознал про это. Вот и торопилась, решив сократить время подъёма на этаж к Хисаги благодаря лифту, в котором и заловили их с Хиннамори чёртовы арранкары. - Что ж, вот мы и остались вдвоём, - проскрежетал Хисаги, чувствуя, что недолеченные раны решили как-то совсем не вовремя пораскрываться и осознав, что теперь он держится более-менее бодро лишь благодаря Казешини. Тот, кому адресовалась эта реплика измотанного, но готового биться до конца лейтенанта, лишь приподнял каштановую бровь: - Вдвоём, говоришь?.. И тут Шухей даже растерялся на мгновение, когда стал смотреть по сторонам и замечать, что творится вокруг сохранявшего невозмутимое спокойствие и словно вспомнившего что-то арранкара. Вспышка жёлтая, зелёная, ослепляющее белое свечение, снова раздирающий барабанные перепонки скрежет… И снова настало им с Казешини время цветасто выругаться. Теперь уже, не стесняясь в выражениях и тоне, оба матерились вслух. Каждый из поражённых ветряным клинком арранкаров удвоился в количестве, и теперь против одного Хисаги Шухея выступили четыре арранкара с длинными чёрными волосами, два безусых, но уже неплохо владеющих клинками юнца и две Лиллинетт – то, что так зовут эту одноглазую девицу, Шухей уловил благодаря выкрику шатена. А сам арранкар с каштановыми волосами, которого нарекли, словно кличку дали, Койотом, улыбнулся двум Лиллинетт и просто произнёс: - Спасибо вам, девочки, за то зелье. На вкус, конечно, отрава, но эффект потрясающий! Он вспомнил, как перед битвой его напарница чуть ли не силой залила в него и его товарищей омерзительную гадость тёмно-зелёного цвета, говоря, что в бою они потом поймут, зачем она их этим напоила. И правда – теперь Койот не боялся даже прыгнуть под клинок. Он уже понял – у оставшегося наедине с ними синигами нет ни малейшего шанса на победу, после каждого удара заточенных до блеска и уже искупанных в крови серпов их, арранкаров, только больше в количестве становиться будет. Шухей нервно попятился, почувствовав, как кабина лифта накренилась из-за разницы веса по её сторонам. Теперь и до него дошло – мелкая паршивка напоила своих дружков зельем, от которого удары клинков синигами им нипочём. Чем больше ударов нанесёт Казешини – тем больше противников будет по количеству. Ладно, решил, для себя Хисаги, раз в качестве оружия Казешини использовать очевидно глупо, может, попробовать использовать его в качестве ловушки? Приём под названием «Повешение» даже Шухею здорово нравился – незаметно для жертвы клинки совершали вокруг неё свой смертоносный танец, цепи образовывали петлю на шее, Хисаги одним рывком подтягивал к себе оказавшегося неспособным дышать и сопротивляться противника… А дальше всё зависело от того, кто хозяйничал в теле и разуме синигами. Если сам Шухей – то он быстро перерезал попавшемуся в такую ловушку горло, если же Казешини – то кровавая мясорубка под визги и хрип удушаемого не прекращалась до тех пор, пока Хисаги всё-таки не брал верх над своим ветряным духом. Только добивать их надо будет не клинком, а не то кидо, не то голыми руками. Здесь сероглазый пока и сам не мог определиться. Это лишь казалось, что Шухей отвлёкся на долгие размышления. На самом деле с той поры, пока остались без головы практически все напавшие на него арранкары до того мига, как Койот высокомерно поблагодарил Лиллинетт за зелье, пара минут от силы прошла. Будь что будет, решил для себя Хисаги, делая правой рукой резкий рывок, благодаря которому вокруг худощавого юнца стала образовываться пока что незаметная для него петля. Правда, Шухей и сам быстро осознал проигрышность своей затеи – пока он расправляется с одним, остальные восемь (это уже с учётом копий) его на куски живьём разорвут. «Самоубийца», - с тоской вздохнул Казешини, повинуясь движению руки хозяина и понимая, что иного выхода у них попросту нет. Четыре длинноволосых брюнета снова бросились на Хисаги, обнажив мечи. Шатен, пока те двое отвлекли внимание молодого лейтенанта, быстро проложил по его груди и торсу несколько крестообразных ран, распорол остриём меча старые и быстро добавил и без того мечущемуся, как загнанный зверь, Шухею, новых. Двое юнцов прыгнули на чудом увернувшегося от атаки обезглавленных ранее и теперь приумножившихся числом арранкаров Шухея. Да и Лиллинетт без дела не стояла – начала обстреливать мечущегося и отбивающегося то кидо, то клинком, то вообще одной рукой парня. Но тот настырно продолжал обвивать вокруг пока ничего не подозревающего арранкара с лиловыми очами смертоносную петлю из цепей. Только вот, когда рука Шухея сделала резкий рывок, после которого цепь затянулась на шее самого молоденького из монстров, подтягивая выронившего клинок арранкара к себе, тут же и стало происходить много всего такого, что сыграло совсем не на пользу Хисаги и беснующемуся внутри него от непонимания, что же дальше делать, Казешини. Каждый из клинков в руках длинноволосого, четыре копии которого сейчас разгуливали кругами около рухнувшего на холодный и залитый кровью пол Шухея, своим остриём нашёл себе пристанище в теле и без того едва живого лейтенанта. Но Шухей лишь крепче затянул металлическую удавку на шее задёргавшегося арранкара. Судя по всему, в ловушку попался оригинал – близнец того, с лиловыми глазами, внезапно начал не просто бледнеть, а будто бы стираться, по мере того, как силы покидали пойманного в ловушку монстра. Две Лиллинетт, заливисто хохоча, воспользовались тем, что синигами оказался практически распят вражескими клинками и усугубили его страдания, подстрелив ему при помощи кидо обагрившиеся кровью бока. А Койот, подойдя к Хисаги, полюбовался тем, как он хрипит, израненный до полусмерти, как с каждым мигом ему становится всё хуже и хуже от того, что четыре длинноволосых, имя которым было Нойтра (или Нойтры, шут их теперь разберёт) терзали Шухея как могли – одни ковырялись остриями мечей прямо в мышцах рычащего от боли парня, добираясь до самых костей, а вторая подливала масла в огонь, подстреливая его то там, то сям, из-за чего, захлёбываясь в клокочущей в горле кровью , Шухей дёргался и тем самым ещё хуже распарывал себя изнутри пронзавшими его тело клинками. Зрелище и впрямь было знатное, Койоту по нраву пришлось. Но поразило арранкара вот что. Даже практически умирая под пытками, которые организовали ему умножившиеся в числе и силе арранкары вместе со своими копиями, он не выпускал из рук цепи, которая обмотала шею уже закатившего глаза и начавшего обмякать Луппи (собственно, так и звали юнца, угодившего в фирменную петлю Хисаги и Казешини). Решив прервать уже весь этот балаган, Койот наступил на горло заскрипевшему зубами и захрипевшему от резкой нехватки воздуха Хисаги, процедив: - Отпусти Луппи, и мы гарантируем, что прекратим твои мучения. Шухей лишь желчно усмехнулся, трясясь от бессилия и боли в лёгких. «Прекратить мучения» на языке арранкаров значило лишь одно – быстро убить. Просто так сдаваться, не забрав с собой на тот свет хотя бы одного из тех, кто пытал и мучал Рангику и Хиннамори, Хисаги намерен не был. И потому лишь проклокотал короткое: - Нет. - Отпусти Луппи, - медленно, нараспев повторил Койот, жестом велев четырём Нойтра (или всё-таки Нойтрам, думал он) сделать лезвиями ещё пару кругов прямо внутри взвывшего от боли брюнета. «Выпусти меня», - забеспокоился Казешини, боясь, что сейчас-то его синигами и отдаст концы в этом почти уже падающем лифте. – «Я ударю…» «Ты же знаешь, что толку в этом нет», - вяло подумал тонущий в агонии беспросветной боли и всё равно продолжавший душить Луппи Шухей. Он уже чувствовал: ещё чуть-чуть – и молодой арранкар окончательно и бесповоротно загнётся, он уже едва дёргался, почти задушенный цепью. - Отпусти Луппи! – к подбородку Шухея оказалось приставлено остриё лезвия меча Койота. Но сероглазый уже ни в какую останавливаться не собирался – видел, как его ожесточённо лупят по руке, как пытаются разорвать цепь, но отчего-то у них ни черта не выходят. Пойманного в смертоносную ловушку арранкара вытащить у его напарников не получалось. Значит, были в зелье этой чертовки Лиллинетт какие-то огрехи, понял Шухей… Только это понимание ему уже вряд ли что могло дать – у Койота сдали нервы и он рывком вогнал лезвие своего меча прямо под самое лицо Шухея. И тут же шарахнулся, обомлев – израненный синигами внезапно оказался отброшенным к другому краю кабины, а прямо из его распластанного и окровавленного тела вырвалось настоящее нечто. Длинные волосы, чёрный силуэт молодого мускулистого мужчины, весь в крови, рваное одеяние и светящиеся безумием изумрудно-зелёные очи… - Будем знакомы, огрызок, - нараспев произнёс не то монстр, не то демон, хватая Койота за шею. – Меня Казешини зовут. - Ты… - Койот задёргался, вырываясь. – Ты дзанпакто? Вспомнив, как сработал несколькими минутами назад Хисаги, прикрывая собой Рангику и Хиннамори, дух ветров метнулся к тому же краю, куда швырнул чудом вырванного из лап верной смерти парня. От удара головой о стену он, и без того израненный, отключился, но это пока что задумавшему одну презанятную штуку Казешини было только на руку. Он уже давно заметил, что он не просто оружие в руках синигами. Он чувствовал, что с Шухеем они настоящие напарники. Хоть и ругаются почище старых сварливых супругов. А значит, голыми руками разрывая визжащего Койота и дыханием ветра отшвыривая прочь попытавшихся заново напасть четырёх длинноволосых брюнетов и двух девчонок-зельеварок, иногда бывает такое, когда и дзанпакто достоин похозяйничать в голове синигами. Тем более, когда этот синигами – балбес, решил Казешини. Он всласть умылся кровью разорванного шатена, не побрезговав даже тем, чтобы тщательно выжать более-менее уцелевшие его куски. Кровь, кровь, каждая капелька должна попасть на него… Казешини млел, помня о том, что кровь он не просто так любит. Он же Жнец, косящий чужие жизни. Кого-то смерть ломает, а кого-то, наоборот, питает и придаёт сил. А силы Казешини перед тем, как осуществить задуманное, были очень нужны, и побольше. Он тоже ведь заметил, как никто из арранкаров не мог справиться с цепью, которая и придушила Луппи, отправив на перерождение. В том, что парень мёртв, Казешини убедился, подойдя к нему и оторвав его давно уже посиневшую лицом голову. Маска разбилась вдребезги, а черты Пустого стали пропадать, оставляя место облику бледного и измученного юноши. После того, как повешение сработало, Казешини понял – зелье Лиллинетт реагировало лишь на удары дзанпакто, заточённого в шикае. Цепь оно восприняло как не начинённое магией оружие, и потому Луппи попался в ловушку и был уничтожен. Голыми руками он смог разорвать Койота потому, что теперь он был свободен от формы меча, а, значит, тоже не подходил под алгоритм действия зелья Лилли. «А что у нас является высшей степенью единения синигами и дзанпакто?» - задал сам себе вопрос Казешини, мерной поступью пятясь к лежащему за его спиной Хисаги, следя за атаками ещё бросавшихся на него арранкаров и попутно отбиваясь от них. Сейчас, пока Шухей без сознания, им легче всего управлять. Достаточно подсунуть ему пару нужных видений, и он сам взмолится, чтобы Казешини объединился с ним и дал ему сил на… - Банкай. «Ого, балбес!» - воскликнул приятно поражённый Казешини. Он ещё только забрался в клинки, ещё только подпитал тело Хисаги достаточной энергией для того, чтобы тот смог шевелиться, ещё только собирался немного задурманить его голову и спровоцировать на это… А он сам, едва в себя пришёл, сразу же и выдал то, чего Казешини давно так жаждал!.. – «Ты меня приятно удивил!» «Сам ты балбес», - напоследок успел брякнуть Шухей, уже понимая, что его тело стало жить какой-то отдельной от него жизнью, раз, весь израненный и с изрезанным лицом и телом, он умудрился встать и начать раскручивать внезапно увеличившиеся в числе и размере клинки Казешини. – «Я вообще-то очухался раньше, чем ты думаешь, и видел, как ты Койота разорвал. Так и понял, что другого варианта нет». А потом не до разговоров стало. Шухей сам пока не понимал, что за чудовищно-разрушительная и в то же время бушующе-прекрасная сила его переполняет. Вокруг парня поднялся неистовый ветер, порывы которого были настолько сильны, что не только в шахте лифта, где и завязалась бойня, но и по всему четвёртому отряду начали гулять сильнейшие сквозняки, больше походившие на ураганы – даже лейтенанты и капитаны оказывались сбитыми с ног, угодив под это безумие. Хисаги не до конца осознавал, что это его руки срывают маски с бросившихся на него Лиллинетт, как в полусне, слышал истошные визги умирающих девчонок, падающих к его ногам и закрывающим одноглазые лица тонкими руками. Он не понимал, что это колоссальные выбросы именно его энергии, что заточена была в ошейнике и браслетах на нём, заставили под танцем соединяющихся с языками пламени порывов ветра четырёх длинноволосых арранкаров воспламениться, словно их бензином облили. Он лишь понимал, что впервые в жизни он ощущает настоящий кайф от той силы, что спала в нём и теперь, вырвавшись наружу, творила безумие. Да и не только он – Казешини всё происходящее тоже очень нравилось, таким свободным дух ветров себя никогда ещё не чувствовал. Даже будучи материализованным. - Упокой их всех, Казешини. Десять парящих в воздухе, сносящих всё на своём пути и распространяющих вокруг себя ревущие потоки ветра и огня серпов ударили по стенам кабины лифта. Это и стало непростительной ошибкой ещё пока не понимающего истинную мощь своего очень разрушительного банкая Хисаги Шухея. «Балбес, ты какого наделал?!» Это было последним, что услышал Шухей, обернувшись и поняв, что все три троса, что держали кабину лифта подвешенной в шахте, оборвались, и он стремительно несётся вниз. Мало этого – разойдясь на славу со своим банкаем, Шухей и саму шахту разворотил, и теперь все составляющие её каменья неслись на его бедную голову… *** - Хисаги, ну ты нас и напугал! – он, по секрету сказать, и не собирался пока открывать глаза, не хотел выдавать того, что очнулся. Но тело само выдало своего хозяина – у него начался приступ сильного кашля, после которого он закусил губу. Голос Рангику он рад был слышать, до безумия рад. И не только потому, что вопреки всему Шухей в неё был безнадёжно влюблён. А и потому, что это значило лишь одно. Рангику всё-таки смогла тогда сбежать из лифта, пока он, как мог прикрывал её отход. Хиннамори тоже была тут, рядом, это Хисаги уловил. Она щебетала и щебетала без умолку, по ходу окончательно отравив существование влюблённому в неё без памяти Кире болтовнёй о том, до чего же крут банкай Хисаги. По страдальческим вздохам лёгкой зависти, но и репликам искренней благодарности другу за спасение Момо Хисаги моментально понял, что и Идзуру здесь. И Ренджи с Рукией, как всегда – Кучики журила Абарая за то, что бросился очертя голову в разрушенную до самого основания шахту лифта, не дождавшись подмоги. - Дак я ж Шухеича полез вытаскивать! – оправдывался Ренджи. - А офицерам четвёртого отряда обязательно было давать пенделя, чтобы они тебе не мешали идти, и сообщать им, что они петухи трусливые, которые боятся подойти и вытащить из беды лейтенанта? – продолжала отчитывать красноволосого Кучики в своей фирменной манере. – Ой, цитирую, не боятся, а «ссут подойти»! Хисаги чуть не расхохотался после этой проникновенной речи способной на такие монологи Рукии. Но сдержался до той поры, пока то, что он пришёл в себя, не выдал приступ острого кашля. А не хотел открывать глаза Хисаги потому, что парой минут ранее он слышал такой вот разговор: - Девчонки-мальчишки, я не знаю, что делать, - с тоской вздыхая, Рангику погладила окровавленную жёсткую шевелюру лейтенанта. – Да, я понимаю, Хисаги меня спас, я теперь себя чувствую перед ним обязанной, но… - От Гина ты уходить из-за этого не собираешься, - насупившись, заключила Рукия. В отличие от понявшей и принявшей выбор Мацумото Хиннамори, Кучики была будто бы несколько обижена на рыжеволосую подругу за то, что та причинила Хисаги сильную душевную боль, бросив его. - Да, Ру, не собираюсь, - Хисаги не видел сейчас лица Мацумото, но поклясться готов был, что по её лицу пробежала тень, быстренько скрываемая грустной улыбкой уверенной в себе и в своём выборе девушки. А взгляд своих голубых, как небо в ясный летний день, очей, Рангику сейчас стопроцентно отвела, не в силах посмотреть в синие, яркие и журящие одним взглядом глаза Кучики. – Я люблю Гина, я не потому к нему от Хисаги ушла, что меня кто-то заставил, или блажь какая нашла… Мне стыдно в этом признаваться, но я общалась с Гином, ещё живя с Хисаги. Прошло время, и я поняла – уйти от Шухейки будет честнее. Он хороший, он себе ещё найдёт ту самую… Потому и не могу я давать Хисаги ложных надежд. Но и совсем не приходить не могу, он ведь жизнь мне спас… Так вот, ребята, - внезапно голос Рангику взмыл вверх, словно птица, надеющаяся долететь до самого солнца, - скажите мне, а вот сейчас как будет поступить честнее? Шухей и решил, что не будет мучить ни Рангику, ни своих друзей этой казавшейся рыжеволосой красавице неразрешимой диллемой. Просто полежит, прикинется овощем неподвижным, дождётся, пока все уйдут… А потом откроет глаза и рванёт из этого чёртова госпиталя или где он там. Отправится навстречу новым сражениям. Может, в одном из них и найдёт он покой со своим дзанпакто… Только вот приступ кашля поломал все планы Хисаги. Теперь уже не скрыть было, что он в сознании, пришлось обводить ещё мутнеющим взглядом палату и всех, кто в ней собрался. А, стоп, это же не палата… Это же его собственный домик! - А где… больница? – прохрипел Хисаги, не удержавшись и ответив искренней улыбкой на улыбки его друзей и Рангику. - Дак ты своим банкаем её разнёс! – Ренджи, выражая крайнюю степень восхищения, шарахнул Хисаги по не так давно зашитому плечу с такой силой, что тот аж зубами заскрежетал. – Вот это я понимаю банкай, Шухеич! - Ренджи, аккуратнее! – вмешалась Рангику. – Шухейку же не так давно по частям буквально собрали, вспомни, каким ты его из шахты откопал! - Не стоит за меня переживать, - плохо скрываемая душевная боль в серых глазах полоснула Мацумото по сердцу в тот самый миг, когда овладевший банкаем лейтенант на неё посмотрел. – Ты же знаешь, на мне всё, как на собаке… Рангику закусила губу, стараясь прогнать странную слезливость, подёрнувшую поволокой её голубые глаза. Дверь распахнулась, и тут Хисаги даже кончиками волос почувствовал, как взбесился Казешини, почуяв, кто явился. Да чего там. До Шухея тоже моментально дошло, кто явился к нему. На пороге стоял Гин Ичимару собственной персоной. - С банкаем тебя, лейтенант, - лисья улыбка, как всегда, расположилась на бледном лице капитана. – Ты молодец, разнёс этих арранкаров так молниеносно, даже никто из нас на битву не успел. И да, отдельное спасибо тебе за то, что спас мою девушку. - Да не за что. Кто бы знал, каких нечеловеческих трудов сейчас стоили Хисаги это спокойное выражение испещрённого порезами лица, этот ровный тон ещё чуть охрипшего после всего пережитого голоса, эта внешняя сдержанность… Хисаги Шухей и Гин Ичимару на несколько мгновений замерли, буравя взглядами друг друга. «А давай башку ему отрубим?» - Казешини снова начал подначивать своего хозяина, играя на кипящих сейчас внутри него чувствах. Хисаги Шухей обыграл судьбу, сумев спасти Рангику и Хиннамори, овладев банкаем и сумев выжить там, где ему уже поминальную тризну были готовы заказывать. Судьба нанесла Шухею ответный удар в виде того разговора, который он услышал, придя в себя чуть раньше, чем все думали, и в лице явившегося к нему в домик Ичимару. «Значит, ты крутила с ним, пока была со мной, Рангику», - отупело разышлял Хисаги, глядя в холодно-голубые глаза Лиса и чувствуя, как внутри словно отрывается на живую ещё один кусок. С судьбой пока их партия оказалась разыграна вничью. Пока ничья. «Посмотрим, что дальше», - зло прошипел Казешини, поражаясь тому, отчего же в этот раз его балбес не был с ним так же согласен, как в момент применения банкая.