Почти не сумасшедший человек

В Энеш Адами был метр и восемьдесят семь сантиметров роста и семьдесят шесть килограммов веса. Первое — не считая каблуков, а их Энеш любила и умела носить и жалкими пятью сантиметрами ограничивалась в крайне редких случаях; последнее — цена жесточайшей дисциплины: были времена, когда она и за центнер весила. В это, правда, никто не поверил бы, но и сведений о ее домедийной жизни было мало: продюсеры заботились о том, чтобы от нее не осталось и следа, потому что Энеш Адами домедийный был неказист, невыразителен и не обеспечил бы никаких рейтингов. Сейчас Энеш была босой, одетой в фирменную тунику приятного глубокого синего цвета, лежала на кушетке и со скептической гримасой на лице слушала доктора, сидевшего перед ней в позе, свойственной многим из них, особенно зарабатывавшим не намного меньше медиа-звезд: доктор сидел, откинувшись назад, положив ногу на ногу, точней, щиколотку правой на колено левой ноги, составив руки домиком, откинув голову назад и глядя поверх пальцев на нее. Доктор говорил быстро, уверенно, не задумываясь — очевидно, был привычен произносить эту или подобные речи. Энеш не особенно вслушивалась — тоже была привычна, для нее медицинские процедуры разного толка и направленностей были делом обычным, почти рутинным. Доктор говорил, Энеш кивала головой, стреляла глазами по сторонам, прикидывая стоимость рамок, в которые были вставлены дипломы и сертификаты, оценивала задницу медсестры — а хороша была, создавалось ощущение, что доктор ее именно за это достоинство и держал, за внешность, все остальное могло быть для него совершенно несущественным. И дальше: к аппаратам, к безупречно чистым потолку и стенам, к пустому столу со встроенными клавиатурой и тачпадом, на котором стоял дорогущий монитор, оттуда — на кончики пальцев, с них — на лицо доктора, и не просто так, а чтобы прикинуть, сколько он выложил за подбородок, нос и волосы и кому, а еще — удастся ли выведать у него адресок, просто ради спортивного интереса. В микрофоне недовольно бурчал редактор, требовавший, чтобы Энеш больше внимания уделяла доктору, а не пялилась по сторонам, и другой, подсказывавший вопросы, напоминавший, что она в клинике не только ради новых сисек, но еще и чтобы отработать гонорар. Энеш послушно поворачивалась к доктору, задавала вопросы, которые пиар-менеджеры клиники согласовали с продюсерами ее видео-блога, перемигивалась с медсестрой и скучала. Клиника заплатила за час эфирного времени, в это входили не только беседы непосредственно с врачами, но и скандалы с медсестрами, если таковые случатся, но и экскурсии по помещениям самого разного назначения, при желании в это же время можно было впихнуть и чаепитие с финдиректором — он был неплох, в меру привлекателен, возможно, вне стен клиники мог оказаться приятным, и даже его гнусавый псевдо-великосветский прононс был малой карой в сравнении с возможностью избежать лишних минут общения с придурками вроде сидевшего напротив типа, чье имя Энеш упрямо не хотела запоминать. Она посмотрела на часы, подняла ногу и, поморщившись, прищурившись, поизучала щиколотку. Ноги у Энеш Адами были хороши, очень хороши, кто-то полушутя сказал даже, что на разные церемонии приглашают в первую очередь их и только потом тело и вынужденным образом язык Энеш — раздвоенную штуковину, завидев которую, в девяноста пяти случаях из ста, следует опасаться плевка ядом. Увы, без самой Энеш и ее ноги невозможно было никуда заполучить. В случае с этой клиникой, к примеру, можно было похвастаться тем, что ее специалисты обеспечивали ее новыми сиськами и так, по мелочам подрихтовали, а взамен получают возможность вывесить в приемном покое и ее ноги. «Единственная вещь, которая бесспорно хороша во мне», — тихо пробормотала Энеш и выпрямилась. — Наговорился, красавчик? Хорошо проветрил ротовую полость? Ты зря думаешь, что за эту хрень, которую ты мне только что в уши влил, тебе будут платить поминутно. Нифига, получишь за консультацию — одну штуку, — сказала она и небрежно помахала рукой. Динамик донес до нее стон: кажется, Антонио, заменял второго редактора, удравшего в медовый месяц. И на фоне стона — смешок Кима Чарского и увлеченное: давай, старушка, покажи им. Энеш как-то подозрительно явно ощутила, как в ладони врезается струна, которую она с невероятным удовольствием затянула на шее этого ублюдка. Иными словами, снова придется платить психотерапевту. Деструктивные настроения, прочее бла-бла. С другой стороны, не нужно ломать голову над пятничной колонкой — вот она, тема: что именно в поведении любовника провоцирует агрессию. Энеш хлопнула по комму, активируя запись, опустила очки со лба на нос, дотронулась до них, включая камеру, и огляделась. — Изображение есть? Ким, пупсик, ответь папочке. Немедленно, ты, сволочь, иначе сам будешь платить за все свои клубы. Он зашипел: — Энеш, цветок души моей, что ты творишь? — Хочу прямой эфир. Анита, ты ведь Анита? Я правильно запомнила твое имя? Туника Энеш застегивалась на пять кнопок на спине, и самая нижняя была расположена чуть ниже ягодиц. Энеш выгнулась, оглядела свои ягодицы, кокетливо оправила полы туники и замерла в кокетливой позе напротив зеркала, выдохнула и начала: — Дорогие мои, обожаемые деточки, конфеточки, зверюшки и кисочки, то, что смонтируют и выложат на моем канале чуть погодя мои обожаемые виртуальные эльфы, — это хорошо и замечательно, умно и правильно, а самое главное, политкорректно, но ни одна тварь не расскажет об изнанке клиники, сколько самая обычная медсестра. Милая моя, драгоценная, сокровище, Анита, так ведь? — Энеш приподняла очки, сфокусировала их на бейджике медсестры, томно выдохнула: «Ага», — и продолжила: — Как работается тебе в этом храме поверхностных достоинств, ковчеге внешнего, святая святых искусственного? Доктор пытался вмешаться в разговор, но во всем мире существовало в лучшем случае полдюжины человек, способных остановить ее, особенно когда она решала что-то сделать, и доктор к ним явно не относился. Энеш заставила Аниту рассказать, как работает приемный покой, вытянула у нее, из чего состоит ее рабочий день, где проходят подготовку на медсестер, существуют ли эстетические критерии при отборе на работу, и так далее, и тому подобное — все, что угодно, что нешуточно обесценивало декларации доктора, чье имя Энеш отказывалась вспоминать — хотя к ее услугам был медицинский персонал, редакторы, что в офисе в сорока километрах от клиники, что один несчастный многофункциональный ассистент, маячивший за спиной оператора — и руководства клиники в том числе. Медсестры, включая Аниту, терялись от скорости, с которыми Энеш обстреливала их вопросами, от неожиданных смен настроения: оно скакало от мрачно-философского до игривого; они неожиданно для себя глупо хихикали в ответ на пошловатые комплименты, которыми она обсыпала их; пытались вытащить ее из кабинета, в котором солидной даме сотрудники самого серьезного вида делали очень важные процедуры; подскакивали, когда Энеш азартно хлопала их по попке. Доктор пытался вмешаться — тщетно; Энеш отодвигала его плечом и продолжала свое шествие по клинике, обращаясь одновременно к медсестрам, к оператору, следовавшему за ней с самым сосредоточенным видом, к редакторам в офисе, и даже к Киму — не редактору, а нынешнему, самому актуальному любовнику. Когда доктор в очередной раз попытался преградить ей путь, она спросила: — Лекс, душечка, милый, эрудированный ты наш, скажи-ка мне. Когда я хочу трахнуть Аниту, это делает ее лесбиянкой? А когда меня хочешь трахнуть ты? Это делает тебя геем? Ты ведь хочешь меня трахнуть, мальчик мой? Ты ведь недаром так пялился на мои ноги. Ким, солнце мое, кем делает его такое замечательное и здоровое желание? — Идиотом, — огрызнулся тот под приятельское ржание. — Какая честная ориентация. — Энеш поправила очки, осмотрела доктора еще раз и сказала: — Ну-с, переходим к карательным процедурам. Раз за сиськи уплачено, надо брать. Она неожиданно шагнула к нему, ухватила за челюсть и трагично произнесла: «Пупсик мой». — Энеш, сокровище ты наше многомиллионное, — подпрыгнув на офисном стуле, — ты все еще в эфире. — Я помню, — хладнокровно ответила она, не сводя с доктора взгляда, — и именно поэтому я держу его физиономию так близко к камере. Чтобы все могли убедиться, что наш милый доктор не только рекомендует услуги своей клиники, но и сам ими пользуется. Отличная, замечательная гарантия! И я, кажется, хочу знать сильнее даже, чем сколько ангелов поместится на острие его носа, что именно он сделал со своими скулами, что они у него таки выразительные. Но это будет предметом нашей следующей встречи. Веди меня, мой эскулап! Она оттолкнула его и поправила тунику, через плечо посмотрела в камеру, поверх нее — на оператора. «Хороша у меня задница, милые мои? — спросила она. — А ножки, ножки!» Ким Чарский сидел рядом с кроватью, просматривал сообщения на комме; Энеш полулежала на кровати, обмякнув, заставляя себя смотреть на экран на стене напротив. — С кем ты флиртуешь, Ким, золотце мое? — спросила она, сопровождая вопрос недовольным взглядом. — Энеш, дорогая, я неоднократно говорил, что тебе не мешало бы обратиться к специалистам. У тебя такая забавная деформация личности — все, что ты видишь вокруг себя, интерпретируется так однобоко… — подняв взгляд и кротко улыбнувшись, ответил Ким. — Дорогой, это моя медийная персона — как правило. В случае же с тобой я уверена: ты кобель, чтобы ты увидел кого-нибудь привлекательного и не начал его домогаться — не поверю. Ты не способен на порядочность. Так расскажи мамуле, — она выбросила руку вперед и ухватила его за бедро в опасной близости от паха, — кого ты обхаживаешь? Ким заставил себя улыбнуться — получился жизнерадостный оскал. Пальцы Энеш впивались ему в бедро, она следила за реакцией Кима, и уступи он боли, ему было бы несдобровать. Какую-никакую выдержку он проявил — к явному разочарованию Энеш, и она, недовольно сморщившись, откинулась назад. — Научился дерзить, щенок, — сквозь зубы процедила она и переключилась на экран. Тяжело вздохнув, она начала листать каналы. — Ты в курсе, что старушка Баумгертнер объявила, что они берут тайм-аут и переезжают на север? — подняв глаза от комма и покосившись на экран, сказал Ким. Энеш остановилась на новостном канале и чуть прибавила звук. — Эти придурки. Строят из себя либералов, хотя не понимают разницу между либерализмом, социализмом и работой спустя рукава, — скривилась она. — Этой дуре где делали сиськи? — Ты хочешь такие же? Еще одну пару? Прямо сейчас? — кисло спросил Ким. — Нет. Я хочу знать, где мне НЕ менять следующую пару. Ужасная работа, они мало того, что смотрят в разные стороны, так еще и пульсируют, а скоро вообще отделятся и пойдут в бар хлебать горькую. Кто ее парикмахер? Ким коснулся комма, связываясь с работниками редакции: — Катюша, золотце ты наше, ты слушаешь нас? Энеш хочет знать, что у Марго Вутц с четырнадцатого канала за парикмахер… А это тебе для каких целей? Чтобы избежать или чтобы приобщиться? Энеш смотрела на Марго Вутц на экране с открытой неприязнью. — Это ведь не парик. Я такого красивого блонда никогда не добьюсь. — Носи парик. Энеш лягнула его, затем сгребла волосы вперед и начала изучать их. Они были хороши, что бы она ни думала — густы и ухожены, покрашены в насыщенный каштановый цвет, пока длиной до плеч, но она собиралась поменять их цвет и длину. Катюша сообщила Киту имя парикмахера, к которому, по ненадежным данным, ходит Марго Вутц, спросила, выбить ли у него для Энеш полчасика. Та отмахнулась, скрестила руки под грудью и уставилась на экран. — Говоришь, старушка Баумгертнер решила вспомнить, что она старушка? И что паук Маттиас? Уже потрепался с какой-нибудь дурой с домашнего канала о саде мечты? — По слухам, в это воскресенье, в десять утра. Энеш посмотрела на него, снова на экран. — Значит, федералисты уже почти договорились о кандидате? — отстраненно произнесла она. — Поговаривают, что они собираются пропихивать Нортштедта. У Энеш непроизвольно сжались кулаки. — Которого из? — желчно спросила она. — Как которого, младшего, разумеется, — удивился Ким. Энеш рассмеялась — как умела это делать: откинув голову назад, чтобы похвастаться стройной и сильной шеей без намека на кадык, воспользоваться возможностью и тряхнуть волосами, чтобы по помещению рассыпался ее смех — низкий, вибрирующий, возбуждающий, который она репетировала не один час и не с одним репетитором. — Какой ты придурок, — с такой же хорошо отрепетированной нежностью сказала она. — Что значит придурок? — вскинулся Ким. — Это же очевидно! За ним стоит холдинг Норштедтов и еще пять корпораций как минимум, они купят ему это место и даже не поперхнутся. Энеш покачала головой и печально сказала: — Какое ты дитя. Она замолчала, уставилась на экран, на котором Марго Вутц активно дискутировала с гостем. Волосы у нее были уложены красиво и намертво, и даже когда она трясла головой, качая ли, кивая, ни один волос не шевелился — к осуждению Энеш: уж она-то предпочитала не лишать себя добровольно возможности мотнуть головой, чтобы волосы романтично взметнулись и опустились. Ее спокойствия хватило на полминуты; она начала шумно дышать, шипеть, реагируя на особенно примечательные реплики, и трясти кулаками, когда раздражение брало верх. Обиженный Ким выскочил из палаты, Энеш не обратила на это внимания — она увлеклась дискуссией. Тема не интересовала ее особо, о Марго Вутц она была не самого высокого мнения, с точки зрения профессиональной в том числе, но, будучи человеком страстным, эмоциональным, не удержалась и увлеклась, тем более разговор велся об актуальных проблемах страны, гость студии был неглупым человеком и, кажется, вполне беспристрастным. Через десять минут, не дождавшись, что Энеш позвонит ему и рявкнет: «Немедленно иди обратно!» — Ким вернулся. Он заглянул в палату, чтобы удостовериться, что его не ждут кары за дезертирство, прокрался к креслу, в котором сидел раньше, и только опустился в него, как Энеш капризно сказала: «Принеси мне вина». — Тебе, кажется, рекомендовали воздержаться от спиртного, — огрызнулся Ким, закатив глаза. Энеш благоговейно внимала следующим журналистам на экране. Она не соизволила удостоить Кима взглядом. Это значило только одно: если не выполнить приказ, она разозлится. — Ты вообще-то только перенесла операцию, — вздохнув, безнадежно заметил Ким, вставая. Она смерила его высокомерным взглядом и снова переключилась на экран. — Я могу попросить Вика. Или Ареса. Или… милых медсестер, — пригрозила она. Ким пошел к двери, громко стуча каблуками по полу. Энеш насмешливо ухмыльнулась ему в спину. Она пила вино, смотрела передачу о домах актеров средней руки и была, кажется, в благодушном расположении духа. Ким решил попробовать еще раз: — Так чего ты так уверена, что Нортштедты не будут пропихивать своего младшенького? — Мальчик мой, — скривилась она, — а чем они занимаются все это время? Ты думаешь, что крысеныш Нортштедт добрался бы до сената, не стой за ним Нортштедт-Холдинг? — Он всегда подчеркивал, что независим от них, — возразил Ким и надулся. Энеш трагично вздохнула. — Ты такой наивный. Ты уверен, что твое место — в политическом журнализме? Ким, дитя мое, ты будешь получать сущие гроши, даже если ты напишешь книгу и она станет бестселлером, ее продажи и вообще коммерческая ценность ни в коей мере не сравнятся с… да даже моими мемуарами, пусть они изначально будут планироваться как развлекательная фигня и писаться примерно с таким же усердием. И более того. Там нужно думать, а это тебе не совсем… — она повела плечом и сделала глоток вина. — С чего ты взяла, что я хочу стать политическим журналистом? — огрызнулся он. Энеш повернулась к нему; ее глаза нехорошо поблескивали; она недобро ухмыльнулась и тихо спросила, выразительно растягивая шипящие: — Ты хочешь сказать, что вертелся вокруг политредактора с четырнадцатого канала из любви к искусству? — Я просто интересовался, какие шансы у меня пройти там стажировку. По-моему, это вполне нормальное желание для человека. Как там — рыба ищет, где глубже… — И человек тоже. Тот тип, которому ты так рьяно вылизывал задницу, запросто закопает тебя очень глубоко. У него вообще забавные представления о чести, этике и всем таком. Одно слово — политика. Ким фыркнул и отвернулся от нее. Здравый смысл — его остатки — напоминали ему, что Энеш Адами, даром что известная скандалистка / известный скандалист, даром что притворявшаяся болтливой дурой, не была ни первым, ни вторым. Она могла говорить бесконечно долго и не сказать ничего существенного; она могла разыгрывать пятиактные трагедии из банального похода к стоматологу — до тех пор, пока была включена хотя бы одна камера, разумеется, устраивать истерики из-за поцарапанного лака на ногтях, рыдать из-за испорченной прически — пока была включена камера, очень часто ее поведение было чрезмерным, и это признавала она сама, а такое случалось и тогда, когда камеры были отключены, но дурой ее называли только те, кого она довела до трясучки, и только за ее спиной, сами не особо стремясь звучать убедительно. Энеш старательно поддерживала свое амплуа экзальтированной особи неопределенного пола и возраста, гордилась, когда злословы из масс-медиа все-таки пускали в ее адрес отравленные стрелы, но не возражала, когда в ее недалекости сомневались. Она снова листала каналы, не задерживаясь ни на одном дольше, чем на пять секунд. Иногда она безнадежно вздыхала, иногда оживлялась и говорила многозначительно: «М-гм», — иногда отпускала в адрес ведущей очередного ток-шоу оскорбительные замечания. Она вела себя все более беспокойно, словно не могла определиться, что делать дальше. Ким сообщал ей количество просмотров ее влога, она сама хваталась за комм и просматривала новые комментарии, отвечала на них, иногда даже с помощью видео, зачитывала вслух самые забавные, с ее точки зрения, но делала это скорей по инерции. Она словно хотела ответить на один из вопросов Кима, но не желала проявлять инициативу. Внезапно она хмыкнула торжествующе. Ким посмотрел на экран — Кристиан Нортштедт давал интервью. Что-то неофициальное, судя по обстановке, где-то в уютном кафе с ротанговой мебелью и пальмами, и он сам сидел в светло-розовой рубашке с расстегнутым воротом и закатанными до локтя рукавами. Он красиво водил руками перед собой, что-то объясняя, и Энеш замерла, сложила руки и изобразила умиление. — Кстати, ты почему не согласилась, что если кто-то из Нортштедтов и баллотировался бы в президенты, то это был бы скорей старший брат, — вскинулся Ким. — Из них двоих скорей Саул, — кивнула головой Энеш и искоса посмотрела на него. Ким развернулся к экрану. Энеш закатила глаза и покачала головой. — Почему не этот? — повернулся к ней Ким. — Он молод, привлекателен, обаятелен, умен, целеустремлен. Поддержка у него среди федералистов солидная. Энеш подняла брови. — Именно потому, что он молод, ему не стоит лезть так высоко. — Так почему не он? Если Баумгертнер действительно предпочет не выдвигать свою кандидатуру, то Нортштедту будет тем проще, нет? — Дитя мое, еще раз прошу. Очень хорошо подумай, нужно ли тебе лезть в такое грязное дело, как политический журнализм, — печально глядя на него, сказала Энеш. Ким мрачно посмотрел на нее и отвернулся к экрану. Она печально сложила руки на груди. После паузы Энеш произнесла: — Именно потому, что он Нортштедт, федералисты и не выдвинут его. — В смысле? — Он привлекателен — и это скорей недостаток. Он умен — так он не один умный. Он целеустремлен — ну ладно, допустим. Он — из этих, из холдинговых. А что делать другим? Солейкам, Чоллосам, Рамштейнам, Саланидесам и дюжине других кланов, чьи родственники тоже вроде как не последние люди в политике? Они же закопают друг друга глубоко и основательно. Нет, я ничего не имею против, пойми! Закопают — и правильно сделают, они все шельмы меченые. Обидно, конечно, что это произойдет в задних комнатах, и мне не доведется присутствовать, это очень неприятно, но я даже постфактум порадуюсь, что эти дряни испустили дух. Это во-первых. — Она немного помолчала и отмахнулась: — Ну и так далее. — Что далее? — заинтересованно спросил Ким. — Все, что угодно. — Она насмешливо посмотрела на него. — Чтобы ты использовал это дальше в твоих корыстных интересах? — Помилуй! Как? — Мало ли. Помимо четырнадцатого канала, известного своими нео-социалистскими симпатиями, есть десятки других, либо принадлежащих холдингам, либо возглавляемых людьми, которые поставлены туда холдингами. Кто-то может не любить Нортштедтов, кто-то считать, что самым достойным был бы Баумгертнер, да мало ли. Уж ты-то найдешь, кому продаться. — Ох и сука же ты, — рявкнул Ким, вскочив. Энеш радостно оскалилась. — Что, и на вечеринку у старой крысы Чоллос со мной не пойдешь? У меня приглашение «+1», не захочешь ты, я могу и Лекса свистнуть. Он, ради того, чтобы эту грымзу себе под скальпель заполучить, продаст мне не одну тайну своей шараги. Ким уныло смотрел в потолок. — Я боюсь представить, сколько людей захотели бы помочь мне, если бы я решил придушить тебя, — тоскливо произнес он. — С-с-тервец, — зашипела Энеш и швырнула в него подушкой. Ким успел перехватить ее, но в него уже летел бокал, комм, записная книжка и бранные слова, которых Энеш знала изрядное количество. Ким выскочил из палаты и ухватился за дверь, Энеш побежала за ним, тщетно попыталась открыть ее, затем загрохотала кулаками, проклиная его. Через три минуты она успокоилась и постучала в нее, говоря совершенно спокойно: — Так со мной идет тот придурок или ты? Ким широко улыбнулся медсестре, прибежавшей на скандал. — Все совершенно в порядке, Марита, дорогая, это всего лишь Энеш Адами, которой захотелось прочистить легкие. — Она не самый простой пациент, — хитро улыбнувшись, призналась медсестра. — Она и начальник такой же, и всё остальное. Энеш, душа моя, я могу заходить, или ты еще что-нибудь разобьешь? — Твои яйца, например? — раздалось из-за двери. — Нежный, трепетный, ароматный цветок, — мечтательно вздохнул Ким и подмигнул Марите. Он непременно свяжется с ней немного позже, а пока — он должен обеспечить себе это «+1». Входить в палату следовало осторожно, и это Ким знал очень хорошо, как по сплетням посторонних, так и по личному печальному опыту. Энеш могла дожидаться его, затаившись у двери; она могла полчаса прикидываться успокоившейся и простившей, чтобы неожиданно, как кобра, наброситься на него с кулаками после неудачной реплики, и хорошо бы это были кулаки. Она же могла просто забыть, что должна скандалить и всячески унижать его, и это был вполне легитимный вариант развития событий. Ким приоткрыл дверь и прислушался, позвал ее. — Заходи уж, тварь трусливая, — с издевательской снисходительностью сказала Энеш. Ким открыл дверь и сделал шаг в комнату, склонил голову к плечу, широко улыбнулся. Энеш, стоявшая посередине, сложив руки под грудью, внимательно смотрела на него. Спросила: — Взял у этой потаскушки контактик? — Что ты, дорогая, — бодро отозвался Ким и пожал плечами. — И откуда эта мизогиния, если ты сама решила стать женщиной? Он закрыл дверь, Энеш — сделала к нему шаг и ухватила за майку. — Дорогой здесь ты, твареныш. Ты мне очень дорого обходишься, и я все чаще задумываюсь, нужна ли мне такая обуза, — зашипела она. Ким положил руку ей на запястье. — Тебе вредно волноваться, если что-то случится с имплантами, ты не попадешь к той дуре Чоллос, — ласково сказал он. Она ухватила его за затылок и нависла. Роста в ней было на добрых восемь сантиметров больше, ему пришлось откинуть голову назад, ухватиться за нее, чтобы не упасть. Энеш провела языком ему по нижней губе, легко прикусила ее. Ким начал возбуждаться, и неизвестно было, добивалась ли она этого или чего-то другого. Он обнял ее, запустил руку под тунику, погладил по ягодицам, скользнул пальцем между ними, получил от Энеш коленом и расставил руки в стороны. Засопротивляйся Ким, Энеш могла разозлиться — это он испытывал неоднократно. Она легла на кровать и набросила на ноги плед. Съехала вниз и ухватилась за комм, бросила Киму: пшел вон. Он пнул стену, зло выдохнул и пошел в туалет. Энеш мрачно смотрела на экран — транслировался какой-то спектакль, и то ли он был настолько уныл, то ли Энеш злилась на Кима, но у нее была исключительно угрюмая физиономия. — Ты еще здесь? — спросила она, услышав, что Ким вышел. — Убирайся, я же сказала тебе. Вон отсюда. Он решил рискнуть — подошел к кровати, опустился на ее край, погладил Энеш по ноге. Миролюбиво поинтересовался: — Так что насчет вечера у Чоллос? — Ты собираешься заменить собой ее четвертого мужа? Не боишься стать шестым бывшим? — Пятым, Энеш, сокровище мое, — ухмыльнулся Ким, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Она ударила его по предплечью. — Не успеешь, место пятого уже занято. А потом — попробуй. Ким поцеловал ее в щеку — она не отвернулась, но плотно сжала губы. — Ты уже обработал эту сучку? Когда и куда ты собираешься вести ее? — Энеш, помилуй, — вознегодовал Ким, отстраняясь. Она одарила его косым взглядом. — Убирайся, я сказала. Пошел вон. Вон отсюда! Она оттолкнула Кима. Он постоял немного, с упреком глядя на нее, но Энеш только сделала звук громче. Этилии Чоллос, в гости к которой так хотел попасть Ким Чарский, было пятьдесят семь лет. Она не скрывала своего возраста, количества мужей и любовников, охотно говорила о своих месячных циклах и овуляциях, но истинного ее могущества внутри компании, размера ее состояния и хотя бы приблизительного его состава не знал никто. Она охотно выходила замуж, и даже Эрменгильда Нортштедт не пыталась призвать ее к благоразумию; не менее охотно Этилия Чоллос обзаводилась любовниками. Справедливости ради следовало признать, что Энеш Адами не на пустом месте забоялась, что Ким променяет ее на Этилию Чоллос — та не была бы против, запросто могла захотеть заполучить молодого и привлекательного аманта просто так, даже не для того, чтобы утереть нос Энеш. Едва ли Этилия Чоллос была бы слишком настойчива, Киму достаточно было бы не ответить на флирт, «не понять» намеков, и она бы успокоилась. Иное дело, что он предпочел бы «понять», и Энеш не сомневалась, что именно так произошло бы, не гордись Этилия своим новым мужем — четвертым, это точно. Этот четвертый муж был в меру молод, очень привлекателен, невероятно ухожен и считался представителем творческой профессии «artiste» — это слово было непременно произносимо с галльской манерностью; чем конкретно он занимался, не знал никто, хотя кто-то слышал о ком-то, купившем его «objets d’arte». Чтобы жениться на Этилии Чоллос, он был вынужден подписать брачный контракт, и его не уберегли от этого всяческие клятвы в верности, вечной любви и бесконечной порядочности и даже бурные обиды. К компании его не подпускали, и даже самые верхние этажи в головном здании не были украшены «objets d’arte» его авторства. Он вынужден был принимать и это, на Этилию обижаться все равно не получалось — она не обращала внимания, а ее поверенные начинали здороваться куда прохладней и обсуждать в его присутствии тонкости заключения брачных контрактов в неравных браках; это заставляло задуматься и вести себя прилично. Муж Этилии вынужден был терпеть и ее дружбу с самыми разными людьми, и даже Энеш Адами — скандальную, а часто неприятную особу. Он мог высказать свое недовольство, и, по большому счету, обслуживающий персонал был согласен с ним, но до Этилии эти негодования не доходили. Энеш о них была осведомлена и платила мужу Этилии открытой, радостной неприязнью, но не более того. Ее устраивало, что она в жизни Этилии Чоллос продержалась куда больше и, возможно, значит для нее чуть-чуть больше, чем очередной муж. Секретарь Этилии намекнул Энеш, что планируется скучное, практически унылое сборище зрелых людей, и они собираются обсуждать далеко идущие планы. Опытному человеку было достаточно этих намеков, чтобы сообразить: одеваться тоже следует сдержанно, даже скучно. Разумеется, даже в этих рамках существовало немало способов привлечь внимание к себе, намекнуть лишний раз на стабильность и успешность семейного бизнеса, приверженность консервативным ценностям и прочая, прочая. Этилия Чоллос, в чьих жилах текла южная кровь, наверняка выбрала бы что-то в чистых, насыщенных тонах — скорее всего, нефритово-зеленое платье причудливого кроя, одновременно подчеркивавшее тонкую талию и маскировавшее покатые плечи; с равным успехом можно было предположить, что Эрменгильда Нортштедт выберет что-то светлое, холодное, чтобы ненавязчиво подчеркнуть ее нордическую красоту. Но в любом случае это будут благопристойные наряды — ничего экстравагантного, никакого намека на сексуальность. Хотя бы поэтому Этилия Чоллос позвала в это болото Энеш Адами. Ким Чарский одолжил дорогущий смокинг, стараясь не морщиться от стоимости проката, упек две месячных зарплаты на сорочку, рассчитывая, что она пригодится ему еще не раз, правдами и неправдами выторговал сеанс у ассистента самого модного стилиста сезона — и он был доволен собой, возвращался к зеркалу снова и снова, чтобы убедиться, что по-прежнему безупречен, что на одежде не появилось морщин и заломов, и просто полюбоваться собой. Он был хорош, выглядел солидно, но и свежо, в его облике не было ни одной вызывающей детали. Ким был полон надежд, пока не увидел Энеш. У него подкосились ноги, он опустился на диван и выдавил: «сука», и руки сами потянулись, чтобы вцепиться в волосы, хорошо Ким взял себя в руки в последний момент, а то плакали бы его двести с лишком талеров. — Ты… — он сдержался и не выругался. Переведя дух, он продолжил чуть спокойней: — Ты идешь к Этилии Чоллос в гости. В — этом. Он выразительно осмотрел ее. — Разумеется, — величественно вскинула голову Энеш и снисходительно улыбнулась. — Ты считаешь, что у меня развился склероз? Или ты напоминаешь себе, моя юная пиранья, куда тебе довелось попасть? — Я помню, а вот ты, кажется, забыла. — Идиот, — разозлилась Энеш. — Какого хрена, ты думаешь, меня пригласили? Особенно эта злобная волчица? — Но не это же, Энеш! — вскочил Ким. — Это же… — Экстравагантно, — широко улыбнулась она. — Вызывающе. Неожиданно. — Вульгарно! — рявкнул Ким. — Ты ничего не спутала? Это не ночной клуб, это дом Этилии Чоллос! Энеш разозлилась. Ухватив его за воротник рубашки, она зашипела Киму в лицо: — Милый мой, если ты перетрусил идти в гости к благочестивой четырежды замужней ханже Чоллос, можешь убраться в твою халупку и залить горе двумя литрами дешевого пива! Или ты затыкаешься и послушно идешь за мной. И ведешь себя прилично, — добавила она, хлопнув Кима по щеке. На пощечину это не тянуло, и Энеш не рассчитывала на это. Ким мотнул головой и выдернул сорочку из ее руки. — Но не этот блядский наряд! — вскинув руки, скривившись, воскликнул он. Энеш немного опешила, вытаращила глаза и после паузы, в которую она таращилась на него, она спросила: — А как еще? Нацепить клобук, вооружиться четками и всунуть ноги в веревочные сандалии? — Тебя завернут у ворот. И будут правы, — буркнул Ким, отходя от нее. — Идиот, — надменно бросила она и поправила лацканы смокинга — сшитого (или спаянного) из винно-красного металлизированного шелка. Костюм был посажен точно по фигуре, брюки обтягивали ноги — и пах в том числе, и особо любопытные могли удостовериться: Энеш Адами все еще не лишилась мужского достоинства; смокинг застегивался на одну пуговицу чуть выше пупка, и все, в том числе нелюбопытные наблюдатели могли убедиться: нижнего белья на Энеш не было, а пластика груди — вполне пристойная. Энеш была довольна собой, и стычка с Кимом только возбудила ее. — Ты идешь к зануде из зануд! Там же будут все серьезные люди, как ты собираешься идти к ним — в этом?! Она всего лишь повела плечом. — Ты передумал и не пойдешь со мной? Решай быстрей, чтобы я могла связаться с Антонио. Он, конечно, тюлень, но хотя бы не будет устраивать греческой трагедии из пшика. — Пойду. Если нас отправят восвояси прямо от ворот, поедем прямо в «54». Энеш скептически подняла бровь. Она криво усмехнулась, и человеку чуткому можно было прочесть в ее взгляде: а зачем, по-твоему, нас туда позвали? Этилия Чоллос была рада ее видеть. Она была одета в темно-зеленое бархатное платье с неглубоким декольте и длинными рукавами — ожидаемый выбор, Энеш могла назвать не менее сорока мероприятий в последние три месяца, на которых Этилия появлялась в чем-то похожем. Имя модного дома не имело особого значения — наряды были похожи, потому что у Этилии были определенные представления о том, что она согласна надевать на себя, и ей шли навстречу: в подавляющем случае она не оставляла выбора. Четвертый муж Этилии держался в двух метрах позади, с умным видом рассматривал противоположную стену, лишь бы не смотреть на Энеш. Та — отвешивала комплименты Этилии и совершенно не обращала внимания на ее супруга и на Кима. — Дорогая, я была в полном восторге от твоей экскурсии по той клинике, — счастливо улыбалась Этилия. — Никогда бы не подумала, что те бабуины способны на неплохой результат. Но шею ты могла бы подтянуть чуть лучше. — Этилия, золотко, если моя неподтянутая шея выглядит как твоя после зверски дорогих процедур, стоит ли мне идти наперекор природе? — радостно скалилась Энеш. — Какой отчаянный выбор, — беспечно пожимала плечами Этилия, — доверять природе. Очень легкомысленно. Сейчас ты начнешь утверждать, что, кроме нового бюста, ты не делала ничего. Неужели рекламщики той забегаловки не расщедрились хотя бы на ультраочищение? — Между нами, крошка, — нависала над ней Энеш, — мои сиськи — это все, что я рискнула сделать в клинике. И… ха, если бы у тебя было раз этак в сорок тысяч меньше денег, я бы даже такой гадюке, как ты, не советовала обращаться туда за чем-то другим. Они весело смеялись, Этилия говорила ей, кто из присутствующих собирается разводиться, Энеш предполагала, кто из разведенных на ком решит жениться, и они были исключительно довольны друг другом и собой. — Подумать только! — неожиданно воскликнула Энеш. — Младшенький Нортштедт — и, кажется, трезвый. Этилия похлопала ее по предплечью. — Ах, до чего хорош, — мечтательно сказала она. — Этилия, золотко, — Энеш изумленно смотрела на нее, — ты разглядела в политике мужчину? Та закатила глаза. — Мы всего лишь говорим о внешности. Даже среди политиков время от времени встречаются молодые и… вирильные, — она подмигнула, — типы. — Ты рассказываешь это мне! — заломила руки Энеш и склонилась к ней: — Кстати, Кристиана не рекомендую. Этилия игриво подняла брови. — Могла бы и не говорить, это всегда было заметно по тебе, — она игриво ущипнула Энеш за предплечье. — Максим, мышонок мой, принеси нам шампанского, — бросила она, не поворачиваясь к мужу. — Бог мой, Энеш, а ведь в мое время были орлы… измельчал народ. Энеш смотрела на Саула Нортштедта. — Едва ли, — пробормотала она. Этилия пристально оглядела его, повернулась к ней. — Дитя мое, ты эксцентрична, но не самоубийца, я надеюсь, — тихо, только для Энеш сказала она. Та отдернула от нее руку и отступила. Рядом с Саулом стояла Эрменгильда Нортштедт в льдисто-голубом платье. Пристрастный наблюдатель мог бы сказать: демонстративно показывала спину Энеш. Таковых, к счастью было совсем мало. Энеш скривилась, надела очки, щелкнула по дужке, активируя камеры. — Какой замечательный вечер, дорогая госпожа Чоллос, — громко, быстро, немного истерично заговорила она. Этилия Чоллос закатила глаза. — Унылый, дорогая Энеш. Но по крайней мере обещает быть плодотворным.