Почти не сумасшедший человек

Дом Этилии Чоллос был полон гостей, иногда казалось, что в нем не осталось свободного места; невозможно было ступить шага без того, чтобы столкнуться с очередной группой, обсуждающей с тщательно скрываемым раздражением какие-нибудь остро-актуальные темы. Для человека малоопытного это могло стать преградой, но не для Энеш Адами. С ее опытом, с ее ловкостью и настойчивостью пробуриться сквозь одну группу оживленно беседовавших гостей, просочиться между второй и третьей, вклиниться в четвертую, чтобы задать легкомысленный вопрос одному из ее участников — никакого труда ей не составляло. И вопросы были давно и многократно отрепетированы, их задавать не составляло никакого труда. За ней следовал Ким Чарский, стараясь держаться как можно ближе: в конце концов, личный ассистент, деньги получал за то, чтобы круглосуточно выполнять любые капризы звезды влогов. Энеш через плечо бросала ему команду: проверь то, уточни это, подбери информацию по тому и тому, — и неслась дальше, к очередной жертве. Предсказать, кого Энеш выхватит к толпе, кому задаст вопрос и какой именно, было невозможно. Она, тем не менее, была осмотрительна: их разговор с Этилией Чоллос — большая его часть — остался без свидетелей, если не считать Кима, когда Энеш приближалась к ней снова, она размашистым, красноречивым жестом щелкала по дужке очков, и Этилия одобрительно кивала головой; после этого они злословили всласть. С другими — Энеш задавала зловредные вопросы, но сопровождала их ослепительной улыбкой и многозначительным смешком, и вопросы эти казались жесткими только неизбалованной публике, не этой. Ким поначалу вздрагивал, когда Энеш допытывалась о последнем любовном приключении, начинала обсуждать чистоту драгоценных камней или что-то в этом духе. Некоторые ее вопросы были болезненны, иные — оскорбительны, и их объект был близок к тому, чтобы взорваться; но Энеш поворачивалась к слушателям, комментировала вопрос, флиртовала с ними, располагала к себе, и идти на поводу у собственных эмоций, огрызаясь или просто браня ее, оказывалось неосмотрительным. Еще и эти камеры, встроенные в огромные очки — они могли оказаться крайне опасным оружием. Ким стойко продержался два часа, следовал за Энеш вполне успешно, но — упустил ее. Пока пытался определить, где она нападает на очередную жертву, Энеш переместилась еще дальше от него. Гости говорили все громче, вели себя развязней — спиртное давало о себе знать, и, чтобы догнать Энеш, пришлось бы приложить на порядок больше усилий. Ким махнул рукой на свои должностные обязанности, тем более он был голоден, хотел выпить чего-нибудь покрепче и заглянуть в туалет. Он развернулся, чтобы пойти к бару, и замер, столкнувшись с Кристианом Нортштедтом. — У Энеш новый ассистент, смею предположить, — с любопытством глядя на Кима, произнес тот. — Что стало с прежним? — Которым из? — мгновенно откликнулся Ким, старательно улыбаясь, пытаясь за широкой улыбкой скрыть волнение — и полное надежды возбуждение: а вдруг, а если получится поймать удачу за хвост. — Прежде чем стать этим самым личным ассистентом, я побыл немного помощником без определенного статуса, в самом низу иерархии, — он подмигнул. Кристиан понимающе усмехнулся. — На моих глазах от нее сбежали двое. — Чем популярней становится Энеш, тем сложней его помощникам, — согласно кивнул Кристиан. Ким привык думать об Энеш как о «ней», да что там, сама Энеш настаивала на этом. В последние полгода так очень категорично. Но — возражать Кристиану Нортштедту? Кристиан же заметил насторженное выражение лица, дернул плечом. — Смело предположу, что знаю Энеш значительно лучше вас. Оно нацепило эту маску, и маска соответствует каким-то его сокровенным целям. Надоест, либо Энеш дотянется до них, и маска будет сброшена. Точно так же, как полтора года назад Энеш было готово наброситься с кулаками на любого, кто смел усомниться в его мужественности. А до этого, милый друг, оно носило широкие цветастые юбки и удручающей глубины декольте. Это, — он кивнул в сторону Энеш, — верх целомудрия. Я не циничен, я просто неплохо знаю Энеш. Оно позволило мне изучить его. Вы ведь озаботились страховкой в случае недееспособности? Не тяните с ней, Энеш иногда бывает и настолько непредсказуемо. — Вы нагнетаете, господин Нортштедт, все совсем не страшно. Энеш темпераментная особа, но все не так плохо, как вы описываете, — осторожно возразил Ким. Кристиан изучающе смотрел на него, словно пытался прочесть мысли. — Все действительно так плохо. У Энеш нестабильная психика. Впрочем, поэтому оно так харизматично, — криво усмехнулся он, ища взглядом Энеш. Ким не удержался, посмотрел вслед за ним на противоположную сторону, где Энеш, очень хорошо заметная благодаря своему росту, костюму и бурной жестикуляции. Она, казалось, старалась привлечь к себе как можно больше внимания, уязвить как можно больше людей — при этом не обращалась к Киму с привычным «проверь факты, уточни статистику, найди сведения» и подобными. Она стояла спиной к ним, поворачивала голову вправо-влево на минимально необходимое расстояние и передвигалась в противоположном от Кима, а скорей Кристиана Нортштедта направлении. — Впрочем, это не секрет. Психика у индивидуумов вроде Энеш очень лабильна, идиосинкразий слишком много для одного экземпляра, и они не смягчаются отношением к ним общества. То есть, разумеется, Энеш-то достигло определенного успеха, но стабильным его не назвать. И внимание, которое она к себе привлекает, не целительно ни в коем разе. Ему непросто, — после паузы добавил Кристиан — тише и глуше. Искренне эти слова не прозвучали. Он продолжил настойчивее, убежденнее: — Энеш нужна помощь. Я очень хочу верить, что вы понимаете меру ответственности, которую вы взвалили на себя, и степень опасности, которой себя рядом с ней подвергаете. — Все-таки «с ней»? — пробормотал Ким, надеясь, что в гуле голосов его слова растворятся. Кристиан их услышал — прочел по губам, возможно. Усмехнулся. — Она этого хочет, почему я должен противиться этому. Кстати, зачем вам интимные отношения с Энеш? Здоровыми они не будут, глубокими не могут быть по определению. Нервы пощекотать? — Это не ваше дело, — хладнокровно ответил Ким. — Я же не спрашиваю, почему вы накануне вылизали зад Матиасу Куравчику, если еще в прошлом году обзывали его твердолобым ослом и популистом. — Это политика, приятель, — развеселился Кристиан. Он был хорош в этот момент, похож на беззаботного юношу, очарователен, доволен собственной свободой и необременен ответственностью, заботами о судьбах мира и общества и не истрепан собственной карьерой. — А я всего лишь человек и, как и все люди, могу и смею менять свое мнение. Ким скупо улыбнулся, неопределенно пожал плечами и хмыкнул. — Поверьте, Ким, у нас с ним долгая и сложная история отношений. У наших публичных персон, — пояснил Кристиан. — А так — мы знаем друг друга давно и очень хорошо. Ах, кажется, вашего внимания требует хозяйка, — широко улыбнулся он, глядя на Энеш, свирепо смотревшую на них. Не смею задерживать. Он протянул Киму руку, тот пожал ее — и обнаружил в своей руке визитную карточку, сунул ее в карман, не глядя, и поднял брови, глядя прямо в глаза Кристиану. Тот удовлетворенно улыбнулся и обратился к даме, проходившей мимо. Ким понесся к Энеш, лавируя между гостями, но внимательно глядя по сторонам, чтобы оценить ситуацию, освежить в памяти имена гостей и слухи, с ними связанные, а заодно прикинуть, как отбрехиваться от обвинений Энеш, если она решит вывернуть ему на голову парочку ушатов. Саул Кронштедт пристально следил за ним. Когда Ким подскочил к Энеш, она первым делом больно ущипнула его за щеку. — Этот щенок прибился ко мне, убедив, что будет верен, как дворовой пес, — громко сообщила она своему собеседнику. — А оказался блудливой шавкой. Мне только на секунду довелось отлучиться, а он уже во все стороны шлет самые разные сигналы. Щенок! — воскликнула Энеш и воздела руки. Грудь ее при этом привлекательно колыхнулась: очевидно, несмотря на возмущение и скорбь, тщательно разыгрываемые перед многочисленной публикой, Энеш не забывала о том, чтобы напрягать мышцы на грудной клетке. — Прости, дорогая, я замешкался и не успел за тобой. Выпьешь сока? Коктейль? Воды? — резво спросил он, надеясь переключить ее внимание куда-нибудь еще. Саул Кронштедт внимательно смотрел на них. Энеш почувствовала его взгляд — потому что следила за Саулом все время, незаметно для других, но непрерывно, стервенея и впадая в отчаяние — и бесстрашно посмотрела на Саула. Он безмятежно выдержал его и посмотрел на собеседника, обращавшегося к нему. Поединок не длился больше двух секунд, ни Энеш, ни он не считали себя побежденными и вообще задетыми взглядом соперника. Саул кивнул собеседнику и пошел в курительную комнату. Энеш рявкнула Киму: — Коньяк! — Энеш-ш-ш, — зашипел Ким, тем более имя ее очень подходило для этого. Она вплотную приблизилась к нему. — Много коньяка, малыш, очень много. Она со злостью хлопнула по дужке очков, недовольно фыркнула, когда они перекосились на носу. Кажется, чересчур размашистым жестом она причинила боль прежде всего себе. Потерев переносицу, она огляделась, ухватила Кима за смокинг и потащила за собой. Он пытался упереться каблуками в пол, отцепить ее руку от лацканов, взывал к ее благоразумию — все тщетно. Она задерживалась, чтобы обратиться к кому-нибудь, обменяться парой фраз, предпочтительно хвалебных в адрес хозяйки или изящно-ядовитых в сторону менее важных персон, и снова тащила Кима за собой к бару. Кристиан Нортштедт стоял в группе почтенных политиков и делал все возможное, чтобы не молчать: он задавал вопросы; когда вопросы задавали не ему, он сомневался в ответах или, напротив, поддерживал их, не позволял паузам длиться больше полутора секунд, благо у него всегда наготове была острота, сплетня или легкомысленная история — пример из жизни. Не то чтобы он был особенным: его собеседники вели себя примерно так же. Говорить значило напоминать о себе. Помалкивать — этому разучились практически все. Одновременно с разговором Кристиан скользил взглядом по залу: бытовые наблюдения могли сказать сведущему человеку очень много. По тому, например, как кучковались промышленники, можно было сделать вполне правдоподобные предположения о будущих союзах. О том, кто примыкал к группе финансистов и как они с ним обращались, можно было прийти кое к каким заключениям о будущих кредитах. И так далее. Он, Нортштедт, не был уникальным в этом собрании; та же Этилия Чоллос обладала куда более солидным весом, чем Саул, и ее благотворительные фонды имели почти такую же внушительную репутацию, как общества, которыми заправляла Эрменгильда. Он не стремился особо к карьере в промышленности — ее уже сделал Саул. Политика же оказалась куда более привлекательным делом, чем Кристиан думал поначалу. Временами она даже доставляла безусловное, почти совершенное удовольствие. Правда, она была капризной и забывчивой дамой, приходилось всегда напоминать ей о себе. Только демарш Энеш не мог остаться незамеченным. Она направлялась к бару, читай к рядам бутылок с крепкими спиртными напитками, и Ким Чарский не мог помешать ей ни физически, ни как-то иначе. Она была выше, сильней и непредсказуемей. Ким, производивший впечатление прагматичного молодого человека, пытался в силу своей неискушенности обратиться к ее здравому смыслу — словно он у Энеш был. Как бы она чего не устроила, подумал Кристиан. Ладно если просто выпьет больше своей меры — ей не привыкать, и она просто будет тихо сидеть где-то в углу и тосковать. Все может усложниться, если она разбавит коньяком что-нибудь чуть менее легальное, в этом случае едва ли можно было рассчитывать на спокойный вечер. Кристиан следил за ней, благо разговор, в котором он принимал участие, не был серьезным, не решал ничего и не должен был принять неожиданный поворот; как ни странно, Энеш вела себя сравнительно благоразумно, а если не считать Кима Чарского, болтавшегося за ней не хуже государственного флага на параде в ветреную погоду, так и респектабельно. — Господа серьезные промышленники решили запереться в кабинете, чтобы обсудить судьбы мира, — сказали слева. — Или сделать вид, что они именно это обсуждают, — тут же отреагировал кто-то справа. Энеш остановилась рядом с беременной племянницей Этилии; она явно брала у той интервью — поправляла очки характерным жестом. Вид у нее был невероятный, одновременно торжественный и комичный: она пыталась изобразить восторг — как же, зарождение новой жизни, священнодействие и надежда всем живущим, почетная миссия, а для некоторых так и призвание, удивительное очарование, великая мудрость женщин, носящих под сердцем новую жизнь, и прочее бла-бла. Энеш время от времени протягивала руку в направлении живота юной Чоллос и сразу же отдергивала ее, словно боялась заразиться, что-то говорила, очевидно, комментируя свою трусость, и племянница звонко смеялась над ее ремарками. Кима она не отпускала, так и держала за лацканы. — Господа серьезные промышленники на самом деле могут обсудить вина или что-нибудь покрепче, а затем одному из них взбредет в голову перекупить виноградник… или перехватить партию винограда или слегка подкорректировать мнения экспертов, и настроения хотя бы в одном сегменте рынка изменятся весьма существенно, — со скорбной миной заметил Кристиан. — Тебе ли этого не знать. — А если рассматривать это как инициацию цепной реакции? Как там, та мифологическая муть о взмахе крыла бабочки? — лениво сказали слева. — Волна спекуляций, диверсий и потоков черного пиара прокатится по всему миру и нанесет макроэкономике значительный ущерб. — И, доведя это до конца, Герман, — вскинул голову Кристиан, — те же люди будут сидеть в кабинете Этилии, пить из тех же бокалов, но совершенно другие напитки. Его хлопнули по плечу, признавая успешность замечания, вокруг смеялись, предлагали самые разные прогнозы вплоть до самых пессимистичных, и чем абсурдней они были, тем усердней веселились окружающие. Энеш дернула Кима и потащила его дальше, чтобы через два метра остановиться у следующей группы. Одной из ее визави была давняя приятельница Эрменгильды. Они вместе курировали благотворительные проекты, и миролюбивым их сотрудничество назвать было трудно. При этом они поддерживали приятельские отношения, словно боялись упустить друг друга из виду — а ну как другая подкрадется сзади и нанесет мощный удар, от которого не оправишься. Именно так это видел Кристиан; другие же предпочитали восхищаться их отношениями. Он оглянулся: Эрменгильда смотрела на приятельницу со злорадством. Судя по мине приятельницы, Энеш тренировала на ней злословие, и успешно причем. — Не могу не отметить, — продолжили слева, — что сама торжественность, с которой они скрытно покидали это сборище, сама по себе привлекла внимание. — Они считают, что решат что-то важное, — заметили справа. — Господа важные промышленники уверены в своем неотъемлемом праве решать все и вдали от лишних ушей. — Они не всегда могут принять взвешенные решения в отношении своих компаний. В сравнении с проектами, которые будут длиться десятилетиями, с триллионами, которые мы в них субсидируем, их заботы выглядят по-детски невинными. — Поменьше напыщенности, Герман. Это работа, как любая другая, — предостерегающе произнес Кристиан и похлопал его по плечу. Энеш темпераментно жестикулировала, объясняя что-то солидному пожилому человеку с зеленой бабочкой. Кима рядом с ней не было. С другой стороны, и Энеш не производила впечатление человека, готового на скандал любой ценой. Она страстно говорила, наклоняясь к собеседнику, тыкала пальцем в его грудь. Скорее всего, она была онлайн, но зачем ей понадобился сюжет со второранговым промышленником, предположить было трудно. Кристиан активировал комм на запястье, чтобы полюбопытствовать, о чем вещает Энеш Адмади. Выяснилось: дом после грандиозных обновлений был подготовлен к проживанию. Жена этого типа, четвертая по счету, младше его на сорок два года, размахнулась не на шутку — по слухам, и Энеш жаждала увидеть, что она там натворила, учитывая неограниченные финансовые возможности, жажду утвердиться в качестве новой мадам Кто-то-там и некоторую лапидарность вкуса. Промышленник сопротивлялся, но чтобы кто-то устоял перед Энеш Адами? А ведь попробуй она подобраться с подобными требованиями к той же Этилии Чоллос, ее бы вышвырнули из дома и вычеркнули изо всех списков допуска. Попробуй она попросить Силвану Фишер, которая, выйдя замуж, уже несколько лет щеголяла двойным именем, та еще бы и перекупила контрольный пакет акций видеоканала, чтобы окончательно испортить карьеру Энеш. Соответственно, та проявляла показательную сдержанность, приставая с вопросами и просьбами к этим дамам. Но то Чоллосы, то Томушеки и Фишеры. Энеш подхватила под локоть своего собеседника и потащила его к буфету. Собеседник был значительно увесистей ее нового мальчика на побегушках, но на скорости Энеш это никак не отразилось: она неслась все так же стремительно, а он перебирал ногами так же суетливо, как до этого Ким. Оставалось догадываться, пообещала ли ей Этилия какие-то бонусы и благодарности за этот репортаж, или кто-то другой, и что именно это могло быть. Кристиан вытянул шею, чтобы проследить, что заказала себе Энеш, но его внимания требовали коллеги. Они жаждали обсудить предстоящую кампанию. Слишком долго отвлекаться на незначительного персонажа — в сравнении с государственными мужами — не стоило. Это тем более было важно, что разговор в любой точке дома неизбежно скатывался к одной теме: выборам. До них было больше двух лет, никакой из информационных каналов не упоминал о них даже во второй трети новостных программ. Но во многих кругах о них думали давно и напряженно, их уже планировали и даже приступили к осуществлению отдельных пунктов. Промышленники вели себя как обычно, по сути. Они собирались покупать выборы, рассчитывали, что кандидат, которого поставят во главе движения, согласится с их видением ситуации и сделает все возможное, чтобы обеспечить успех до выборов и реализовать их планы после. Они не сомневались, что их средств и возможностей будет достаточно, чтобы купить выборы. Кристиан знал наверняка — спасибо Маркусу, спасибо кое-каким намекам, которыми его снабдил Саул, двусмысленностями, которыми развлекала себя Эрменгильда — о, она любила изрекать нечто неопределенное, что можно было толковать дюжиной разнообразных способов, извлекая десятки разнообразных, часто противоположных смыслов. Но он знал их обоих, Саула и Эрменгильду, знал их положение, манеру мыслить и прочее, чтобы истолковать их слова предельно точно. Они хотели продвинуть Куравчика — это было на руку остальным корпорациям; Баумгертнер был известен очень прочными связями с избранными компаниями и, преданный и честный, пусть и в особом понимании, был верен именно им в ущерб остальным, в том числе и «Нортштедт Холдинг». Матиас Куравчик был куда более гибким, охотно сотрудничал с корпоративными союзами, его наверняка поддержали бы остальные. Проблемы начинались немного позже, когда господа, восседавшие на денежных мешках, начинали сражаться за свои сферы влияния, за своих людей в команде Куравчика. Они наверняка будут настаивать на включении в нее своих людей. И чтобы вторым человеком в ней оказался Нортштедт, да еще с не самой чистой репутацией — это было дерзко. Впрочем, Кристиан благоразумно самоустранился. Хотели Саул с Эрменгильдой прогуляться по головам своих приятелей и утвердить его на втором месте в команде Куравчика — кто был Кристиан, чтобы им мешать. За пару часов до того, как объявиться у Этилии Чоллос, он изнывал от любопытства. Ему до безобразия хотелось знать, как Саул провернет эту затею, как Эрменгильда намерена обрабатывать гостей Этилии и ее саму, чтобы им удалось. Придя же к ней, пообщавшись с сопартийцами, Кристиан был терзаем совсем иными чувствами. Как ни странно, основным был страх. Он продолжал следить за Энеш, прикидывая, как оторваться от людей, жаждавших замолвить за себя словечко у Нортштедта — совладельца НХ и на всякий случай Нортштедта-политика; очевидно было, что его желанию еще добрых два часа не исполниться. Энеш флиртовала с чьими-то племянниками, ее мальчишка на побегушках с почтительным видом внимал дородной даме (Томушек, известной благотворительными делами, и развлечения ради не мешало бы натравить на ее фонды финслужбы); коллеги Кристиана прикидывали возможность успеха Куравчика — или Илиаса Баумгертнера. Кристиан решил помолчать немного, прислушаться к фразам и формулировкам, возможно, услышать какие-нибудь многозначительные оговорки. Иногда по ним можно было составить куда более выразительную картину, чем по отчетам лучших аналитиков. Заодно можно проследить за Энеш: она отодвинула Кима и сосредоточенно слушала матрону из Томушеков. В миролюбивое настроение Энеш верилось с трудом; Кристиан мог без особых усилий вспомнить не менее двадцати случаев, когда она отзывалась крайне зло обо всем семействе, и половина из них относилась к этой даме. Энеш, полыхавшая ненавистью к большинству благотворительных начинаний, не верила в искренность фондов Томушеков. Лезть в их тайные дела она бы никогда не решилась, не тот человек, но намекнуть на не совсем чистые намерения не упускала случая. Это знала и матрона Томушек — но терпела: у Энеш Адами было за триста миллионов подписчиков, и к ее словам прислушивались. Ким Чарский маячил неподалеку, и Кристиан одобрительно кивнул: мальчик знает свои обязанности, пусть не всегда способен их исполнять. Слабоват против Энеш. Великолепного, блистательной Энеш. — Назначение Баумгертнера главой исполнительного совета партии может оказаться ошибкой. Это место открывает ему слишком щедрые возможности. У него сейчас отменная сеть помощников, помножить это на финансы тех двух финансовых контор, и с ним не потягаешься. Ты согласен, Кристиан? Надеюсь, тебя не отрывает от обсуждения тайн вечности наша болтовня? — Упаси нас Всевышний думать о вечности в таком юном возрасте, — сморщился тот. — Неизвестно, кто именно стоит за Баумгертнером. На него смотрели с вежливым скепсисом. — Да-да, я помню, что мы почти согласились с тремя наименованиями. — Кстати, мудрейшая Этилия не пригласила никого из них, — заметили слева от Кристиана. Энеш начала совершать вызывающий маневр — она заложила круг в добрых пять метров, потому что на пути к бару она неминуемо пересеклась бы с Эрменгильдой Нортштедт. Милый секрет Полишинеля: они не терпели друг друга. Официально — Эрменгильда Нортштедт заметила в опасной близости от светского колумниста, что измышления о двойственности человеческой сексуальности, ориентации и тем более самоопределения это блажь, не более. Было ли это злым умыслом режиссеров, местью редакторов Энеш или простой случайностью, но сюжет с Эрменгильдой был размещен слишком близко к неожиданно печальным откровениям Энеш о ненависти, которую она (а тогда, по собственному признанию, скорей оно) испытывало к своему телу. В отместку Энеш разразилась чередой гневных замечаний в адрес Эрменгильды, и некоторые до сих пор бродили в виртуальном пространстве. С Энеш поговорили, от нее потребовали заткнуться и не поминать Нортштедтов всуе, и как бы не Саул это сделал. Эрменгильда же как игнорировала Энеш, так и продолжала это делать. Даже оказавшись вблизи, она не повела бровью, не подала ни знака, что заметила присутствие предполагаемой кровной врагини. Впрочем, она стояла спиной к Энеш, хотя это немного затрудняло общение с приятелями. — Мудрейшая Этилия решила, что время публичных скандалов еще не наступило. — Для этого здесь слишком мало камер, — со смешком заметил кто-то. — А у мудрейшей Этилии слишком много античных фарфоровых ваз, некоторые могут лопнуть даже от визга. — И тем не менее, эту Адами она пригласила. — Ручную Адами, Сергей, — уточнил Герман. — Она знает свое место, если ты не заметил. Слова были вполне ожидаемы в этом контексте, но они неприятно задели Кристиана. Он косо посмотрел на говорившего. Энеш же горячо восторгалась чему-то. Она стояла спиной к Эрменгильде, громко смеялась, встряхивала локонами и старательно держала плечи отведенными назад, чтобы пободрее торчали груди. Кристиан был не единственным, кто следил за ней; и наверняка многие прикидывали, кто сможет наложить лапы на нее хотя бы на одну ночь. Они поглядывали на Энеш, вставляли замечания о ней, но продолжали возвращаться: Баумгертнер или Куравчик. Поддерживать первого или второго. Баумгертнера уважали в партии, Куравчик был популярен у избирателей. Соцопросы показывали, что его рейтинг постепенно перекрывал Баумгертнера, хотя он вроде не так давно передвинулся в центр из провинциальной политики. За Баумгертнером стояли мощные компании, но в сравнении с союзом, который мог возникнуть для поддержки Куравчика, они были ничтожно малы. Предполагать, что именно привлекало «Нортштедт Холдинг» и других в нем, почему они решили привлечь его, а не обработать Баумгертнера, можно было бесконечно. Наверняка этим вопросом задавались многие, если не все из присутствующих. Помимо этого, был еще один вопрос, который следовало решить в ближайшее время: выступать в поддержку Куравчика или привычно тянуться за Баумгертнером? Кристиан, уже решивший для себя эти дилеммы — не без давления со стороны Саула, мог позволить себе отвлекаться на отвлеченные темы. Энеш добралась наконец до бара. Грузно опустившись на табурет и с блаженным вздохом вытянув ноги, она сорвала очки и бросила их рядом. Покосившись на Кима, она прошипела: — Пшел вон, паскудник. Ты мне весь вечер испоганил. — Как бы я ни старался, я не сравнюсь в этом с тобой, — огрызнулся Ким. — Малыш зол, — ухмыльнувшись, заметила Энеш и подалась вперед. Ее рука опустилась Киму на бедро, он напрягся, ожидая, что она вопьется пальцами, как часто бывало. Она, впрочем, просто похлопала его. — Не нашел сладенького папика? — Сменить тебя на старпера, дорогая? — поморщился он. Гримаса вышла небрежной, неубедительной. Ким, к своему удивлению, не мог не признать, что устал. Даже не оттого, что ему приходилось бежать за Энеш, пытаться предотвратить вспышки ее темперамента и успокаивать людей, которых она походя гладила против шерсти. Ким, считавший себя вполне опытным и повидавшим мир и людей человеком, неожиданно столкнулся с миром, в котором притворство и изворотливость достигли таких размеров. У него создавалось впечатление, что он не понимает половины фраз, с которыми к нему обращались все, включая официантов; у Кима получалось парировать многие остроты, и хвала Всевышнему за место, которе он занимал — в группе Энеш, ребята на нее работали проворные, знали все значимые сплетни и всех значимых людей, включая гостей Этилии Чоллос. Но даже этого оказывалось мало. И все равно: Ким категорически отказывался считать свой дебют провальным. Скорей наоборот: его замечали, с ним говорили, его мнением интересовались, пусть это и было простое любопытство: что за типа приволокла с собой эта скандальная Адами. — Ха, и ты хочешь убедить меня, что тебя интересует именно это? А если я чуть иначе сформулирую? Сменить мои кредиты на миллиарды какого-нибудь старпера? — Не будь дурой, — отмахнулся он, опустил оба локтя на стойку, повесил голову и взял бокал. Рука Энеш по-хозяйски поглаживала его пах. Ким вздрогнул и сбросил ее руку. — Ты очумела, что ли? — зашипел он, оглядываясь. — А что такого, — удивленно спросила Энеш, пододвигаясь к нему поближе. — Милый, все знают, с кем я пришла, или, если иначе, кто протащил сюда такого хорошенького сладенького зайчика… или ты решил забыть это? Ким отцепил от себя ее руку и оглянулся. — Черт бы тебя подрал, змеюка, что на тебя нашло? Когда ты успела нализаться? — нервно спросил он, пытаясь удержаться от нее на приличном расстоянии. Бармен подошел к ним и щелкнул пальцами перед лицом Энеш. Она мрачно посмотрела на него. — Я сейчас охрану вызову, и тебя отсюда вышвырнут. Мадам Чоллос будет разочарована, но поймет, почему мы это сделали, — пригрозил он. — Мымра она, эта Чоллос, — буркнула Энеш и оттолкнула от себя Кима. — «Мадам Чоллос будет разочарована, но поймет», — передразнила она. — Да она на радостях закатит весенний бал в честь избавления. — Ну так и подумай, нужно ли тебе выделываться у нее в гостях, — кивнул бармен и отошел от них. Энеш оценивающе смотрела на его спину, затем — Ким вздрогнул — в мгновение ока вскочила, перемахнула через стойку и оказалась за его спиной. — А что ты делаешь завтра вечером, милый? — промурлыкала она, гладя его ягодицы. — Возвращаюсь с детьми из зоопарка. У меня трое. Хочешь с ними познакомиться? Пять, три и восемь месяцев. — Ничто так не убивает сексуальность мужчины, как пакет спиногрызов, — мрачно провозгласила она и перемахнула через стойку обратно. Постояв и задумчиво посмотрев на Кима, она добавила: — и как смокинг, взятый напрокат. Она тряхнула головой, схватила бокал и отошла подальше от Кима. Он дотянулся до ее очков, подтянул их к себе и, посмотрев на Энеш через плечо, отогнул средний палец на руке, лежавшей на колене. Бармен поставил перед ним бокал пива. — У крошки Энеш опять вскипела кровь? — сочувственно произнес он. — Забулькала. Смрадными пузырями. — Хмуро поправил его Ким. — Ты работаешь на нее, парень, — неодобрительно заметил бармен. — Спасибо, что напомнил, приятель, а то я уже забывать начал. — Вызови этому куску плесени такси, — приказала Энеш, стоявшая за спиной Кима. — Стоимость пусть спишет с моей карты. — Ты бы тоже домой отправлялась, — меланхолично предложил бармен. — Здесь начинается все самое интересное, — хищно улыбнулась Энеш, выхватила очки из-под руки Кима и нырнула в толпу. Бармен вздохнул. — Тебя наш водитель отвезет. Я распоряжусь. — Я предпочел бы остаться. На случай, если понадоблюсь ей. — Ей понадобится смирительная рубашка, — отмахнулся бармен, вызывая водителя. — И если она ей понадобится, от тебя проку никакого не будет. В ответ на угрюмое молчание Кима бармен, опустив руку с коммом, сказал, подмигнув: — Ты Энеш сколько времени знаешь? А мадам Этилия добрых три десятка. Не спрашивай, откуда. Здесь к этому прохвосту давно уже привыкли. — К этой прохвостке тогда, — огрызнулся Ким в порыве бессильной злобы. Бармен только отмахнулся, говоря всем своим видом: ну да, это я и имел в виду. Уходя, Ким заметил, что Энеш висела на ком-то, требовала от другого пару слов для ее влога о том, какая замечательная стерва эта Тилли Чоллос, несмотря на всех ее мужей и советников. Очки Энеш были у нее на носу, но Ким был уверен почему-то, что не включены. Из простого, детского упрямства он хотел подойти к ней, заставить встать ровно и потребовать, чтобы они вместе поехали домой. Ему хотелось остаться еще на два часа, тем более усталость, которую Ким ощущал десять минут назад, растворилась в адреналине; но настоять на своем, упереться и задержаться еще на час — в надежде на какой-нибудь невероятный поворот судьбы — значило устроить скандал, а после него шансы еще раз появиться где-нибудь вроде этого дома, стремились бы к нулю. И Ким, мрачный и злой, шел к входной двери, у которой его должен был ждать автомобиль. Из проема слева вышел Саул Нортштедт. Он держал руки в карманах, выглядел свежо, словно только что вернулся из отпуска. Он осмотрел Кима с ног до головы и произнес: — М-м, новый мальчишка Энеш. Мамочка отправила деточку домой? Ким неожиданно заробел. Ему нужно было ответить что-то остроумное и ни в коем случае не дерзкое, не Нортштедту, более того, не старшему из них., а в голове вертелась только чушь вроде «избавляется, чтобы я не мешал ей дразнить здешних». Он пожал плечами. Саул сделал пару шагов ему навстречу, одарил еще одним внимательным взглядом — и прошел мимо, не обращая на него больше никакого внимания. Ким бросился к двери, его ноги подкашивались, лицо покрылось слоем холодного липкого пота, и сорочка начала неприятно липнуть к спине. Водитель стоял у задней двери машины и безразлично смотрел на него. Ким нырнул внутрь, дверь за ним захлопнулась, он попытался сказать адрес, водитель отмахнулся с коротким «знаю», и до своей квартиры Ким ехал в гробовом молчании. Ему было неожиданно непросто вылезать из машины: адреналин отхлынул, мышцы казались вялыми и не подчинялись. Он захлопнул дверь, и машина сразу же отъехала. Ким едва не растянулся на земле прямо перед подъездом; зайдя внутрь, он неожиданно вспомнил пристальный взгляд Саула Нортштедта, и его сердце снова зачастило, и его ладони снова взмокли. Он достал комм, проверил сообщения — от пары приятелей с предложением посидеть где-нибудь вечером, от команды Энеш: все в порядке, отличные рейтинги, мы закругляемся, привет старушке; новые сообщения из соцсетей, ничего судьбоносного. Ким еще раз пролистал их, словно надеялся, что с ним попытается связаться некто незнакомый — один из Нортштедтов например, только где Ким и где они. Правда, выбравшись из душа, он первым делом ухватился за комм. Кристиану удалось утащить Энеш в укромный уголок, причем — не привлекая внимания. Она бранила его, Кристиан шипел: «да тише ты», — Энеш смеялась, и от ее смеха вибрировало все тело, возбуждая ее — и его — все больше. — Какого хрена ты приперлась в этой тряпке? — шептал Кристиан, целуя ее грудь. Смокинг Энеш был расстегнут, и Кристиан стянул его с ее плеч, но не снял — что-то в этом возбуждало его. — Это не тряпка, мой милый дилетант, это металлизированная ткань! Ее невозможно разрезать ножницами, только лазерным лучом. Наукоемкое производство, как бы ты его ни любил, — веселилась Энеш, задерживая дыхание, когда ласки Кристиана становились особенно агрессивными. — И ее было произведено настолько мало, что хватило на финтифлюшку на два размера меньше твоего? — вскинул голову Кристиан, заглядывая ей в глаза. — В великом искусстве создания одежды ты тоже не понимаешь ничего, Нортштедт? — Энеш высокомерно изогнула бровь. — И чего стоили твои частные школы и лучшие в мире университеты? — Приедешь ко мне? Сейчас. Немедленно. Я должен задержаться, но я поспешу. Энеш загадочно улыбнулась, прикидывая, как бы подольше потянуть с «да». Кристиан ухмыльнулся, готовясь убеждать, что было тем более увлекательно: ответ он уже получил. Энеш неожиданно поморщилась и посмотрела на комм. Посерьезнев, отстранившись, она подняла руку так, чтобы Кристиан не смог посмотреть на ее запястье, и прочла сообщение еще раз. — Не получится. Как-нибудь потом, — буркнула она, выскальзывая и застегивая смокинг. — Мне нужно ехать. Кристиан выпрямился, позволяя ей отойти, привалился плечом к стене и спросил: — Что серьезное зовет тебя в путь после полуночи? Неужели рейтинги твоей лавки сплетен обвалились ниже ста тысяч? Энеш ухватила его за подбородок и поцеловала в губы. — Для опытного политика ты слишком многое хочешь знать, — снисходительно сообщила она. — Меня ждут великие дела. — Могу ли я рассчитывать на то, чтобы ознакомиться с ними с утра в твоем влоге? — спросил Кристиан. И когда вопрос прозвучал, когда Энеш подняла брови и ухмыльнулась, он понял: никогда. Энеш пожала плечами и унеслась. У него было достаточно времени, чтобы поправить сорочку и смокинг, проверить в зеркале, не остались ли на лице отметины, выпить воды и успокоиться. Через три минуты Энеш сидела в лимузине; она откинула голову назад, заставила себя дышать равномерно и успокоиться. Не получалось, и шут с ним. Лимузину понадобилось что-то около двадцати минут, чтобы доставить ее к небоскребу, на одном из верхних этажей которого стоял у окна Саул. Вино было открыто, кровать разобрана. Времени до утра достаточно. И Кристиан наверняка кусает локти где-то. Отличная ночь.