Почти не сумасшедший человек

Энеш дремала на кровати, натянув на себя одеяло. Саул ходил по комнате, переговариваясь по комму. Она хотела собрать силы, добраться до ванной, залезть под душ, проверить, не обзавелась ли синяками и где. Тело требовало отдыха — и одновременно горячей ванны и жесткой щетки, чтобы отодрать с кожи всю дрянь, и одновременно — спать. Свернуться клубочком, натянуть одеяло на голову и затаиться в темноте. И спать, вечно и бесконечно, не просыпаясь даже ради мелочей вроде несчастной жизни. Саул потряс ее за плечо. — Собирайся. Тебя ждет машина. — Пошел нахрен. — У тебя пять минут, сокровище, — нагнулся над ней Саул. — Через пять минут и одну секунду я выставлю тебя из квартиры вон. Не обещаю, что потружусь вышвырнуть следом и твое барахло. Энеш перевернулась на спину. — Ты можешь щелкнуть твоими царственными пальцами и вызвать авиатакси, убраться по своим важным делам и оставить меня досыпать. Ты меня уездил. Затрахал. Все силы выпил, душегуб, — не открывая глаз, заявила она и зевнула. Он дернул ее за волосы, словно намекая, что за них стянет ее с кровати, если Энеш продолжит сопротивляться. Она ударила его по ноге и ругнулась, сползла с кровати и потрясла головой. — Джентльмен на моем месте позволил бы мне принять ванну, приготовил кофе и тосты, поинтересовался самочувствием. — Она встала, надменно вскинула голову и посмотрела на него из-под тяжелых век. Саул ущипнул ее за грудь. Она ударила его по руке и зашипела: — Не порти товар! — Собирайся, — повторил он. — Время. Она положила руки Саулу на грудь. — Ах, милый, кроткий, милосердный Саул Нортштедт, — промурлыкала она, поглаживая ее. Один из пальцев скользнул под рубашку, игриво поцарапал кожу Саула, Энеш потянулась к его подбородку, прикусила его. Саул тяжело смотрел на нее. Энеш напряглась и отстранилась. Она тряхнула головой, задрала подбородок, чтобы напомнить ему о длинной, стройной соблазнительной шее, и медленно опустила голову, призывно глядя на Саула из-под полуприкрытых век. Он молчал. Энеш не поддавалась страху из чистого упрямства. Она не сомневалась, что Саул может исполнить угрозу; она была уверена, что после этого он вычеркнет Энеш из своей жизни так же просто, как он избавляется от старой одежды. И только потому, что она знала его — или обманывала себя, думая, что знает, — Энеш видела, что пока ей ничего не грозит. Он явно готовился к чему-то новому, где ей не было места, и поэтому не желал размениваться на ненужные поединки. Энеш запустила пальцы в волосы — коротко обстриженные, жесткие и курчавые, зато пальцы у нее были хороши, как и ноги — длинны, стройны. Она отступила на один шаг, и еще, Саул стоял, держа руки в карманах, смотрел на нее — хмуро, но она ощущала удовлетворение, источаемое его кожей, всем его существом. Она была привлекательным экземпляром в его коллекции, возможно, одним из самых ценных, и она была горда этим. — Ты собираешься навестить твоего старого приятеля Илиаса? — неожиданно спросил он. Энеш содрогнулась, раздраженно уставилась на него, нахмурилась. — Разумеется. Я и Владислава собираюсь проведать, он-то без меня совсем заскучал поди. — Его любовь к тебе сравнима только с его страстной любовью ко всяким пидорам, — хмыкнул Саул, не сводя с нее изучающего, холодного взгляда. — Вроде тебя? — огрызнулась Энеш, натягивая, извиваясь, брюки. Она набрала воздуха в легкие и выдохнула. Брюки застегнулись. Она нагнулась за пиджаком. Саул схватил ее за волосы и вздернул вверх. Она взвизгнула, замахнулась ногой, начала бить его кулаками. Саул тряхнул ее. — Ты хочешь круиз по Средиземному морю? — спросил он у нее на ухо. — Ты, я и море. Я даже гарантирую, что не выброшу тебя за борт. Энеш замерла. Саул, расценивший ее молчание, как согласие, продолжил: — Ты будешь вести трансляции из его дома? Энеш дернула головой, высвобождая волосы. — Разумеется, — бросила она сквозь сцепленные зубы. — Зачем я туда иду? Саул усмехнулся. — А к Куравчику? — И к этому слизняку тоже, так и быть. У него самая лучшая водка. Ты не в курсе? — Совершенно, — поморщился Саул. — Ради всего святого, оставайся трезвой и не лезь скандалить с его бабой. — Бабой? — оскалилась Энеш. — Как много ты не знаешь о Куравчике. Саул скептически усмехнулся, ухватил ее за руку и потащил к двери. — Ты, придурок! — завопила она. — Тварь, синяки ведь останутся! Он вышвырнул ее к лифту и захлопнул дверь. Энеш бросилась к ней, ударила кулаком по панели, взвыла от боли, пнула дверь ногами и опустилась на пол. Через минуту на пол упали ее смокинг, парик и очки. Саул сказал, выглядывая из двери: — Машина будет ждать тебя еще три минуты, потом уедет. Пошевелись. Энеш зашипела — но дверь уже закрылась. Она полулежала на заднем сиденье, закинув ноги на спинку кресла впереди, крутила очками, смотрела в окно. Поза была неудобной, приходилось висеть на крае сиденья, держать ноги напряженными, но если в салоне велись съемки — какая-нибудь камера безопасности, изображение с которой вполне могло транслироваться на личный планшет Саула, то картинка могла получиться что надо. Саул Нортштедт хотел, чтобы она больше внимания уделяла Ольшевскому — ему-то зачем, неужели они решили поиграть в социализм? И при этом Куравчик. Отправлять ее к Куравчику в гости — смахивало на особо изощренную диверсию. Зачем это было нужно Саулу? Энеш ударила ногой спинку, обмякла, спустила ноги на пол. Зачем Саулу была нужна она? И стоило ли верить в его обещания? У нее хватило сил, чтобы добраться до спальни. В ней Энеш бросила очки на пол, пнула их и пошла к кровати. Повернулась к ней спиной, упала, раскинув руки. На запястье вибрировал комм: очередное сообщение от одного из бесчисленных знакомых. — Эй, — тихо окликнула она домашний ИИ. — Энеш, дорогая, что мне сделать для тебя? — промурлыкал низкий, паточно-сладкий, убаюкивающий мужской голос. Почти как у Саула, не считая куда более чувственных интонаций и механической равномерности ритма. — Зашторить окна, вывести на экран сводку рейтингов, послать сообщения придуркам в редакцию, что старушка Энеш собирается отдыхать до полудня, а затем примется за мемуары. И проверь сеть. Что там насчет плана поездок Саула, и у Кристиана. — Хорошо, дорогая. Выпьешь чая? — Опять будешь пичкать меня этими дурацкими гербариями? — Травяные сборы, золотко, дары природы, рекомендованы лучшими эрготерапевтами. — Что делает Саул? — угрюмо спросила Энеш. — Он направляется в аэропорт. Жаль, что он отказывается пользоваться социальными сетями. — Да пользуется он ими! — вскинулась Энеш — снова обмякла, сбросила босоножки, уперлась в кровать пятками и головой, чтобы выбраться из брюк. — Освещение на десять процентов! — выкрикнула она и зашипела: — Ненавижу, ублюдочная туша, ненавижу! Она содрогнулась, дотянулась до скамейки в подножье кровати, на которой лежали ее домашние брюки, в мгновение ока натянула их и зарылась лицом в подушки. — Все у него есть, и аккаунты во всех сетях, и камеры по всему городу, и наблюдатели в каждой квартире. Ты-то ему ничего не сливаешь, ты, ублюдочная машина? — Дорогая, сейчас будет готов твой чай. И не забудь принять лекарства. Мне связаться с медработниками? — Нахрен, — буркнула она, вставая. — Сама смогу. — И, словно споря с собой, выкрикнула: — Я в порядке! Она подошла к экрану на стене, прислонилась к стене рядом с ним, неожиданно ударила по экрану кулаком и стукнулась головой о стену. «Не дождешься», — повторяла она. Домашний ИИ не отвечал на ее выкрики — был запрограммирован самой же Энеш. Через сорок минут, после душа и двух чашек кофе Энеш лежала на кровати, облаченная в огромный пушистый халат и пижамные брюки. Шторы были сдвинуты к стене, за окном рассветало, и комната, отделанная в темно-синих и черных тонах, была наполнена исчерна-розоватыми и фиолетовыми полутонами. Халат на Энеш был черным, брюки — темно-синими, она, мулатка, почти растворялась на темном постельном белье, только зло посверкивали глаза. — Куда он отправился? — мрачно спросила она, вертя в руке очки. Комм лежал недалеко, на нем было что-то около полутора сотен непрочитанных сообщений. Возможно, среди них были важные. Возможно, ни одного. Энеш моргнула, сопротивляясь сну. ИИ сладким, бархатным баритоном сообщал ей: летит в Мюнхен, тамошнее правление ни слухом ни духом об этом не знает, никаких официальных совещаний не намечалось. Другие компании, которые с «Норштедт холдинг» враждуют практически все время между видеоконференциями, на которых клянутся в безграничной любви к надежному и динамичному партнеру, тоже не объявляли ни о чем таком. — А Баумгертнер? Он сейчас где? — хмуро спросила Энеш. ИИ послушно изучил сеть, сообщил: должен прибыть на интервью в утреннем ток-шоу на 74 канале. — Подумать только, этот сноб снизошел до утренней передачки. И почему он так брезгал общаться со мной, тварь продажная. А что делает тот, на кого готов сделать ставки непосредственно Саул Норштедт? — Дорогая, — вкрадчиво произнес ИИ, — ты хочешь узнать что-то о благословенном Сауле? Или о его брате? — Идиот, — тихо процедила Энеш. — Ни о ком из них. О Куравчике. — Я запомнил этот логический шаг, дорогая, спасибо, — отозвался ИИ. — Матиас Куравчик… — на экране появились изображения последних ток-шоу с его участием, заседаний сенатской комиссии, его выступления. — Что из этого привлекает тебя? — Он случайно не в Мюнхене? — Я восхищаюсь твоей эрудицией, дорогая, — промурлыкал ИИ. — Его действительно ожидают в Мюнхене на съезде молодых партийных деятелей. — Эрудиция, — хмыкнула Энеш. — Дурак. Безмозглая тварь. — Этот логический шаг относится к Матиасу Куравчику? — уточнил ИИ. — Заткнись, — мрачно велела Энеш. — Мюнхен, значит. Ну-ка включи программульку, на которой тот старый хрен трясет своими седыми мудями. ИИ поперхнулся — и Энеш радостно захохотала. Она била по кровати пятками и кулаками и повторяла последнюю фразу. Искусственный интеллект, пусть и умный и сопровождавший ее добрых четыре года, не был смекалист настолько, чтобы соотнести эту характеристику с Илиасом Баумгертнером, согласно прогнозам политологов, одним из потенциальных кандидатов от федералистов. Она смилостивилась, сообщила ИИ, кого именно имела в виду, потребовала, чтобы он избавил ее от обременительной обязанности наслаждаться проходными сюжетами, а включил только блок с Баумгертнером. — И сделай это в том вертепе, — буркнула она, сползая с кровати. У нее была другая спальня, отделанная, как многие ожидали от Энеш Адами, в бордельно-красных тонах, украшенная золотой парчой и кучей лепнины с розовыми цветами и херувимами. Леопардовая обивка наличествовала, куда же без нее. Энеш плюхнулась на софу, забросила ноги на подлокотник, щелкнула по дужке очков и полюбовалась пальцами на ногах. — Дорогие котятки и щенятки, спите ли вы или уже нет, собираетесь ли вы по вашим важным делишкам, — заворковала она, следя за экраном, на котором двое ведущих подводили программу к тому, чтобы пригласить в студию Баумгертнера, — подумать только, в то время как все уже не спят, я еще не сплю, дорогие мои, кстати, обратите внимание на мои ноготки, дорогие! Феноменальная работа, настоящее высококаратное золото, если хотите, можете кликнуть по маленькому экранчику и постучаться к тем замечательным ребяткам, которые сделали из моих ножек такую прелесть… ага! Кроме меня, еще не спят и старые и мудрые политики… интересно, кстати, а месье Ольшевский сейчас собирается к кому в гости? Наверняка собирается потягаться со своим старым друговрагом и отправится, ну-у-у, предположим, на четырнадцатый, а? Ариана, дорогая, не подскажешь ли, права я или нет? Ким, золотко мое, ты там как, уже сбежал от какой-нибудь старой и безумно богатой перечницы, прямо из спальни? Ну-ка, набросай голосовалочку, вот умница. М-м, и кто хочет поспорить со мной, делал ли восхитительно зрелый, просто как пень на болоте, выдержанный громовержец Илиас подтяжечку на своих благородных скулах? Я предлагаю следующие пункты, дорогие мои: да, и в течение последних трех недель… хотя нет, Ким, сокровище мое, поправь-ка на четыре, да-да, это кажется мне более правдоподобным. Кста-а-ти, Алонсо, дитя мое, ну-ка поинтересуйся у тех кикимор из института пластической хирургии, не согласятся ли они принять меня по доброте душевной… ха-ха, хотя пластическая хирургия и душевная доброта соотносится так же гармонично, как Энеш Адами и обручальное кольцо… — Она потянулась за коммом, чтобы проверить сообщения, пролистала их, сама молола привычную чушь: Илиас золотце, но как бы у него кожа не лопнула от всех тех процедур, которые он пытается скрыть от зоркого ока общественности, Владислав Ольшевский пытается изображать благородного и умудренного жизнью старца, но у него нос свисает таким знатным баклажаном, что за ним никак не разглядеть умудренности и тем более благородства. «Не переигрывай», — было сообщение от Саула. — Кукловод хренов, — буркнула она и продолжила: какое легкомыслие со стороны ярого федерала отдавать себя в руки девчонке из самых низов; не флиртует ли старый хрен Илиас с аппетитной крошкой ведущей. «Поинтересуйся, где и с кем он будет проводить отпуск», — пришло от Саула. «Не с тобой ли в Мюнхене?» — огрызнулась Энеш. «Прекращай играть в шпиона, становись хорошим мальчиком», — ответил он. Когда ведущие напомнили, что в студию можно позвонить и задать вопрос гостю, Энеш тотчас велела ИИ связаться с редакторами программы и попросить о паре минут эфирного времени. — Ага, с нами на связи скандальная Энеш Адами, — криво улыбнувшись и посмотрев на студийные мониторы, сказал ведущий. — Здравствуй, Сергей, милый, я тоже счастлива тебя видеть, — Энеш сдернула очки и направила их на себя. На экране появилось ее изображение. Энеш вытянула лицо и подвигала челюстью, передразнивая ведущего. — Но мы живем в век развитой онлайн-демократии, даже выборы и те совершаются путем простого нажатия кнопки. Кста-а-ати, — протянула она. — А не себе ли приписывает дражайший Илиас заслуги по введению этой услуги? Ах, ха-ха, мои редакторы недовольны, Барон, милый, ну-ка направь на меня камеру. ИИ сфокусировал на ней камеру поверх экрана, Энеш нацепила очки себе на нос. — Я и сто сорок семь миллионов моих обожаемых зрителей рады приветствовать вас. Вот такой у меня рейтинг, особенно после вечеринки у восхитительной Этилии Чоллос, — похвасталась она и подмигнула ведущему. — А вашего заслуженного гостя там не было видно. Почему? Хотя это неважно, Этилия — ее приемы — у нее своеобразная манера отбирать гостей, не всегда поддающаяся повседневной логике. Не переживайте, Илиас, милый, может, в другой раз. А сейчас… — громче и быстрей продолжила она, заметив, что ведущие твердо намерены перебить ее, — я всего лишь поинтересуюсь, как наш уважаемый государственный муж намерен отдыхать от государственных дел. Ах, упс, снова повторения, Алонсо, золотко, прости меня, бесталанную. Я к чему, дорогая Тамара, в прошлый цикл прямо сразу после выборов наш обожаемый Илиас, шалунишка, — она погрозила пальцем и широко улыбнулась, — отправился в отпуск на тот крохотный островок на юге Испании, и что случилось сразу же после его благословенного отпуска? В Испании произошли досрочные выборы, военные там по улицам маршировали, комендантские часы вводились, ах, романтика! Два года назад, если мне не изменяет память, наш проказник Илиас решил отдохнуть в знойной Австралии. И что мы имеем потом? Так премьер-министр вынужден уйти в отставку, потому что не от тех ребят подарки принимал. Частные джеты, все тела, отдых в невероятных виллах и даже на частных островах. Ну как это обычно у вас, честных тружеников от политики, бывает. И мне просто страшно, куда наш мужественный Илиас направит свои стопы в следующий раз. Она экзальтированно закусила костяшки пальцев под смешки ведущих: Тамара пыталась придать вопросу менее драматичную форму, ее соведущий делал глоток из кружки с ярким логотипом и глядел при этом в сторону от камер, понимающе ухмыляясь. Энеш тайком проверила комм. Ким прислал ей ряд смайликов. Саул — ничего. — Дорогой Энеш, — начал было Баумгертнер, натянуто улыбаясь, но Энеш перебила его. Она это сделала эффектно, как старалась делать все, когда на нее хоть кто-то смотрел, пусть даже ее отражение в зеркале: — Не сметь! — завизжала она, взметнувшись в воздух. — Не сметь! Не сметь сомневаться в документах нашей драгоценной и свободолюбивой страны! Не сметь сомневаться в женском, стоящем в моем паспорте в графе «пол»! Она вытянулась во весь рост рядом с софой, простерла руку, другую приложила ко лбу. Врезка на экране с ее изображением показывала вполне изящную позу, не лишенную изысканности. До аристократизма было далеко, оно и понятно: Энеш Адами не из богачей была, родители ее даже и не к среднему классу относились, так, отребье. Это устраивало ее в определенной степени, особенно в ситуациях вроде сегоднящней: можно позволить себе топать ногами, обвинять того же Баумгертнера во всех грехах, а самое главное — остромодных, из которых мизогиния, трансо– и гомофобия были самыми приличными, а ярлыки к остальным фобия Баумгертнера непременно подберут дорогие помощники Энеш, дайте срок. Тамара и Сергей, нервно переглядываясь, пытались успокоить Энеш, она, надувшись, бодро переругивалась с ними, попутно обсуждая разные тонкости ухода за телом после пластической хирургии; Баумгертнер оскорбленно молчал. — Илиас, милый, — внезапно встрепенулась видимо успокоившаяся Энеш, — так вы не ответили на мой вопрос, милый, пушистый, роскошношевелюристый вы мой зрелый мужчина. У Баумгертнера были залысины на висках — вполне интеллектуальные, как отмечали доброжелательно настроенные дамы. Он носил их с достоинством, к которому пришел не сразу, а после нескольких лет, наполненных попытками избавиться от них. И чтобы Энеш забыла эти его уловки, да еще после издевки Баумгертнера? Она благоговейно взирала на экран, сцепив пальцы перед грудью. — Я слышала от почтенных дам, с которыми вы так любите шушукаться за кофе… нет-нет, не пытайтесь убедить зрителей, я видела, ви-де-ЛА, мой милый трансофобный друг, так вот, я слышала от них, что вы собираетесь навестить некие супер-пупер-мега-элитные курорты, которые не каждому топ-менеджеру по карману, ей-ей. Сергей, вы ведь хотите попасть туда, где отдыхают вдали от суеты сует Чоллосы, и Рамштейны, и Солейки, и даже, о ужас, далёкие дядья нашего милого и благодушного и совершенно неалчного Илиаса? — Энеш, мы благодарим вас за звонок… — вмешался Сергей, получив от режиссера приказ заканчивать с балаганом, Тамара вторила ему, делала подводку к рекламному блоку, вводила новый сюжет, Баумгертнер же, нависнув над столом, обличал легкомысленно-ГО, неосведомленно-ГО, умственно остало-ГО Энеш. Энеш была довольна. Да пусть даже был, ему ли не привыкать — двадцать с лишком лет считал-СЯ, не счита-ЛАСЬ, до сих пор развлекал себя мужской одеждой в перерывах между новыми сиськами, агрессия Баумгертнера не задевала его, по крайней мере, царапала куда меньше, чем тот хотел. А если он будет настаивать на том, чтобы оскорблять Энеш, так напомнить ему о двухстах двадцати миллионах свидетелей прямого эфира их перебранки, и что потом эту запись посмотрит раза в два больше народа, и вся недолга. Это заткнет даже его, самоуверенного, глухого к чужим доводам самопровозглашенного неоконсерватора. Баумгертнер сдался — «слился» — торжествовала Энеш, радостно глядя в камеру, которая транслировалв изображение его ссутулившейся спины; затем ей взбрело в голову сварить кофе, да не просто так, а как в старину, «когда не то что автоповаров, кофе-автоматов в природе не было», — бойко сообщала она зрителям, хлопая ослепительно блестевшими шкафчиками, доставая вызывающе-красную посуду. Этот угол квартиры она ненавидела не меньше, чем официальную гостиную, но что делать, приходится отрабатывать доверие продюсеров. Кофе получился безобразно крепким, от Кристиана пришло сообщение с кучей вопросительных знаков, язвительным: «самоутвердилась?» — и предложением поужинать вместе. Ким под смешки коллег лицемерно негодовал в студии, что она облила помоями уважаемого политика и как ей не стыдно, а сам счастливо скалился. Энеш транслировала их перебранку онлайн, попутно проверяла информацию, которую ей подбирал ИИ: Куравчика подловили в аэропорту, удивились, бросились разнюхивать, каким рейсом он прилетел и в какой гостинице остановился — и зачем он приехал в такую рань в такую даль. — Они хотели сделать разоблачение века из его визита! — развеселилась Энеш. — Молодые политики такие шалунишки, они так жаждут играть во взрослые игры, интриги, скандалы, расследования… Эй ты, дурак кремниевый, ну-ка выдай-ка мне, кого еще журналюги выхватили в толпе прибывших? Есть там его верный пудель, этот его протеже с огромной челюстью, или они целомудренно летают разными рейсами? — Все, мои дорогие детишечки, пуделечки и корниш-рексики, мои умнички, — бабушка Энеш честно заработала здоровый дневной сон, — усевшись на стол, положив ногу на ногу, сдвинув очки на край носа, ворковала Энеш. — Мы совершили многое, и нам предстоит еще больше, сегодня вечером мы отправляемся в замечательный ночной клуб далеко-далеко на севере, потом летим в страстные объятья государственного деда по имени Илиас — бойся, бойся и трепещи, старый проказник — и… но я не знаю еще, что грядет. Оставайтесь со мной! Она улыбалась еще несколько секунд, затем сказала, заставляя себя звучать бодро: «Закончено?» Ким ответил одновременно с ИИ: закончено, трансляция прекращена. Энеш обмякла. На секунду, другую, третью. Затем встрепенулась и снова засияла улыбкой. — Ким, сокровище мое, я оставляю тебя наедине с теми хищниками из продюсерской секты, — промурлыкала она, — а мне, старой развалине, следует отдохнуть перед новыми завоеваниями. Прощай! Она послала воздушный поцелуй камерам, велела ИИ отключить тут все, чтобы поберечь электричество, стянула очки с носа и пошла в спальню. Плюхнувшись на кровать, распорядилась показать рейтинги. В первую очередь своего канала, и Энеш даже потерла руки: ну не отлично ли, неужели Баумгертнера не жалуют до такой степени, что рады любому такому столкновению? «Это очень любопытно», — пробормотала Энеш и подложила под голову две подушки. Следующей была проверка рейтингов Баумгертнера. Она вяло порадовалась, что они опустились на семь-восемь, а где и двенадцать пунктов. «Ну, секси-секси он никогда не был, но старые кошелки наверняка считают его рассудительным, а для них это вроде как вместо харизмы. На что он надеется только», — буркнула Энеш и проверила сообщение на комме, удивилась: тот самый Илиас Баумгертнер жаждал общаться. — Рейтинги, говоришь, — ухмыльнулась Энеш. — Эй ты, чучело безмозглое, соедини-ка меня с этим старпером. — Энеш, сокровище мое, не увлекайся телефонными разговорами, тебе нужно отдохнуть, я слишком долго не получал никаких данных о твоих сонных ритмах, подозреваю, не потому, что ты их скрыла от меня, а потому, что не спала. Дорогая, тебе следует беречь себя. И не забудь о медикаментах, — ворковал ИИ. Она долго сидела и смотрела на экран. Делать еще и виртуальную персону похожей на Саула Нортштедта она не рискнула. Но он был темноволос, темноглаз, белокож. И он смотрел на нее с несвойственной прототипу заботой. Она громко вздохнула и запустила по экрану сначала коммом, потом сбросила с кровати очки, затем швырнула по экрану подушку, и еще одну. «Ублюдок! — орала она. — Дрянь, сволочь неземная!», — затем еще четверть часа лежала, переводя дыхание. — Твои лекарства, дорогая, — упрямо ворковал ИИ. Энеш повернулась набок, протянула руку к домашнему роботу, сняла таблетки, забросила их в рот, поморщилась и проглотила. — Седативы там были? — хмуро спросила она. — Разумеется. — Фармацевт хренов, — буркнула Энеш и устроилась поудобней. — Ну теперь-то ты соединишь меня с тем старым хреном? — Прелестник Кристиан прислал тебе еще одно сообщение, — мягко сообщила ИИ. — Ну или с молодым хреном. Неизвестно, что менее привлекательно. — Она смотрела на экран. После долгой, тяжелой паузы она попросила, словно пыталась избавиться от навязчивых мыслей, занимая себя другими: — Покажи еще раз рейтинги. Хоть какая-нибудь сволочь уже выблевала свое мнение в мой адрес, или они все онемели? — Есть три темы. На форуме двенадцатого канала обсуждают твои замечания о коррумпированности политиков, на четырнадцатом возмущаются твоим хамским поведением, цитирую: «отвратительный, вульгарный, карикатурный мужик, который не способен быть ни мужиком, ни бабой». На двадцать втором обсуждают твой парик со вчерашней вечеринки. Энеш с трудом держала глаза открытыми. У нее хватило сил пробормотать: «мудачьё они все», — и она спала. ИИ мягко сказал: «Спокойной ночи, дорогая Энеш», — зашторил окно и отключил экран. За полторы тысячи километров от нее Саул Нортштедт готовился к схватке. К бою, одному из бесконечной череды в войне, в которой не было ни начала с концом, ни определенных сторон, ни внятных целей. Он мог по необходимости выступить плечо к плечу с человеком, которого за полтора месяца до этого не подпустил бы к своему дому и на десять километров. Он же мог атаковать соратника, с которым только что выступил против общего противника, и примерно такого же отношения он ждал от людей, с которыми вынужден был выступать. Будь его воля, Саул ограничился бы одним-единственным союзником — собой. К сожалению, рассчитывать на это особо не приходилось. Пока, впрочем, он был вполне доволен складывавшимся положением. Очередные выборы были чем-то вроде мора в средние века. Гуманисты среди историков вопили в ужасе, моралисты находили самые разные толкования — в зависимости от собственных представлений о справедливости, детерминизме в развитии человеческого общества, и прочей несуразицы, которая сопровождает любые явления, с трудом поддающиеся если не пониманию, так разъяснениям. На деле же было просто: выборы оставались неизбежным злом, но, как охотно признавали многие историки, социологи и кто там еще, они были не так плохи, особенно если отойти чуть подальше и прищуриться. Они были исключительно затратны — но, при этом, их вполне возможно было укротить. Саул возлагал огромные надежды на Кристиана; он признавал при этом, что станет ли тот вторым человеком при будущем президенте, неизвестно совершенно. До этого еще дожить нужно, и дело даже не в том, выберут ли Куравчика — в этом как раз можно было не сомневаться. Немного ловкости, самая малость предприимчивости, граничащей с безрассудством, еще чуть-чуть изворотливости, и победа в кармане. Собственно, Матиас Куравчик был кандидатурой, с которой заочно почти все были согласны: не молод, но и не дряхлый старик, красноречив, но не болтлив, подарки принимать любил, но умудрялся не превращать это в патологическую привычку и благодарен за них был вполне в рамках благоразумия. Умел подбирать команду; помнил, кому и чем обязан, и сам умел обязывать. Очень находчиво подталкивал окружающих к совершению шагов, в необходимости которых его убедили влиятельные люди. И так далее, и Саул был уверен, что сотрудничать с ним дальше после инаугурации будет приятно, пусть и не совсем легко. Дело оставалось за малым: навязать не Куравчику, а остальным премьер-министра, который устраивал Саула полностью и еще чуть-чуть. Подумать только: Баумгертнеры, чьего неблизкого родственника почти убедили не баллотироваться, — и согласятся с младшим Нортштедтом, намеренным стоять по правую руку от президента? Фишеры, связанные с теми же Баумгертнерами родственными узами, тоже едва ли примут это решение без боя. Вполне возможно, что Эрменгильда была права, заявив, что Саул с тревожным постоянством демонстрирует признаки старческого маразма. Иными словам, задача была крайне сложной, а человеку неподготовленному казалась невыполнимой. Саул был уверен, что Эрменгильда сделает все, что сможет, а затем примется за невозможное. Он и насчет Кристиана не сомневался: Нортштедт никогда добровольно не откажется от такой отменной должности; вполне можно рассчитывать на благоразумие и настойчивость младшенького, а ушлости ему не занимать. Оставались сильные мира сего, и договариваться с ними наверняка придется, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Саул развлекся, следя за страстями, бушевавшими на канале Энеш, поухмылялся, когда она не на шутку прицепилась к Илиасу Баумгертнеру. Старик был зол, это было очевидно; это играло Саулу на руку — можно было при встрече посочувствовать ему, убежденному консерватору, мол, в моде нынче совсем не то, что раньше, а тогда как раз в почете были истинные ценности, в их числе уважение к сединам, и так далее. Напомнить, что о нем говорят двести с лишком миллионов почитателей Энеш Адами, в числе которых были самые разные, в том числе и очень влиятельные люди. Сделать подарок, как бы невзначай и в виде этакого извинения: «Нортштедт холдинг» не то чтобы способствовал росту ее популярности, но владел солидным пакетом акций медиакомпании, заправлявшей каналом Энеш, а значит, принимал определенное участие в принятии рамочных решений этого канала, в который и медиа-конструкт «Энеш Адами» занимал почетное место. Еще несколько фраз, и Баумгертнер снова смотрит на Энеш в полном соответствии со своей самооценкой — с недосягаемой высоты, — снова полон снисходительности и благодушия, а попутно готов оказать пару-тройку услуг Саулу. Кое-какие указания были отданы, Саул уже прикинул, куда лучше всего заманить Баумгертнера, чтобы сочувствие прозвучало уместно, но решил заняться этим чуть позже, возможно, через вторые-третьи руки. Пока же его куда больше занимала необходимость встречаться с иными влиятельными людьми. Он ехал в машине из аэропорта, когда с ним связалась Эрменгильда. — Хорошо долетел? — спросила она. — Немного теплее интонации, дорогая, — добродушно попросил ее Саул. — А то у меня ухо отмерзнет от твоих речей. — Неужели, — саркастично усмехнулась Эрменгильда, но она звучала куда благожелательней. Саул легкомысленно удивился — с чего бы этот недовольный тон, что она себе там надумала за время его перелета и на каких основаниях, не сама ли как-то настояла, чтобы в рейсах его сопровождали только стюарды, словно это принудило бы его к целомудрию, если бы он находил секс на высоте в десять километров привлекательным. — А как спалось тебе? Хорошо ли, сладко ли? Спокойно? Кошмары не навещали? — Милый, ты последний человек, которому я признаюсь, если они меня навестят. — Гильда, дорогая! Что это значит? — лицемерно вознегодовал Саул. — Чтобы мгновение твоей якобы сострадательности, которое мне полагается принимать с бесконечной благодарностью, обернулось потом против меня многократно и в самые неприятные моменты? Саул, дорогой, ты уверен, что в моей хорошенькой головке до такой степени недостает мозгов? Саул не удержался — ухмыльнулся, вспоминая, как вернулся домой на каникулах, считая себя умудренным жизнью, прожженным циником. В восемнадцать лет не простительно ли. И на эти же каникулы из школы-интерната вернулась и Эрменгильда. Примерно тогда же, не сразу, правда — твердолоб был и остается, хвала Всевышнему — Саул распрощался с иллюзиями насчет хорошенькой глупышки Гильды. — Ну что ты, дорогая, напротив! Я не смею, я не имею права, я никогда не позволю себе унижать тебя. Что ждет тебя сегодня? Снова твои бабьи армии? — Почему нет. Бабьи армии очень эффективны. Иногда больше, чем ваши мужицкие клубы. Саул скептически поцокал языком. — Я уже подготовила благодарственную записку Этилии. Вечер удался, мы в восторге, с радостью увидим на нашем благотворительном балу, бла-бла. Я воспользуюсь твоим факсимиле? Она была уверена, что Саул не откажет; и он ощущал ее уверенность. Его подзуживало сказать: я поблагодарю Этилию сам, — просто чтобы развлечься, чтобы Эрменгильда оскорбилась и начала мстить. Это могло здорово отвлечь от склок «мужицких клубов». Саул позволил себе помолчать, отчего-то очень хорошо представляя, как Эрменгильда смотрит перед собой, как напрягаются мышцы на ее шее, замирает улыбка на лице, как ее пальцы сжимаются в кулак. Он сказал: — Конечно. Я благодарю Всевышнего, что ты взяла на себя все заботы по этой светской жизни. — Я счастлива быть верной помощницей тебе, — ровно ответила Эрменгильда. Саул задержал дыхание — ее слова сочились ядом, но нужно было знать ее, чтобы распознать это за безупречно вежливым тоном. — Я еще раз повторю свою просьбу держаться как можно дальше от нашего фестиваля на этих выходных. Почему бы тебе не отправиться к чертям в какую-нибудь Гвинею? Томушеки реконструировали своей курорт. — Дорогая! Я тоже хочу быть верным помощником и поддержкой тебе, — развеселился Саул. — С твоей поддержкой мне и врагов не надо, — поморщилась Эрменгильда и добавила сквозь зубы: — Милый. — Гильда, — с укоризной произнес он. — Саул, мы уже говорили на эту тему. Фестиваль организует фонд помощи женщинам-жертвам домашнего насилия. Вокруг тебя вьются самые разные слухи. Временами ты производишь такое впечатление, в конце концов, что любая из них, а то и все они могли бы пострадать от тебя. Это как волка в овчарню зазывать. Саул засмеялся. — Гильда, ты утрируешь. — Неужели, — протянула она. Он скривился. — Я вообще не понимаю, на кой-тебе возиться с этим сбродом. — Дорогой. — Голос Эрменгильды заледенел. — Это модно. Это отличная возможность продвигать наше имя. Это входит в общественный договор. И так далее. Аргументы известны тебе не хуже, чем мне. — Ладно, поправка. Почему ты не развлекаешь себя детскими фондами, — уточнил он. — Это куда привлекательней. Эстетичней, что ли. От этих слов скривилась Эрменгильда. — Избавь меня от удовольствия возиться со всякими выблядками. — Из твоей возни с детьми могли бы получиться отличные сюжеты, — продолжал Саул. — Ты с ребенком на руках, умилительно глядящая на него. Мадонна с младенецем. Мадонна, полная любви. — Избавь, — зашипела она. — Но разве это не полезно для пиара? — не унимался он. Эрменгильда едва ли не начала плеваться ядом от негодования. Он беззвучно посмеялся и миролюбиво произнес, стараясь звучать виновато: — не сердись, Гильда, не мог удержаться. Обожаю, когда ты злишься. — Сволочь, — сквозь зубы процедила она. — Составишь мне компанию на Мальте? На следующих выходных. — Я подумаю, — все еще раздраженно ответила Эрменгильда. Саул, краем глаза просматривавший сообщения на планшете, кивнул, словно она могла его видеть. — Надеюсь на твое благоразумие, — после паузы сказала она. — Не забудь сообщить, когда и где будут транслироваться сюжеты об этом твоем фонде, — не сразу откликнулся он. — Кристиан обещал присутствовать. — Шустрый малец, рьяно взялся за дело, — хмыкнул Саул. — Вы пригласили достаточно репортеров? — Разумеется, — недовольно протянула Эрменгильда, и легко можно было представить, как она закатила глаза. Она молчала, Саул не спешил продолжать разговор — и отключаться тоже не желал. Она, помедлив, спросила: — Свяжешься со мной вечером? — Не уверен, Гильда. Эти идиоты здесь все как один жаждут личной встречи со мной. Я уже в ужасе оттого, сколько сплетен мне предстоит выслушать. И эти дурацкие ужины с господами власть имущими. Я смотрел интервью с Евгенидесом и что-то пребываю в легком недоумении. Он, кажется, собирается брататься с Баумгертнерами, хотя еще две недели клялся и божился, что лучше Куравчика и обеспечивающего ему тылы Кристиана команды не найти. И я не могу решить, нужно ли его уговаривать, или проще запугать. М? Как думаешь, Гильда? Она торжествующе улыбнулась, хотя предпочла сделать эту улыбку предельно скупой. — Ты можешь уговорить его так, чтобы он почувствовал себя запуганным. А я могу поговорить кое с кем здесь поблизости. Вдруг повезет, и мы узнаем что-нибудь этакое. — Ты сокровище, Гильда, — прошептал Саул и погладил комм подушечкой большого пальца. — Я уже скучаю по тебе, — прошептала она в ответ. — Я свяжусь с тобой, сокровище мое, обязательно, — откликнулся он и отключился. Машина как раз подъехала к офисному зданию; Саул предусмотрительно воспользовался невзрачным седаном, чтобы его приезд не бросался в глаза; это сработало, на обычный автомобиль не обращали внимания. Машина направлялась к служебному подъезду; Саул смотрел на несколько групп репортеров у главного входа, откинулся назад, чтобы не попасть в поле зрение самых ушлых журналистов, дежуривших сбоку здания. Связавшись с начальником службы безопасности, он велел узнать, какая сволочь и что именно сболтнула им, и принять меры. Два вице-директора уже неслись к машине, чуть ли не отталкивая друг друга локтями. Саул кивнул им и пошел к лифту.