Почти не сумасшедший человек

Добрых четыре дня Ким разнюхивал, чью визитную карту ему передал Саул Нортштедт. Чувство, которое им двигало, имело что-то общее с осторожностью, но благоразумием не было ни в каком случае. Наверное, если бы человек этот занимал слишком высокое или слишком низкое положение, если бы он сидел в редакции светских новостей или просто курировал пару дюжин стримеров, если бы он работал на крайне левом или крайне правом канале, а еще хуже — канале, которым владели в той или иной форме Нортштедты, Ким выбросил бы карту и забыл о неожиданной щедрости. Вот только человек этот возглавлял отдел экономических новостей умеренно-либерального канала, более того: этот канал известен был парой судебных тяжб с Нортштедтами — и их инициировали Нортштедты, равно как и постоянной критикой автократических методов этого семейства, и никаких признаков не выявлялось, которые бы указывали, что этот человек мог бы как-то быть связан с Саулом Нортштедтом. Поэтому Ким решительно отправил ему свое резюме, через два дня встретился с ним лично, а через две недели сообщил Энеш, что увольняется и переходит работать на 48-й канал. Последнее было страшней всего. Собеседование с главным редактором отдела — ничего особенного, госэкзамен был куда более жутким испытанием, потому что его-то Киму нужно было сдавать самостоятельно, не рассчитывая ни на чью поддержку. Пусть колледж провинциальный, пусть все настроены на то, чтобы не портить статистику, а Ким ни с кем в латентно-враждебных отношениях не находился, все равно ведь непредсказуемое событие, не как в случае с главредом, к которому Ким шел, зная: никто не запрещает сказать «нет», если что-то не понравится, никто не запретил и торговаться за максимально выгодные условия; а помимо того, ему было что предложить за неплохую зарплату — молодость, азарт, амбиции, желание учиться, какой-никакой опыт, связи (спасибо Энеш). Беседа с Саулом Нортштедтом, к которой Ким возвращался поневоле тем чаще, чем больше времени проходило, и та не была чем-то невероятным. Странно, неожиданно, не совсем объяснимо и не то чтобы приятно, но Ким начал замечать за собой, что пытается оценить со стороны свою внешность, привлекательность, обаяние, приглядывается к другим не просто чтобы потренировать наблюдательность и в качестве упражнения на креативность, а чтобы отметить их реакцию на себя: обращают ли внимание, задерживают ли взгляд, расположены ли продолжить знакомство — что-то в духе животного магнетизма, не иначе. И около зеркала Ким проводил куда больше времени, вглядываясь в свое лицо, корча рожи, но и пытаясь улыбнуться одной из улыбок Энеш — их у нее был богатейший арсенал, и она постоянно находилась в поиске новых. Причем Ким пытался заимствовать не ухмылки типа «через сорок лет я буду молод и богат, а в какую дыру скатишься ты?» или «зачем тебе такая большая голова, если твой мозг поместится в одной ноздре?»; он старательно репетировал что-то вроде «you can leave your hat on». И постоянно, чуть ли не раз-два в минуту Ким проверял: не появились ли сообщения с какого-нибудь незнакомого, простого и поэтому значительно более красноречивого аккаунта — не просто же так эти встречи, испытующие взгляды, скупые усмешки — и неожиданный интерес к его судьбе. Главред уже неоднократно связался с Кимом, чтобы уточнить дюжину административных вопросов; Саул Нортштедт не объявлялся, и это было куда менее удивительно, чем если бы он свалился прямо на голову и потребовал расплаты за услугу; откладывать разговор с Энеш было более невозможно. Ким подготовился к худшему, и все равно он колоссально неодооценил ситуацию. Энеш разбила все бьющееся, что только попало под руку; она тянулась когтями к его глазам, и Ким с трудом уворачивался: маникюр Энеш был хищно-красным, ногти длинными и острыми, и попади она ими Киму в глаз, можно было запросто лишиться его. После бурных обвинений в неверности, предательстве и прочих прегрешениях Энеш перешла к водным видам спорта — разрыдалась. Это у нее получалось ловко, Ким пару раз был свидетелем, не виновником, и удивлялся, как просто у нее получалось, как живописно текли слезы, как не краснели глаза и не опухала кожа на лице. Как выяснилось, одно дело созерцать это и делать ставки, дожмет ли Энеш таким незамысловатым способом жертву, и самому оказаться ею. Пытаться успокоить ее — и Энеш рыдала с новой силой, громче, страстней, горьче. И все-таки даже у Энеш резерв был не безграничным. То ли она обессилела, то ли ей просто надоело работать на публику, состоявшую из одного-единственного зрителя, но она осела на диване, вытянула ноги и откинула голову на его спинку. Ким поколебался, стоит ли подойти поближе, возможно, сесть рядом, взять ее руки в свои и сказать что-нибудь примирительное, решил не подходить к ней слишком близко. Но он сказал: — Мы можем остаться приятелями. Энеш подняла голову, оскалилась вместо улыбки. — Ты вместе с совестью продал и здравый смысл? С чего ты взял, что я буду терпеть рядом с собой говнюка, работающего на конкурента? — поинтересовалась она. Ким скривился. — Какой конкурент, о чем ты. Я в политредакции работаю, — огрызнулся он. — Н-ну так и иди, работай в с вою редакцию. Учти, там ты едва ли сможешь продать кого-то. На сорок восьмом работает такая плесень, что за нее никто слова доброго не даст. Ким тяжело вздохнул и отвернулся. Энеш швырнула ему в спину подушку. — Прекращай, — отмахнулся Ким. Она швырнула еще одну и приторно-сладким девичьим голосом спросила: — И ты уверен, что сдался кому бы то ни было в той луже, когда больше не спишь со мной? Ким уселся в диван напротив и тоже вытянул ноги. — Мир не вертится вокруг тебя, — снисходительно ответил он. — Им не было дела, с кем я встречаюсь. Брось, Энеш, тебе ли не понимать, что на твоем канале я был и останусь никем, тебе надоест, ты решишь поиграть в куртизанку при каком-нибудь шейхе и вышвырнешь меня нахрен, и я потеряю работу вдобавок к упущенным возможностям. И… — он развел руками, — я всегда хотел быть политическим журналистом, как бы странно это ни звучало. Энеш с интересом смотрела на него — с вежливым, снисходительным, отстраненным, и ее взгляд вопил: не верю! — Милый мальчик, ты действительно считаешь, что тебе по вкусу придется та выгребная яма, в которую ты ныряешь? Ким вскинул голову и нахмурился. — Подбородок-то не задирай так сильно, у тебя не та челюсть, чтобы так ей похваляться. И кадык спили, такие уже лет сорок немодны. И прыщи на шее не дави, когда пытаешься сойти за взрослого, — флегматично говорила Энеш, неторопливо изучая его, словно подбирая еще детали, которые следовало подвергнуть пристрастной критике. — Твое право, конечно, шагать в самую гущу. Но не из того ты материала, чтобы вылезть, отряхнуться и дальше пойти. Нет, ты всплывешь, разумеется. Ты не потонешь. Но запах заполучишь неизбавимый. Неизбавляемый. — Энеш закатила глаза. — Ай, к черту. Пошел вон отсюда. Вещи забирать не смей. Ты наградил меня еще одной причиной не верить в человечество, и я имею полное право торжественно уничтожить твои портки. — Хотя бы не делай из этого перформанс для твоего влога, — процедил Ким, вставая. — Уберешься немедля — не сделаю. Посмеешь задержаться — начну прямо сейчас. Она потянулась за очками. Ким шумно выдохнул и пошел к двери. — Мы действительно могли бы остаться приятелями, — остановившись, сказал он. Энеш взвилась в воздух и заорала: — Вон отсюда! Убирайся, прочь отсюда, гнилая твоя душонка! Ему оставалось только хлопнуть дверью. Погромче, чтобы так просто его не забыли. Энеш пнула столик, стоявший перед диваном, схватила вазу и швырнула ее о стену. Затем застыла, ухватилась за комм и начала пролистывать список контактов. Она не только благодаря уникальности, неповторимости и гению общения стала популярным влогером, но и потому, что у нее было много знакомых в самых неожиданных местах. Или, если посмотреть на это с другой стороны, у нее появлялось все больше неплохих знакомых, потому что она была популярным влогером, и Энеш тщательно заботилась о том, чтобы их становилось все больше, и старые не исчезали и не забывали ее. Это касалось и сорок восьмого канала в том числе. Знакомых в политической редакции у Энеш не было — точней, она знала людей, при необходимости способных замолвить за нее словечко и даже обеспечить личную встречу; само же ее отношение к людям, стремившимся копаться в политических делах, колебалось от праздно-любопытного (когда до Энеш доходили слухи о существовании относительно честных журналистов, за три-четыре десятилетия не очень замаравших свою репутацию) до брезгливого в прочих случаях. Она охотно объясняла всем, кто желал слушать, почему считает политических журналистов лицемерными снобами, элитистами и самовлюбленными баранами. «Мы, светские сплетники, куда честней по отношению к своим сторонникам, коллегам и себе самим, — с благочестиво прикрытыми глазами и задранным подбородком сообщала она, — по сути, элита как раз мы: копаемся в куда более чистом и дорогом белье, и при этом не пытаемся придать этому занятию флер романтизма и прогрессизма». Еще и зарабатываем больше, непременно намекала она самыми разными способами — и была ведь права. Такое отношение не мешало Энеш восторгаться успехами журналистов из политических редакций самых разных каналов, разражаться обличительными постами в своем влоге, когда кто-то из влиятельных разворачивал боевые действия против каналов и отдельных их сотрудников; она охотно обсуждала отдельные статьи или их циклы со своими подписчиками — особенно когда речь шла о коррупции, этических преступлениях, а еще лучше — разводах и любовниках с любовницами. Это было значительно ближе подписчикам, это же развлекало Энеш куда больше, чем бесконечные обсуждения бюджетов, финансирования, сотрудничества и противостояния, тонкости партийных интриг и прочее, прочее. Она была категорически уверена, что, угадав, кто возглавит то или иное министерство, к примеру, его деятельность не улучшится и не ухудшится: человек, его олицетворяющий, вроде сменился, а аппарат остался и, соответственно, ничего не изменилось. Любви к Энеш среди политжурналистов такие высказывания не добавляли, а еще больше — тот прискорбный для многих и многих из той братии факт, что она походя сыпала именами не только политиков, но и тех, кто за ними стоял, знала их лично, была вхожа в дома некоторых из них и несравнимо больше зарабатывала. Там, где они писали книги, а затем мотались по всему континенту, продвигая их, рыскали в поисках дополнительных источников дохода, Энеш просто наведывалась в гости, делала себе какую-нибудь косметическую процедуру в рекламных целях и играючи зарабатывала за пару часов столько, сколько у них набегало за хороший месяц. Зато у Энеш были знакомые в светской редакции, например. Они были странными, с ее точки зрения, вели себя слишком благочестиво для светских сплетников, куда более уместно для Ватиканского радио, иными словами, изо всех сил старались не дать окружающим забыть, что работают на сорок восьмом — респектабельном, сдержанном в оценках, проводящем колоссальную подготовительную работу, ценящем качество канале с неопределенной политической ориентацией. Впрочем, ее знакомые кое-когда делились с ней информацией, она оказывала им ответные услуги, и можно было рассчитывать на нечто, похожее на благодарность. Энеш и воспользовалась давним контактом, пообещав расплатиться контрамарками на премьеру одного очень интересного спектакля, на котором непременно должны оказаться кое-какие типы из неосоциалистов. Знакомый удивился: — Ты знаешь что-то о спектакле, интересном для неосоциалистов? — Я даже больше скажу, не так давно я имела удовольствие посплетничать с очень забавной дамой из окружения самого Ольшевского. Она прелесть какая дурочка, он притворяется овечкой, а покровительствует он та-а-аким интересным баранам! Вот на кого бы ты поставил, кого неосоциалисты собираются пропихивать в кандидаты? Ее собеседник называл имя. Энеш звонко хохотала. — Милый, запомни, Ольшевский куда коварней, чем тот же Саул Нортштедт, а небогат потому, что хочет быть первым в своем серпентарии, а не одним из полутора дюжин толстосумов в давно устоявшемся кубле. Впрочем ладно, вернемся к весьма интересной для меня теме. Задашь парочку вопросов? — Если ты позволишь задать потом парочку вопросов тебе. — Милый, ты уверен, что тебе интересно узнать, где душка Илиас Баумгертнер покупает корректирующее белье? — Он носит корректирующее белье? Энеш снова смеялась: — Уже один вопрос, милый, это более чем достойный аванс. Иными словами, ты похлопочешь там. И да, он носит корректирующее белье. Сделанное по спецзаказу. Кстати, посравнивай еще его фотографии пятилетней давности и свежие. Заметишь разницу в чертах лица? А руку творца узнаешь? — А ты? — Ах, душа моя, я знаю наверняка, — отмахивалась Энеш, склоняла голову к плечу и неторопливо облизывала губы. Ее собеседник с пристрастным интересом следил за этим движением и снова смотрел ей в глаза. Она игриво шевелила бровями. Он ухмылялся и кивал. Ким было почти не удивлен, что его представления о работе на солидном, уважаемом, пусть и не самом популярном, канале расходились с мечтами. Он представлял себе огромное здание, тысячи людей, суету и толкучку, фонтаны идей и постоянные скандалы. Когда он сопровождал Энеш во время походов к продюсерам, спонсорам, главным редакторам вещательной компании, частично владевшей правами на видеоблог Энеш, все выглядело именно так. А еще сотрудники были одеты и вели себя таким образом, чтобы очаровать, привлечь и напугать, и по возможности одновременно. Он видел волосы, выкрашенные в самые разные, но обязательно неестественно яркие цвета, прически, пугающие своей изощренностью, невероятные татуировки и пирсинг, одежду, которой самое место на показах авангардной моды; в здании редакции сорок восьмого все было слишком монохромно. Стены — светлыми, коридоры — хорошо освещенными, фото-, голограммы, картины на стенах — сдержанными, люди — сосредоточенными и выглядевшими усредненно, что ли. Так, чтобы не привлекать внимание, непроизвольно подумал Ким. Идя на работу, он был готов к тому, что на него будут глазеть. Не только потому, что новые лица привлекают внимание, но и из-за его связи с Энеш. Она — или оно, как Энеш представляла себя в записях за последнюю неделю — в самых кошмарных снах ведущих каналов не могла быть отнесена к тому закрытому клубу, который именовался, чаще всего исключительно самими его членами, «первоклассным журнализмом». Оттуда не могло выйти ничего толкового, в первую очередь потому, что Энеш и ей подобные по складу характера своего, натуры были пригодны именно к тому, чтобы рыскать в поисках горяченького и солененького и преподносить это таким образом, чтобы как можно больше людей открыло от изумления рот и жадно поглотило эту новость, а с ней другие. Не то чтобы Ким был согласен: он видел, лично участвовал в подготовке новых постов Энеш, знал отлично, что это совсем непросто, что над любым постом работали не только она, редакторы, операторы, пиарщики, куча мала помощников, но и юристы, консультанты в самых разных областях; сам Ким немало времени провел, подбирая достойных экспертов и/или справочные материалы. Трудно было не понимать, что освоение новой темы, которой загоралась Энеш или на которой настаивали главные лица медиа-холдинга, было связано с самыми разными рисками: Энеш рисковала карьерой, репутацией, и хорошо, если дело ограничивалось только этим. Она была злоязычной теткой, обладала очень болезнетворным чувством юмора, помимо этого — не так чтобы сильно дружила со здравым смыслом, и при этом умудрялась не скатываться в область домыслов. Ким не мог не признаться себе самому, что прошел очень неплохую школу у нее. И — он хотел, стремился идти дальше, считая, что в других местах и под руководством, а, скорей, наставничеством других людей он достигнет значительно большего. Он верил в себя. Что не мешало ему ощущать неловкость: люди, давно работавшие на сорок восьмой, должны были пялиться на него, наверняка его первые дни на новом рабочем месте будут неловкими, неприятными. Ничего этого не было. Кому нужно было, знали, что Ким Чарский сотрудничал с Энеш Адами, участвовал в создании таких и таких постов, что у него есть диплом провинциального учебного заведения, но вполне солидный для начинающего журналиста послужной список; что еще в бытность свою студентом он сотрудничал с самыми разными информационными платформами, пусть на внештатной основе; ответственность за то, что его наняли, несет группа людей с надежной репутацией, а посему — нужно учиться сотрудничать. Тем более штат был небольшим, а работы хватало; для молодых людей куда престижней были другие отделы и другие каналы; сотрудники постарше ностальгично вспоминали, что еще два десятка лет назад заниматься политжурнализмом было модно, престижно, идеологически правильно, теперь же — что угодно другое и предпочтительно в профильных изданиях, ибо там и реклама надежней, и идеология понятней. И Ким, подозрительно хмурившийся, когда ему задавали вопросы о предыдущих местах работы, опыте, когда делали круглые глаза и тянули с неподражаемой двусмысленностью: «Энеш Адами? То самое светское пугало?», — постепенно успокоился и приготовился набивать синяки и шишки, получать тумаков и бегать, разнюхивать, исследовать, изучать, публиковаться, становиться известным и уважаемым. Ситуация в Сенате складывалась неоднозначная. С одной стороны, все практически сенаторы были уверены в том, что их будущее тем или иным способом обеспечено. За многими стояли определенные лица и компании, иные рассчитывали на общественные движения; если не в Сенате, так в фондах разной направленности можно было благополучно просуществовать до того прекрасного момента, когда подвернется какая-нибудь блестящая возможность. С другой, никто не сомневался: грядут перемены. Федералисты были у власти слишком долго. Раньше, когда им успешно противостояли либералы, обеим партиям было гарантировано относительно стабильное существование. Они устраивали сенатские бои в прямом эфире, энергично ругались на разного рода круглых столах и панельных дискуссиях, позволяли сторонникам из непосвященных, но и некоторым журналистам думать, что готовы сражаться с тем и тем до смертного конца; они давали интервью, в которых намекали на свою непримиримость, мешали с грязью оппонентов, пусть не в открытых выражениях, а когда заканчивался эфир, вполне могли пить в одном баре, бывать в гостях у одних и тех же людей и даже друг у друга, а решения самого разного толка принимать после консультаций друг с другом. Либералы отлично чувствовали себя, когда федералисты были в большинстве, и наоборот. Мелкие партии вроде социалистов, экологов или кого там еще они с удовольствием топили совместными усилиями и следили, чтобы — в качестве реверанса демократии — им, этим аутсайдерам тоже доставались места: для манипуляций с общественным мнением необходимо. Но места в министерстве тем же социалистам доставались убогие, и участие в принятии решений было им заказано. Социалисты вообще были у старых добрых партий чем-то вроде козла отпущения. Несколько раз они вполне решительно практически уничтожили партию чуть ли не в полном составе; их обвиняли в самых разных грехах, а особенно в политической некомпетентности и общественной нестабильности. В большинстве случаев, как только где-то случались какие-то беспорядки, в них обвиняли именно социалистов, чаще всего — в первые часы после происшествий и напрямую. Для того, чтобы им защищать себя, у социалистов часто оказывалось недостаточно средств и связей: одно дело обладать огромной поддержкой среди людей, относивших себя к социально обделенным, в связи с этим хвастаться значительными рейтингами и количеством сторонников, превосходившим совокупное у либералов и федералистов, и другое — иметь возможность нанять хороших адвокатов, менеджеров, пиарщиков. Даже во время «повальной демократизации» — это выражение очень любили федералисты и употребляли его исключительно с ругательной целью — шансы социалистов захватить лучшее время на информационных каналах, привлечь к себе внимание ведущих журналистов и так далее были не так велики. Тем не менее и вопреки навязываемым общественным настроениям, у социалистов, а затем, после почти полного их уничтожения и возрождения, неосоциалистов были свои легенды. Тот же Владислав Ольшевский. Он одно время возглавлял движение, был выдавлен на периферию, сохранил кружок верных почти до фанатизма сторонников, отвоевал себе право представлять свою партию у тех же федералистов, несколько сроков был депутатом в разных органах, активно занимался просвещением. Неосоциалистов он поддерживал, но так, чтобы никто не забывал: он, тот самый Ольшевский, знал прежнюю партию, и она была истинной, не то что эта. Этой, намекал Ольшевский соратникам, не хватает единства, цельности, строгой иерархии, идеологии, недостает программы; все, что делают неосоциалисты, хорошо, но бессистемно, и это оказывается основной причиной их неуспеха. Он критиковал неосоциалистов, но мягко — журил по-отечески, когда общался с однопартийцами, позволял себе легкие уколы в их сторону, участвуя в важных передачах, и как-то незаметно для всех упрочнил свою репутацию «настоящего социалиста». Он устраивал всех в Сенате, был уважаем в собственной партии и очень популярен не только среди привычного электората, но и у людей, голосовавших обычно за либералов. А еще у него были очень обширные связи. Он был не против приятельского ужина с той же Энеш Адами — тоже выходец из низов, тоже умна и обладает нешуточным талантом выживать, тоже куда больше образ, чем живой человек. И еще несколько людей немного неожиданно оказывались в числе его приятелей. Кристиан Нортштедт в их числе. Их знакомство было случайным, но неожиданно устойчивым. Обычно Кристиан просил о встрече, об услуге или чем-то таком; Ольшевский был рад обязать его, отлично зная при этом, что едва ли истребует долг, потому что появиться в местах, приемлемых для Кристиана Нортштедта, но не социалистов, значило бы выщербину на его репутации, а с ней пошатнувшуюся уверенность коллег по партии в неподкупности Ольшевского. С другой стороны, Кристиан тоже рисковал, оказываясь в шаговой близости от него: приятельство с неосоциалистами до добра не доводило. Они часто оказывались в одном помещении, в одной толпе, общались друг с другом, отзывались в рамках, установленных в их партиях, иногда они участвовали в совместных проектах: законодательных инициативах, самых разных комиссиях и комитетах, и не скрывали если не симпатии, так уважения друг к другу. Ольшевский позволял себе нечто вроде: «он, конечно, Нортштедт, но у него все-таки сохранились остатки человечности; Кристиан говорил: «он, конечно, из этих, любителей общественной справедливости, что бы это ни значило, но умнейший человек»; но все, к их счастью, были уверены, что дело ограничивается только этим. Когда Кристиану нужна была помощь Ольшевского, он обращался к Энеш — ее изобретательности хватало, как правило, чтобы свести их друг с другом вдали от посторонних глаз и свидетелей. И когда она спросила у Кристиана, не может ли он встретиться с Владиславом, он удивился, уточнил, подозрительно глядя на нее: Ольшевский? Хочет с ним встретиться? Энеш многозначительно улыбнулась. — Он предпочитает формулировать это именно так, мой милый Ри-ри. — А на самом деле? — прищурился Кристиан. Она пожала плечами. — Это слухи, — бросила она, рассеянно глядя по сторонам. — Кто-то, опосредованно связанный со старой гвардией, что-то такое сказал, кто-то, проходя мимо, слышал. Еще если правильно запрограммировать искин, можно немало интересного узнать. Например, кто из президиума их клоаки с кем предпочитает дружить, какие они там речи произносят и прочее. Кристиан не смог удержаться: шумно вздохнул и закатил глаза. Разумеется, и многое другое, вплоть до изучения черновиков, оговорок и даже мест, где закупали воду и продукты для собраний — тоже о многом говорило. И это все — помимо банальных и очевидных способов вроде шпионажа посредством людей устройств. Энеш раздраженно застонала. — Милый, в нашей профессии мы тоже вынуждены быть изобретательными, уж поверь мне. Я знаю даже, к какому врачу бежит та телка с шестого канала, когда у нее случается метеоризм, и кто у того придурка с плешью с пятнадцатого канала постоянная проститутка. Как видишь, мы, простые жрецы низменных человеческих страстей, тоже проворны и изобретательны. Но, в отличие от тебя, я не делаю из этого эзотерического учения. Будь человечней, и твои рейтинги сразу повысятся. Пришла очередь Кристиана раздраженно скрежетать зубами. — Дорогая, ты восхитительна. Но своим имиджмейкерам я доверяю больше. Энеш скептически подняла брови и не потрудилась ответить. — Так что ты говорила о возможной встрече? — помолчав, спросил Кристиан. Она пожала плечами. — Это, разумеется, всего лишь просьба, и он поймет, если окажется, что ты так занят, ну так занят, готовясь сражаться за того вислогубого. Как его… ах, Ри-ри, милый, напомни, Каплунчик, Плевальщик, Киряльщик, ну ка-а-к… — и Энеш самодовольно улыбалась, глядя на него. — О Всевышний, я считал это создание, стоящее передо мной, взрослым, — вздохнул Кристиан. — Иными словами, ты согласен, — оживилась Энеш. Она подалась к нему. — Кристиан, милый, с твоей стороны так мужественно открыто и в лицо говорить все, что ты думаешь о том губошлепе. Кстати, а кто платил за пластику его жены? Не поверю ведь, что эта старая кошелка из своего кармана за скульптурирование своей физиономии платила, ну же! Насчет Куравчика я не сомневаюсь, что «НХ» уже вложил в него немало и останавливаться не собирается, но Куравчиха? Кристиан, я обязана знать! И я могу сделать это тихо и только для себя или громко и со скандалами, и это узнает все общество, ну же, признавайся! Кристиан не удержался и захохотал. — Сокровище мое, я не знаю, и это правда. Более того, я допускаю, что в моем присутствии это могли обсуждать, но уж прости, я не обращаю внимания на это, совершенно не желаю ничего знать о физиологических подробностях этого пня. — Милый, ты собираешься войти с ним в новую жизнь, рука об руку, плечо к плечу, ты собираешься поддерживать его начинания, представлять его там, где Кури-кури не сможет появиться, и вообще быть в одной с ним команде вторым после него лицом, и ты так пренебрежительно отзываешься об этом будущем великом государственном муже? — Энеш вздернула брови и надула губы. Глаза ее радостно блестели; она то всматривалась в лицо Кристиана, то оглядывала зал, словно чтобы проверить, смотрят ли на них и с какими мыслями. — Энеш, дорогая, я позволю себе не комментировать ни твои слова, ни мои мысли. Я собираюсь продолжать заниматься политикой, а будет ли это при нем, при Ироде из Иудеи, при императоре Межгалактической империи, мне наплевать. Так что там о другой теме, которая побудила тебя вцепиться в меня зубами? Энеш прищурилась: — Слышу ли я «да» в твоем вопросе? — Ты ждала чего-то другого? — Твое нежелание связываться с людьми, относящимися к условно-враждебной стороне, в такой пикантный момент поняли бы, — ответила Энеш. — Дальше будет хуже, это с либералами вы договариваетесь всегда к обоюдной выгоде. От этих горластых такого не дождешься, они о таком мечтают, что здравым, устойчивым старым и плесневелым социальным институтам вроде вашего кажется вульгарным и неосуществимым. Кристиан помолчал. — Отчего мне кажется, — задумчиво сказал он, — что ты знаешь куда больше, чем я? — Имеющий уши да услышит, Ри-ри. — Энеш кокетливо щелкнула его по плечу. — Я же еще раз говорю. Что ты, что твоя братия считаете себя небожителями. А на небе вершится не так уж много дел, все происходит на земле, в той самой грязи, которой вы брезгуете, а я на ней денежку зарабатываю. Она многозначительно замолчала и сдержанно улыбнулась. — Милая, — с придыханием произнес Кристиан, — я жажду знать, что знаешь ты. Энеш закатила глаза и взмахнула рукой, подзывая официанта. Кристиан понимающе улыбнулся. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я постараюсь исполнить это. Энеш медленно, томно поднесла бокал ко рту, неторопливо прикоснулась губами к его кромке, следя за Кристианом. Он внимательно смотрел на них, дышал ровно, но больше по привычке; глаза его заблестели, к удовольствию Энеш. — Ты уверен, что исполнишь это, чтобы расплатиться со мной, а не по доброй воле, милый? — проворковала она поверх бокала. — Как насчет и для того, чтобы расплатиться с тобой? — ухмыльнулся Кристиан. — Ах, каков развратник, — блаженно выдохнула Энеш, поднимая лицо к потолку и прикрывая глаза. Затем она посмотрела на Кристиана сверху вниз и произнесла деловым тоном: — Сначала ко мне, потом куда там нужно? Или сначала к этому старому хрену, а потом ко мне? — Дорогая, я предоставляю право решать тебе. Тем более я абсолютно уверен, что ты сделаешь это в наших лучших интересах, — широко улыбнувшись, как если бы пытался очаровать крупную аудиторию крупных спонсоров, ответил на это Кристиан. Энеш достала комм. После нескольких сообщений сказала: — В таком случае сейчас заглянем в укромное место, немного посплетничаем, немного поедим и со свежими силами поедем ко мне. Кристиан набрал было воздуха в легкие, чтобы удивиться: Энеш собирается присутствовать при его разговоре с Ольшевским? Но она смотрела на него тяжелым взглядом, что стало ясно: спорить бесполезно, или будет, как она хочет, или встреча не состоится. Через полтора часа Кристиан сидел в кресле, Энеш устроилась на диване, вытянув ноги; Ольшевский ходил по комнате. Он, к удивлению Кристиана, многословно и вполне искренне подтвердил: он рад, что тот нашел время, даже благодарен. Он предложил для начала перекусить немного: он любил и умел готовить, предпочитал историческую кухню, даже публиковал статьи на кулинарном сайте. Кристиан был щедр на комплименты, Энеш лениво ковырялась в своем блюде, предпочитая вино, и оправдывала это необходимостью жесткой диеты. И затем, когда пришло время кофе, Ольшевский, в своих лучших привычках, начал бесконечное вступление, которое вроде было уместным, кажется, полным глубоких мыслей и смысла, но как именно соотносилось с ситуацией, не получалось определить. Кристиан позевывал, Энеш изучала носки туфель. — Я не скажу, что меня обнадеживает ситуация в нашей партии, — говорил Ольшевский. — Кристиан, вы отлично знаете, что в свое время я отдал немало сил и приложил много усилий, чтобы идеология партии приняла завершенный вид. Мое глубокое убеждение, мой друг, что невозможно вступать в результативную борьбу за место во власти, не имея явной и отчетливой политической программы. Мы обладаем поддержкой значительных слоев населения, мы можем, мы имеем право и должны сражаться за них, коллега, и я подчеркиваю, что это наше право, но и наша обязанность. В амбициозности моей партии нет ничего зазорного, более того, я рад, я удовлетворен и горд, что мои молодые сопартийцы готовы посвятить свою жизнь этому делу. Но. Он остановился. Энеш, до этого раскачивавшая носком в такт словам Ольшевского, замерла и с интересом посмотрела на него. Ее реакция развлекла Кристиана; он насторожился. — Мы занимаемся политикой. Вы, мой юный друг, и я. И даже наша драгоценная гостья, которой мы обязаны этой приятной встречей, — он подошел к Энеш, и она засияла улыбкой и протянула руку, которую Ольшевский поцеловал и долго не отпускал, глядя поверх ее Энеш в лицо с двусмысленной и — чувственной, что ли, к своей растерянности отметил Кристиан — улыбкой. — Даже Энеш занимается политикой, пусть упрямо отказывается от того, чтобы признать это. — Ах, восхитительный Владислав, где вы и где я! — воскликнула Энеш. — Это всего лишь праздное развлечение для меня, всего лишь тщеславие — оказаться полезной такому выдающемуся человеку… — Сокровище мое, боюсь показаться старым льстецом, но вы уже прочно обосновались в истории. Ваши достижения в массовой культуре огромны и неоспоримы, Энеш, золото мое. Я счастлив, что вы удостаиваете меня своим вниманием и дарите время. Кристиан благоговейно смотрел на Ольшевского, все еще стоявшего склоненным над рукой Энеш. Такой неприкрытой лести он в своей жизни, пожалуй, еще не слыхал. А Энеш знай себе лучилась от счастья — она отвечала Ольшевскому похожими по слащавости комплиментами, и Кристиан с трудом удерживал желание вцепиться себе в волосы. Хвала небесам за его выдержку — Ольшевский неожиданно повернулся к нему и застал исключительно слегка заинтересованное выражение на лице Кристиана. Энеш злорадно и беззвучно смеялась за спиной Ольшевского. — Не могу удержаться, влюблен как подросток, теряю разум, находясь рядом с блистательной Энеш Адами, — смущенно повинился тот. Энеш показала язык его спине. Кристиан понимающе засмеялся и виновато покивал головой. Энеш показала ему язык и средний палец, а затем замерла, самодовольно улыбаясь. Ольшевский молчал, словно собираясь с духом. Кристиан видимо посерьезнел — он рассчитывал, что перемену его настроения заметят и оценят по достоинству. Ольшевский сложил руки за спиной. — Мы находимся в сложном времени, — обыденно заговорил Ольшевский, и это насторожил Кристиана в куда большей степени. — Перед большинством политических движений предстоит необходимость выбора. Боюсь, не все мы еще оценили ее по необходимости. Я не могу сказать, что именно предполагают о будущих выборах аналитики в вашей партии, Кристиан, и поверьте, я совершенно не хочу знать это! Не для того я пошел на такие ухищрения, чтобы заполучить возможность пообщаться с вами с глазу на глаз. Энеш оскалилась за его спиной и с кислой физиономией отвернулась. — Предположу, впрочем, что федералисты согласны на корректировку политического курса и готовы предпринять некоторые изменения в политической программе. Это естественно и ожидаемо, и неважно, кто возглавит борьбу за место в президентском офисе, на изменения можно и нужно рассчитывать, для этого достаточно всего лишь обладать опытом. Я имею его в избытке, как вы сами понимаете, мой друг. — Он выдохнул. — И я рад, что ваша партия и ваши оппоненты в борьбе не только согласны на разумные изменения в нашей общественной жизни, но и самим своим существованием обеспечивают необходимую стабильность. Беда в том, что… как вам должно быть известно, мое участие в жизни нашего движения было несколько ограничено. Я обладаю бесспорным влиянием, но по собственному решению решил исполнять номинальную роль. Я считал, что следует уступить дорогу молодым кадрам, я до сих пор так считаю, и уверен, что мое решение верно. Беда в том, что молодость привносит с собой несколько хаотичные настроения. Кристиан подобрался. Ольшевский уселся в кресло напротив. Энеш повернулась к нему, сложила руки на подлокотнике дивана и опустила на них подбородок. — В последние годы стало модно ратовать за радикальные способы достижения целей, — недовольно поморщившись, признался Ольшевский. — Моим соратникам удавалось сдерживать их. Мы корректировали все эти вспышки экстремальных настроений, которые случаются чуть ли не каждый час в последнее время. Я всегда был сторонником корректной политической борьбы, и за мою карьеру можно привести десятки, сотни событий, подтверждающих мою правоту. Он продолжал говорить; Энеш снова заскучала — она хотела слышать имена и что за ними стоит, чтобы копать под них. Кристиан вслушивался в каждое предложение Ольшевского: как ни странно, несмотря на очень расплывчатые формулировки, старик был очень конкретен. Ситуация была проста до абсурда: в партии случился раскол, она все еще хранила целостность, чтобы избежать пристального внимания спецслужб, но радикальная ее секция принялась за дело вполне себе активно. Ее члены вербовали сторонников, старательно готовили самые разные мероприятия, чтобы, в конце концов, начать по стране волну восстаний. — И на что они рассчитывают? — недоверчиво потряся головой, спросил Кристиан. — На внимание. И я боюсь, что они его добьются. — Вы боитесь? — недоверчиво спросил Кристиан. Ольшевский кивнул. — Мы, я в том числе, всегда выступали за социальную эволюцию. У нас были вполне определенные цели, план общественной реконструкции, и это была и остается главная причина существования нашей партии. У них, взращенных в нашей партии, целью существования становится борьба сама per se, без каких-либо изысков и целеполаганий. И мне очень не нравится это.