Почти не сумасшедший человек

Чем больше времени шел эфир, тем напряженней становилась обстановка в помещении. Куравчик ходил взад-вперед, изредка останавливался, чтобы бросить в экран язвительной, а ближе к концу гневной фразой, помощники Куравчика и менеджеры его кампании разрывались между планшетами, коммами и обсуждением друг с другом; Саул злился по другую сторону интернета. Кристиан же неожиданно успокоился. Баумгертнер действительно смотрелся невыгодно на фоне остальных приглашенных. Во-первых, он был стар — остальным было лет по двадцать пять—тридцать, гости из либеральной партии разменяли пятый десяток, выглядели при этом на свой возраст, откровенно демонстрировали при этом симпатию к молодым и борзым. Он, бесспорно, хорошо выглядел, исключительно благообразно, безупречно причесан и выбрит, ему был сделан первоклассный гримм, снявший еще полтора десятка лет; более того, его помощники были ловки настолько, чтобы уболтать редакторов программы на выгодное место в студии и договориться с осветителями и операторами о максимально благоприятной съемке, но о его возрасте не забывал никто: то ведущие представят его как человека, посвятившего более пятидесяти лет политике, то оппоненты напомнят, что когда нынешний президент родился, Баумгертнер уже заканчивал учебу в университете, то что-нибудь иное, но в этом же духе. Во-вторых, он был малоподвижен — ему с трудом удавалось принимать участие в дискуссии, которой приглашенные радикалы сразу же задали бешеный темп. Скорость эту даже ведущим было непросто выдерживать, и они потратили первую треть эфира на то, чтобы установить свой темп; у Баумгертнера такой привилегии не было. Помимо скорости, с которой обсуждалась ситуация, словно в калейдоскопе, менялись темы: только что говорили о необходимости корректировки трудового законодательства, а уже двое человек с противоположных сторон вскочили и яростно доказывают друг другу, что действия полиции были совершенно непрофессиональны и бессмысленно жестоки, чтобы неожиданно перескочить на реформу образования, которая с треском провалилась около десяти лет назад. Баумгертнер мог рассказать многое по любому из этих пунктов, но у него не было времени, чтобы перестроиться, подобрать пристойные аргументы, развить их. Более того, ему не давали времени, и чтобы ответить на большинство вопросов, адресованных вроде ему: тут же его перебивали, начинали обвинять в грехах прошлых правительств, в самонадеянности и недальновидности и прочем. Он пытался сманеврировать разговор таким образом, чтобы придать ему благообразности, размеренности, привычной структурности — и это был этикет, который понимали, принимали и были привычны угадывать все люди, с которыми он имел дело, если речь шла о парламенте, разумеется, но эта тактика не срабатывала. Кристиан был уверен, что Баумгертнер напишет не одну статью и даст не одно интервью более привычным собеседникам, в которых вернется к этой дискуссии, и он будет красноречив, убедителен и обстоятелен — но не сейчас. Помощники Куравчика рыскали по сети, собирая информацию обо всех людях, приглашенных на передачу; они связывались и с редакторами канала, с ассистентами ведущих — с некоторыми были знакомы лично, поддерживали приятельские отношения, с иными просто обменивались информацией. И они снова и снова спрашивали: кто именно приглашал этих молодых и борзых, откуда известны были их имена и способы связи. В это же время другие помощники пытались разнюхать хоть что-нибудь — едва ли это помогло Баумгертнеру, но знать, с чем предстоит иметь дело в дальнейшем — это стоило многого. Кристиан отрешился от самой ситуации, возможных последствий этого дурацкого эфира для положения партии — он просто наслаждался происходящим. Смотреть, как Баумгертнера водят мордой по грязному полу в нужнике, оказалось неожиданно приятно. Видеть, как с него отшелушивается снисходительное высокомерие — вдвойне. Думать при этом, что самонадеянность одного, не самого последнего человека в партии, причинит значительный ущерб им всем, было опасно. Ведущие объявили перерыв на рекламу, в помещении на долю секунды установилась зловещая тишина, которая взрывообразно заполнилась голосами. Казалось, говорили все и сразу, каждый считал свое мнение самым ценным и именно его пытался донести за краткий тайм-аут. Кристиан посмотрел на коллег — они развернулись друг к другу, воздевали руки с зажатыми в них планшетами, лихорадочно пили кофе и снова спорили. Изо всех присутствовавших молчали двое: Куравчик, потому что не был уверен, что подберет достаточно тактичные слова, чтобы охарактеризовать степень своего недовольства ситуацией и удержаться при этом в рамках приличий, а еще потому, что понимал все отчетливей, что ситуация усложняется с каждым днем; и Кристиан — ему давно было известно, что времена, когда все было ясно, понятно и относительно предсказуемо, остались позади. Но даже ему казалось, что способ, который судьба выбрала, чтобы показать это, был некоторым образом чрезмерно жесток. Камеры снова показывали студию; ведущие наигранно-бодрыми голосами обращались к зрителям, Баумгертнер нервно улыбался, «представители рабочего движения» — ведущие упрямо называли его оппонентов именно так — переговаривались, бросая в сторону традиционных политиков торжествующие, злорадные взгляды. Куравчик громко хлопнул в ладоши. — Дамы и господа, я прошу переключиться на второй акт этой экзекуции. Посмотрим, что еще уготовил нам этот сброд, — желчно произнес он. — Как бы они не вкатили в студию пару-тройку дыб, — лениво отозвался Кристиан. — Вы выглядите неожиданно удовлетворенным, дорогой коллега, — процедил Куравчик. — Нисколько. И разве что выгляжу. Я не могу не признать за этим сбродом отчаянной воли к победе или к максимально убыточному для другой стороны проигрышу, и это вызывает уважение. Нам осталось еще сорок минут, в течение которых мы можем либо рвать на себе волосы, либо изучать их. — Кристиан поморщился. — Но каков дурак, что по своей воле подставился им. Изменить что-либо было в любом случае не под силу никому. — Я категорически возражаю против использования самого слова «уважение» в отношении этой клики! — воскликнул некто. — Они попирают все мыслимые и немыслимые правила, ведут себя как торговки рыбой в их наихудшем, карикатурном проявлении, они даже неспособны придерживаться темы круглого стола! Вместо этого они скачут, как бешеные зайцы, и это унизительное, отвратительное пренебрежение к собеседнику! — И количество просмотров круглого стола оказывается на добрых тридцать процентов выше обычного, — меланхолично ответил Кристиан, мечтая о большом бокале вина. — Большинство избирателей на редкость неразборчиво, — хмуро пробормотал Куравчик. Кристиан ухмыльнулся — он не мог не подумать, что тот ненавидел себя за необходимость произнести этот трюизм. Остаток круглого стола мог показаться скучным, если бы не звонок Энеш Адами — ну как же без нее, с нежностью подумал Кристиан. Она была в интерактивных очках; Кристиан глянул на экран комма, и правда: она смотрела эфир, комментировала его и — стерва беспринципная — собрала в полтора раза больше просмотров, чем сам эфир. Ее интересовало все: на каком складе «Армии спасения» приобрели свои шмотки так называемые нео-неосоциалисты («Кстати, а если от вашего ручейка — прошу прощения, что не называю эту вашу вечеринку течением, больно мелко — если от него отколется кто-нибудь, то он просто добавит еще одно „нео“ к названию? А следующие схизматы? Это у вас до такой степени нет фантазии, или вам все равно, откалываться или присоединяться?»), кто делал грим Илиасу Баумгертнеру («Мне позарез нужны его координаты, и чтобы немедленно — а то вдруг придется давать показания в суде, не приведи Господь, а присяжные увидят ментоловую зелень моего лица и все прыщи, а это совсем нехорошо»). Она отчаянно флиртовала то с ведущими мужского пола, то с ведущей, причем последняя была куда более благосклонна к ней и охотно обсудила сначала последние общественные выступления дочери президента, а потом предполагаемые реформы в социальной сфере. К счастью Кристиана, Энеш не скрывала, что симпатизировала социалистам — «но не этим новопризванным нео-нео, ни в коем случае!», и к федералистам относилась с заметным подозрением. Она не раз заявляла, что не может доверять людям, обладающим капиталом, которого достаточно, чтобы купить линкор или пару-тройку национальных парков. Приятельствовать с ними ей это не мешало, а про ужины у той же Этилии Чоллос она рассказывала с девчачьим восторгом и звездами в глазах, из которого ничего не отражалось на околополитических постах ее влога. Поэтому и ее подозрительная осведомленнасть о планах правительства и сенатских намерениях никак не увязывалась с Кристианом — к нескрываемому его облегчению. — Этого чучела только не хватало, — процедил Куравчик. Кристиан подобрался было, почти готовый одернуть его, но один из помощников мрачно произнес: — Более трехсот миллионов абонентов, около сорока миллионов просмотров у самого непопулярного поста, просмотр эфира вырос на двенадцать пунктов за те пять минут, которые она препарирует то этих нео-нео, то… кхм. Он, очевидно, хотел отвесить в адрес Баумгертнера одну из расхожих среди средних функционеров характеристик, но сдержался. — Кстати, самые популярные влогеры, которые согласны затрагивать политические темы, никак не связаны с нами, — заметил другой. — С этим… — яростно начал Куравчик, сдержался и спокойней произнес: — С этим отродьем федералисты работать не будут, как бы оно вокруг Чолоссов ни выплясывало и как бы мэтресса Чоллос его по головке ни гладила. Если вам так захотелось позаигрывать с альтернативными медиа, проверьте возможность такого сотрудничества. Но с нормальными, натуральными, не извращенцами! Понятно? — Немного скандала федералистам не повредит, — буркнул тот, кто заговорил о сотрудничестве со влогерами. — Нам бы от этого скандала оправиться, — ровно произнес Кристиан, кивнув в сторону экрана. Врезка с Энеш исчезла, вместо нее снова прокручивали кадры с ночным взрывом, затем дневные, с пожарными машинами и полицейскими автобусами, с пикетами и демонстрациями. Ведущие стояли с суровыми и тожественными лицами, молодежь из протестантов сидела на самом краешке диванов и кресел, готовая в любой момент вскочить и начать обличение, Баумгертнер со скорбной физиономией смотрел перед собой и похлопывал по подлокотнику кресла. Затем на экране начали всплывать цифры; ведущая комментировала: более восьми лет никаких забастовок и пикетов, за последние двенадцать месяцев уровень безработицы снизился на полтора процента и составляет восемь с небольшим от числа работоспособного населения. Кристиан, услышав эти цифры, отключился: они повторяли официальную статистику. Он мрачно подумал, что Баумгертнер удачливый сукин сын — попал на круглый стол на проправительственном канале, пользовавшемся исследованиями проправительственных же исследовательских обществ. Будь то какой-нибудь правый, да с ведущими, дружащими с Ольшевским, статистика отличалась бы разительно. Это же заметили и оппозиционеры. Рядом с Кристианом глухо застонали, за его спиной кто-то скрипнул зубами: не дожидаясь окончания монолога ведущей, среднего возраста парень, одетый в вызывающе яркого цвета майку и дырявые джинсы, вскочил и начал опровергать цифру за цифрой. — Почему вы не рассказываете, как именно в этих ваших якобы исследованиях определяется работоспособное население? Почему из статистики вылетают все люди, занятые на рабском труде в рамках программы занятости? Почему вы не говорите о минимальной оплате труда, которая действительна только для строго определенных отраслей? — орал он, и ему вторили другие. — Да сделай же ты что-нибудь, — зашипели справа от Кристиана; он сам подался вперед, сверля взглядом Баумгертнера. Сейчас бы ему решительно встать и засыпать этого щенка цифрами и фактами, пусть они были бы неточны, пусть бы он не был уверен в их достоверности, но главным было сейчас дать агрессивный отпор, перейти в контрнаступление — ни в коем случае не позволять этой вспышке быть самым запоминающимся событием эфира. И этого ждали все. Баумгертнер же подался было вперед, всем видом выражая стремление вступить в дискуссию, но когда его настойчивые «но послушайте», «позволю себе» и прочее были проигнорированы, он развел руками с траурным видом и замолчал. Кристиан проверил еще раз рейтинги у эфира, у Энеш — она разродилась сразу двумя постами, одним об одежде ведущих и вторым со всеми сплетнями о приглашенных на передачу, какие только смогла раздобыть; он вздрогнул, обнаружив, что и от Саула пришло сообщение. Остальные, от однопартийцев, знакомых из сената и правительства, он оставил непрочитанными. Ничего нового он бы из них не узнал, а в десятый раз чувствовать унижение от абсолютно провального эфира он не хотел. Сунув комм в карман, он потер лицо руками и встал. — Я экстренно созываю штаб, — процедил Куравчик. — В полночь? — спросил Кристиан. — Ваше право. — Вы не считаете необходимым обсудить… несколько изменившуюся ситуацию? — Куравчик не без изящества взмахнул рукой и улыбнулся, как если бы Кристиан был особо утомительным избирателем, а кругом были камеры: все понимали, что собеседник дурак, но вслух признаться в этом не осмелились бы под страхом смертной казни. — Считаю категорически нужным, — натянуто улыбнулся Кристиан. Он с радостью ухватился бы за бутылку коньяка и спрятался в том же туалете, до которого не мог дойти из-за жажды деятельности, внезапно охватившей его визави. — Но еще более нужным я считаю две вещи: отдых, хотя бы в минимально необходимом количестве, и время на подготовку. Мы поняли, что ситуация изменилась не в нашу пользу, но еще не разобрались, так ли велика угроза, как… если позволите, — он прищурился, — неосмотрительность наших соратников. Матиас Куравчик был готов ответить ему гневной тирадой — это было очевидно. Но перед ним стоял не просто сопартиец, а родственник одного из важнейших спонсоров партии, человек, обладавший долей в «НХ» и ряде других предприятий. Возможно, его расположение могло сказаться и на благодушии Саула Нортштедта. Возможно, сам Куравчик, обладавший исключительно уравновешенным темпераментом, был слишком раздражен одним из первых выступлений однопартийца, которое привело и к значительному, очень болезненному поражению. И это же понимал Кристиан. Они помолчали, улыбнулись, и Кристиан пошел в туалет — что он собирался сделать добрых десять минут, но все надеялся, что Баумгертнер ощерится, покажет зубы и — по возможности — воспользуется ими, чтобы разорвать молодых наглецов в клочья. Помощники Куравчика и Кристиана остались, чтобы подготовить экстренную встречу штаба Куравчика через три дня; сам Матиас Куравчик предложил Кристиану выпить кофе перед тем, как распрощаться. — Признаться, — сдержанно, словно прощупывая тропу на зыбучих песках, сказал он, — я готовился к тому, что возникнут некие непредвиденные обстоятельства. Неучтенные факторы, прочее неизвестное. Не ожидал, что с этим придется столкнуться так скоро. — Наверное, в этом есть определенное милосердие, — в тон ему ответил Кристиан. — Я рассчитывал, что всякие форс-мажоры начнут случаться ближе к концу кампании. Как это обычно бывает. Народ расслабляется, позволяет себе неосмотрительность, что ведет к самым разным казусам. Не мне вам рассказывать, примеров можно привести немало. Мы же сейчас мобилизованы, стратегия вашей кампании еще не закостенела, ее можно скорректировать с минимальными потерями. Он улыбнулся и склонил голову. — Мы проводили обширные и тщательные исследования, Кристиан, — задумчиво произнес Куравчик. — Эксперты соглашались с некоторой неудовлетворенностью определенной части электората. Вы ведь знакомились с отчетом? — Самым тщательным образом, — с готовностью подтвердил Кристиан. Он помнил что-то такое: огромный том, четыреста страниц, за полторы тысячи графиков и диаграмм. Список авторов в сорок восемь человек, список использованной литературы, включавший более трехсот позиций. Кристиан целых пять минут настраивал себя на изучение, затем потребовал от секретаря сжатый пересказ. Тот уложился в те же пять минут. Вкратце: рассчитывать следует на те и те группы населения, с осторожностью обходиться с остальными. С почтением — к крупным меценатам, с уважением, хотя бы показным — к мелким. Рекомендуется заигрывать с молодежью, для чего активно вовлекать «молодых федералистов», «молодых консерваторов» и прочие группы, следует активно работать со студентами, особенно в таких и таких учебных заведениях. Все, что Кристиан знал давным-давно: это не было откровением для него, еще когда он возглавлял свою первую выборную гонку, это тем более было ненужным, избыточным материалом теперь. В глазах Куравчика мелькнуло что-то такое, похожее на иронию. Кажется, они понимали друг друга куда лучше, чем желали признавать еще три месяца назад, когда предпочитали игнорировать один одного. — Беда в том, что пытаться охватить все таргетные группы в одной кампании — это не просто утопия, это самоубийство. Беда еще и в том, что мы представляем интересы определенной его части, и это тоже объяснимо. Нам следовало ожидать что будут недовольные. Они и есть. — Кристиан развел руками и пожал плечами, всем видом говоря: совершенно ничего удивительного! — М-да. И при самом тщательном изучении электората как-то упустили такую неспокойную группировку. Откуда она взялась? Кристиан взял стакан с водой, сделал глоток. Он произнес, задумчиво глядя на воду: — Это не тот вопрос, который нам следует ставить в первую очередь, Матиас. Если позволите фамильярность. Тот закивал головой с подчеркнутой готовностью Кристиан подумал: назови он его Матти, Титти или Асси, тот бы точно так же кивал, как китайский болванчик. Приятно иметь в родственниках Саула Нортштедта, а в знакомых дюжину других не менее могущественных лиц. — Вопрос, который нас должен волновать в первую очередь — это… — Кристиан замолчал, внимательно глядя на него. — Чего от нее ждать. Они оба опустили глаза. Кристиан выпил кофе и отставил чашку. — У меня есть знакомые в министерстве юстиции. Наверняка им приходилось проверять и перепроверять документы неосоциалистов, — негромко сказал Кристиан. — Мои бывшие сослуживцы работают в службе конституционного надзора, федеральной конституционной службе и контрразведке. — Куравчик не без гордости пояснил уважительно глядевшему на него Кристиану: — Иногда даже от службы в полиции может быть польза. — И какая! — широко улыбнулся Кристиан. — Следует обратить внимание наших коллег на неоднородность неосоциалистов. С которой нам пришлось так неожиданно столкнуться. Куравчик облизал губы и отставил недопитый кофе. — На последних федеральных выборах они с трудом преодолели пятипроцентный барьер. Это после успеха в четырнадцать с тремя пунктами процентов за две легислатуры до этого. Нужно быть законченным идеалистом, чтобы ожидать предприимчивости от настолько инертной партии. Я ожидал сюрпризов от «экологов», был готов к ним. Эти малахольные с такой яростью противостоят любым инициативам крупного бизнеса, что так и хочется кинуть им пару-тройку крупных пожертвований, чтобы они заткнулись наконец. Я настраивался на решительную борьбу с либералами, а оказывается, мы не учли полумертвую партию, которая внезапно решила реанимироваться. Кристиан слушал его, кивал головой в такт словам, сам же прикидывал: что именно знает его собеседник, до чего додумался, к каким выводам придет. Следует ли говорить с ним о том, что неосоцы плевать хотели на упорядоченную, регламентированную борьбу за власть, и на власть как таковую они плевать хотели. У них другие цели, в которые может входить дюжина мест в сенате, а может не входить. Очевидно, что и это ускользало от опытных политиков. К ним подбежал один помощник, которому необходимо было уточнить детали, пресс-секретарь — ему категорически нужно было обсудить тактику общения с репортерами, потому что в его ящик одно за одним сыпались просьбы и даже требования прокомментировать выступление Баумгертнера. Кристиан, будь его воля, порекомендовал единственное: топить. Чтобы старый хрен не всплыл и не попытался реабилитироваться на других передачах, представляя не себя одного, а целую партию. Куравчик же придерживался иного мнения. Они потратили еще пятнадцать минут, чтобы прийти к другому очевидному решению: Илиас Баумгертнер — старый и уважаемый член партии, относится к наиболее традиционному ее крылу, в то время как Матиас Куравчик является приверженцем более центристской политики, отсюда расхождения в оценке представлений молодого поколения из определенных социальных слоев. — Остальное в понедельник, завтра это все равно никому не понадобится, — отмахнулся Куравчик. Кристиан был согласен с ним. Он наконец отправился домой. Ему очень хотелось связаться с Ольшевским, чтобы выяснить, знал ли он о бомбе, которую нео-неосоциалисты только что подложили остальным партиям. И он добрых пять минут стоял под открытым небом, подставляя лицо звездам, прежде чем сесть в машину. Затем оглянулся, словно принюхиваясь к ветру, а на деле — чтобы, если повезет, заметить, следят ли за ним. По дороге домой Кристиан смотрел новости. Хотя что может быть интересного в четыре часа утра. Он был бы рад полному отсутствию событий — к сожалению, на гамбургских верфях случились несколько столкновений. Полиция попыталась разогнать пикеты перед предприятием Эггерта, в нее полетели камни, она применила силу, переусердствовала, в результате пятерым нужно было оказывать помощь, перед полицейским участком тут же объявились съемочные группы с требованием объяснений. Что интересно: буквально через полчаса после этих событий к заводам прибыли еще две дюжины людей и с ними журналисты. Этих ни арестовать, ни прогнать не получилось бы без очередного скандала. Еще час спустя новостные платформы — не центральные, но достаточно уважаемые и влиятельные — уже сообщали о жестоких действиях полиции по отношению к мирным пикетчикам, о пострадавших, требовали ответа у властей и обличали жесткость и агрессивность полиции. Дня через два эта риторика могла смениться на более взвешенную, но как раз этих двух дней ни у кого не было. Ранним утром — Кристиан только забылся нервным, беспокойным сном — позвонил Саул. Он предсказуемо хотел знать, что уже известно о тех проходимцах и что они собираются предпринимать. — Ты спрашиваешь меня? — раздраженно прошипел Кристиан. Он облизал губы и поморщился — во рту пересохло, голос был сиплым и непокорным совершенно, сам Кристиан чувствовал себя примерно так же. В ответ Саул хлестнул двумя бранными фразами и, выплеснув злость, спросил спокойнее: — Кого еще я должен спрашивать? Этого идиота Баумгертнера или его племянников? Или, как его там, благочестивого Куравчика? Кристиан со стоном поднялся, прислонился спиной к изголовью кровати и зевнул. — Он будет знать не больше моего. Я еще раз повторяю, я могу гарантировать, что мы разберемся самым тщательным образом и сделаем все возможное, чтобы твое величество было удовлетворено. — Крис, этого мало, — ласково, терпеливо произнес Саул. Кристиан вздрогнул. — Я согласился на этого осла как на меньшее из зол, я уже перевел вашему казначею больше семисот тысяч, уже согласился на следующий перевод, и все это — чтобы смотреть, как другой старый осел беспомощно блеет в обществе семи говнюков, которые только выбрались из подгузников? Кристиан сглотнул горькую слюну и огляделся — увы, никакой жидкости поблизости не было. Он поднялся с кровати, тряхнул головой, чтобы избавиться от тумана перед глазами, и пошел в сторону кухни. — Ты же не рассчитывал, что выборы пройдут в строгом соответствии с твоими пожеланиями? — огрызнулся он. Прижав комм под мышкой, он набрал воды в стакан и жадно отпил половину. Затем взглянул на экран комма -Саул мрачно смотрел на него. Кристиан приказал вывести изображение на настенный экран. — Дорогой братец, ты снова позволил себе лишку? — ледяным тоном спросил Саул. — Дорогой братец, я спал в лучшем случае полтора часа, так что у меня просто не было времени и сил, чтобы позволить себе лишку. Хотя с учетом обстоятельств это было бы отличным способом хотя бы немного снять напряжение, — ощетинился Кристиан. И тряхнул головой: он снова вел себя как нескладный двенадцатилетний подросток, пытавшийся не обижаться на высокомерного старшего брата. Чтобы избавиться от неприятного чувства, он переключил внимание на комм, начал пролистывать новости. — Я все еще здесь, — негромко сказал Саул. Когда он хотел, в его голосе звучали бархатистые, ласкающие нотки, и от них волосы по всему телу вставали дыбом — можно было принимать ласку за чистую монету, либо готовиться к чему-то крайне неприятному. Кристиан вздрогнул, покосился на экран. — Я помню, — пробормотал он. — Чего ты хочешь? Чтобы мы серьезным образом разобрались с ситуацией и с Илиасом? Мы обязательно займемся этим. Чтобы мы честно отработали средства, которые ты и другие пожертвовали нашей партии? Это входит в наши первоочередные планы. Что-нибудь еще? Поцеловать тебя в задницу, например? Саул ухмыльнулся и поднял бровь. — Раз ты предложил, — промурлыкал он. — Смотри, не откажись, когда я потребую от тебя исполнить обещанное. Кристиан скрипнул зубами и отвернулся. Он пошел было к кофеварке, но остановился и развернулся к нему, спросил: — Скажи… ты наверняка знаешь куда больше об Эггерта, чем даже я. Насколько сильны профсоюзы на его предприятии? — Какие профсоюзы? — вежливо поинтересовался Саул. — У Эггерта? Их выдавили добрых пятнадцать лет назад. Отец, по крайней мере, именно его приводил в пример, говоря, как надо. Да, я сам удивлен — для заводика в четыреста с небольшим людей, включая членов правления, их жополизов и любовниц в количестве пятнадцати дюжин, ситуация развивается парадоксально стремительно. Как-то очень организованны протесты для аморфной массы, которую должны представлять из себя наемные работники. — Я не получил однозначного ответа от прокуратуры. Кто именно стоит за протестами. Смотри. В ночь с субботы на воскресенье взрыв на фабрике. Полиция до сих пор утверждает, что это человеческий фактор. — Кристиан прищурился. — Ну или в зависимости от того, что там Эггерт предпримет. — Предпринимает, — хмыкнул Саул. Кристиан поднял брови и скупо улыбнулся. Конечно же, чтобы бакалейная лавка Эггерта так долго продержалась на плаву, запрещая любые формы самоорганизации наемных работников, он должен иметь очень хорошие связи с финансовыми и трудовыми инспекциями. И Саул только что подтвердил это. — Тем не менее, как-то скоро и очень энергично организуются и обеспечиваются необходимым пикеты рядом с заводом. И сами стычки с полицией — откуда у них адвокаты? — Нет у них адвокатов, есть недоучившиеся олухи, мнящие себя юристами. Для разборок с полицией этого хватает. — А если дело дойдет до суда? — Они приедут откуда-нибудь. Этих придурков выдавят из процесса на первых его стадиях, еще навесят административные правонарушения. Суд таких самозванцев не терпит. — И кто их пришлет? — Крис, дорогой, а расскажи-ка ты мне, куда ты клонишь. — Саул подался вперед, почти упираясь лбом в экран. Он хмурился, изучал Кристиана, его плечи были напряжены, словно он уже готовился к схватке. Но так тщательно готовиться к поединку с Кристианом — зачем? Он мог запросто раздавить его и даже не вспотеть при этом. И запульсировала в висках прежняя мысль: стоит ли обращать его внимание на некоторые не очень заметные факты? Указывать, что основание, на котором Саул и ему подобные строят свое благополучие, незаметно превращается в зыбкие пески? Или умыть руки и пустить все на самотек? Речь идет о холдинге, в котором Кристиану тоже принадлежала часть, но к управлению которым его категорически не допускали — ни Саул, ни Эрменгильда, объясняя это сначала юным возрастом, потом несамостоятельностью и бесхребетностью, еще позже — заявляя, что его карьера в политике складывается неплохо, и почему бы ему ею и не заниматься. В свое время его задевала эта пренебрежительность, потом устраивала. Кристиан был уверен: Саул справится с любой ситуацией, не мытьем, так катаньем, удержится на плаву, какие бы штормы кругом не бушевали. Но признаваться, что он поверил словам велеречивого социалиста? — Всего лишь к тому, что ситуация какая-то… дирижируемая, если хочешь. Кристиан подошел к экрану, уперся в стену рукой, вгляделся в лицо Саула. — Я могу казаться слишком подозрительным. Но все эти вспышки недовольства по всему континенту — не только же в Гамбурге народ вышел на митинг. Кстати, я попросил наших людей разнюхать, как разрешение на него дали так быстро, практически в течение суток, хотя обычно такие вещи тянут до последнего. Мои помощники насчитали тридцать семь публичных выступлений в течение трех дней после ЧП, количество упоминаний в СМИ — более семи тысяч, и это не простые компьютерно-генерированные заметки, а реальные репортажи или аналитические статьи. И этот эфир — он неплохо вписывается в эту картину. Тебе не кажется, что сила, с которой нам придется иметь дело, может оказаться куда мощней и опасней, чем мы сейчас думаем? Он отступил и развел руками. — Возможно, я просто параноик. Саул откинулся назад. — Возможно, ты просто переутомился. Я проверю, что за настроения бродят. В профсоюзах, говоришь? — он неожиданно засмеялся. — Эти беззубые идиоты неспособны самостоятельно цвет стен выбрать, тратят колоссальные деньги на дизайнеров и психологов. Чтобы скоординировать массовые выступления, у них не хватит ни мозгов, ни яиц. Или, малыш, ты знаешь что-то еще? — Я знаю то же, что и ты, — огрызнулся Кристиан, молясь, чтобы Саул не заподозрил, что Кристиан что-то утаивает. — Едва ли, — скептично усмехнулся Саул. — И… сходи в душ, что ли. Побрейся. Я даже отсюда могу унюхать, как ты воняешь. Он отключился. Кристиан опустился на стул, откинулся назад и шумно выдохнул. Затем сел ровней и принялся просматривать сообщения, пришедшие ему на почту. Некоторые он удалял, иные перечитывал. На несколько ответил сразу, а затем занес в ежедневник две встречи: с давним знакомым из прокуратуры и с журналистом, писавшим на околополитические темы. Последний обладал достаточно широкой популярностью, значительным авторитетом и официально симпатизировал либеральным течениям в политике, что уважала прогрессивная публика. При этом он предпочитал приятельствовать с консервативными политиками, потому что они, как правило, имели доступ к сильным мира сего. Кто знает, может удастся договориться с ним о паре аналитических статей, которые выставили бы федералистов в привлекательном свете. Саул, отключившись, около минуты сидел, глядя перед собой. Кристиан немало развлек его, но и озадачил. Его неожиданная уверенность в том, что профсоюзы что-то там такое затевают и даже причастны к массовым выступлениям в поддержку рабочих «Эггерт Индустри» — глупее этого, наверное, только детские страхи Кристиана вроде уверенности, что в подвале обитают настоящие демоны, которую Саул охотно использовал в своих целях: для развлечения и выгоды ради — иногда нужно было прикрыться младшим братом, ангелочком, гиперопекаемым и всеми любимым. С другой стороны, организованность, с которой начались выступления, становилась подозрительной уже на второй день, на третий Саул изучал сведения, подобранные службой безопасности холдинга, чтобы установить: к профсоюзам эти выступления не имеют отношения, люди, которые предположительно организовывали их, не связаны ни с какими группировками, и в отношении их связей с политическими течениями выдвигались только предположения. Отсюда вывод: либо Кристиан знает куда больше, чем дал понять, и отлично представляет, что легло в основу всех этих пикетов, демонстраций, репортажей и статей, либо умудрился догадаться, и его версии можно подтвердить косвенно, а поэтому он, вечно сомневающийся и неуверенный, и попытался поделиться ими, избегая категоричных формулировок. В любом случае, что бы ни глодало Кристиана, он должен справиться с этим сам. Саул связался с Киприаном, потребовал, чтобы тот присмотрелся к тому, с кем и по какому поводу встречается Кристиан, и перешел интерактивному рабочему месту. Ему предстояло несколько переговоров, вызванных все теми же протестами на заводе «Эггерт Индустри». Саул перехватил несколько тендеров на поставки для армии, и Эггерт был субпоставщиком. Из-за взрыва, а затем забастовок на его предприятии сдвигались сроки, военные требовали соблюдения сроков, и попытки отыграть у них немного времени пока оказывались тщетными. Параллельно Саул искал предприятия, способные аврально исполнить несколько партий в качестве эрзаца продукции Эггерта, но это значило дополнительные расходы. Кроме этого, Саул разбирался со страховщиками, включившимися в этот контракт, а они были теми еще скотами. И напоследок, словно ему было недостаточно этой головной боли, Эрменгильда требовала его присутствия на очередном приеме. «Меня должен сопровождать хоть кто-нибудь, и не предлагай мне Кристиана! Он похож на плешивого ленивца в последнее время», — категорично заявила она. Когда Саул попытался увернуться, предложил пригласить кого-то другого, она спросила: «Значит ли это, что мне будет разрешено попросить об одолжении Тудорахе?». «Никаких одолжений!» — рявкнул Саул. Она торжествующе улыбнулась и сказала, что сообщит детали его секретарю. Переговоры с военными заняли более трех часов. С трудом, но Саулу удалось добиться отсрочки на десять дней. Этого было в обрез, но инженеры «Нортштедт Индастриз» клятвенно заверяли, что сделают все возможное, особенно с учетом бонусов, обещанных им лично в мейлах, адресованных каждому. Они сопровождались звонками директоров, в которых сообщалось о том, что будет, если поставки сорвутся, и Саул рассчитывал на второе куда больше, чем на первое. Киприан сидел в углу, полировал ногти, время от времени поглядывал на комм, но внимательно следил за переговорами. Саул отключился, развернулся к нему. Киприан вопросительно поднял брови. — Печет задницу? — полюбопытствовал он. Саул швырнул в него коммом, крутанулся к столу и грохнул по нему кулаками. Киприан поймал комм и, бесшумно подойдя к столу, положил рядом, затем вернулся на свое место. — Что творится на верфях? — сквозь судорожно сжатые зубы спросил Саул. — И только не говори мне, что и там народ бредит стычками. — Я говорил с этими из профсоюзов. Ну как говорил, — Киприан пожал плечами. — Слушал. Они в курсе, что за бабки на кону, очень этому рады и поддержат, все, что нужно, сделают. Они в курсе, что возможность быть щедрым есть и еще какая. Они вас знают, уважают и очень не хотят огорчать. Тем более хорошие проекты, простые и отработанные, их делать — линии не перенастраивать, квалификацию рабочих не проверять. Мне, правда, один тип говорил, что он кое-кого знает, а у него есть знакомые, которые знают, кто тех с «Эггерт Индустри» из полиции вызволял. Я проверяю, говорил с офицерами. Саул повернулся к нему. После паузы — Киприан помолчал немного, на случай, если Саул что-то захочет уточнить — он продолжил: — Им не очень понравились те типа адвокаты, шеф. Вы понимаете, работаешь тридцать лет, без выходных и проходных, со всяким сбродом имеешь дело, туда тебе нельзя, то запрещено, ты жену и детей видишь хорошо если по субботам, а остальное время на работе, и тут приходит к тебе такой шибздик весь в татуировках и с дырками по всему телу и говорит: ты не имел право делать то и то. А потом еще и другой шибздик с видеокамерой к тебе в морду лезет и говорит: это чего это вы права нарушали? Кому это понравится, правильно? Они и проверили сначала тех, которые типа адвокаты, а потом тех, которые типа журналисты. В общем, кое-что на них есть, если понадобится, можно либо арестовать, либо ограничения продавить. Но так вообще чисто. Он покосился на монитор за спиной Саула — очевидно, ему предстояли следующие переговоры. Саул посмотрел через плечо и снова повернулся к Киприану. — Я знакомых попросил проверить, кто может за ними стоять. Подозреваю, что-либо неосоцы, либо кто-то из этих, экологов. Они военпром очень не любят. — Скажи-ка, а эти шибздики около моих верфей не вертятся? — медленно произнес Саул. Киприан пожал плечами. — Мои ребята присматривают там, — тихо сказал он, глядя на Саула прищуренными глазами. — Если что, упакуем их в лучшем виде. Он не произнес вслух, но Саул понимал: за всеми не усмотришь, эти шибздики смогут подобраться к рабочим и вдали от верфей, вдали от бдительного ока Киприана. — За Кристианом смотрят? — Он пока в своем кабинете сидит, вчера с каким-то журналистом ужинал. Долго. И потом сразу домой. — Журналисты это хорошо, — бросил Саул и махнул рукой: убирайся. Киприан тенью выскользнул за дверь. Саул велел принести себе кофе. Шумно выдохнув, он ткнул пальцем в иконку на экране, вызывавшую следующего собеседника. Настроение у него было самое мрачное, и он подозревал, что дальше оно будет только портиться.