Почти не сумасшедший человек

Типичное утро понедельника начиналось в штабе партии федералистов с пресс-брифинга. Собственно, любое утро начиналось с него, но по понедельникам брифинги имели обыкновение растягиваться — по выходным, как правило, не случалось ничего значительного с политической точки зрения, но происходило много чего социально и культурно значимого. Например, с кем из звезд и на каких премьерах видели политиков, где именно те проводили вырванные у себя самих выходные, кто из политических аналитиков какие статьи и колонки выложил, какова была на них реакция. Это обсуждалось в неспешном темпе, без истерии и суетливости, подпитываемых усталостью, накопленной за неделю; многие из штаба использовали это время, чтобы расслабиться и перевести дух, провести время с семьей или друзьями, даже если не забывали о журналистах — избиратели охотно использовали возможность обсудить семью политика, пусть и приходили в итоге к одобрительному «все как у нас». Сами брифинги предварялись похвальбами: кто где побывал, где ужинал, во что кому обошелся семейный пикник, и тому подобное. Бытовые рассказы перемежались сплетнями, а те прекращались либо соскальзывали в деловые темы, когда Матиас Куравчик, или Кристиан, или глава штаба произносили что-нибудь вроде: «Итак…», — или просто откашливались. Тогда присутствовавшие напускали на себя озабоченный вид, начинали говорить громче и быстрее и, насколько было возможно, на темы, прямо или косвенно связанные с Куравчиком, или Кристианом, или выборами, или кандидатами от других партий. Кристиан не мог не думать при этом, что люди помоложе и менее значительные были вполне искренни, постарше — те барахтались в этом достаточно долго, чтобы поверить в истинность и незыблемость таких ценностей. Он же предпочитал замечать маски, декорации и спецэффекты, за которыми различал истинные натуры или мотивы — так он считал. — Кстати, новый корреспондент на сорок восьмом, тот, который раньше грел постель Адами, — внезапно сказал один из второстепенных менеджеров. — Парень, кажется, освоился, ухватился за тему, делает сюжеты один за одним, и их пускают во второй блок. Даже в прайм-тайм один шел. Это он был одним из первых у Эггерта. Его блог на сорок восьмом становится все более популярным. Так, темы: либералы, социалисты, трудовое движение, монетарная политика, крупный бизнес. — Ах, эти молодые люди с чистым взглядом и горячим сердцем, — вздохнула юрисконсульт штаба, Сесилия Макдармонн, сухощавая мегера шестидесяти семи лет от роду. Кристиан сдержал улыбку: Сесилия, человек исключительно высоких профессиональных качеств, при этом жутко корыстолюбивый, способна была на невероятную щедрость по отношению к юным, алчным до услаждений и денег субъектам. Ким Чарский в сравнении с ними был староват, недостаточно мускулист и явно слишком образован. Едва ли Сесилия жаждала оценивать его профессиональные качества, для этого давно уже не юноша Ким Чарский выбрал не тот канал. Куравчик полюбопытствовал, как с точки зрения правовой могут быть оценены его сюжеты. — Сорок восьмой канал, Матиас, — отмахнулась она. — Редкие зануды. Там редакторов едва ли не больше, чем уборщиков, они с такой радостью рассказывают, какое значение придают проверенности информации, что зевать хочется. Можно, разумеется, покопать, но зачем? — Не могу не отметить специфичность душевных порывов этого юноши. От светских сплетен в их худшем проявлении — и на такой удручающе занудный канал, — печально произнесли за спиной Кристиана. — Подозреваю, мальчик заработал идиосинкразию на всю эту блистательность, — ухмыльнулась Макдармонн. — Но почему это должно интересовать нас? Щенок делает свои первые шаги, да еще на сорок восьмом. Они там вроде центристы, но заигрывают с левым сектором скорее, чем с правым, предпочитают заигрывать со средними тридцатью процентами электората. Я уже не говорю что мальчишка в принципе не выгоден. — Мальчишка выдержал немало времени рядом с Адами, должен неплохо ориентироваться в том, как функционирует микрополитика, — заметили ей. — Он в репортерах без году неделя, едва ли пробьется в прайм-тайм в ближайшие двадцать лет. Слишком молод для этого, — отмахнулась Макдармонн. — Он фотогеничен, обворожительно провинциален и убедительно суров, — неторопливо произнес Кристиан. Куравчик с любопытством посмотрел на него. Макдармонн многозначительно подняла бровь. — Возможно к следующей нашей кампании его услугами можно будет пользоваться в полной мере, — невозмутимо продолжил Кристиан и подмгнул Макдармонн. — Исключительно как журналиста, разумеется, дорогая. Тем более тогда ему будет за тридцать — совсем старик, не так ли, Матиас, — он смотрел на Макдармонн и кожей чувствовал, как ухмыляются люди, находившиеся вне поля ее зрения. Затем он заговорил куда более серьезно: — Мне другое интересно. Он очень удачно оказался поблизости от Эггерта, сделал репортаж, затем еще один. Молодец, проворный малец, сообразительный, шустрый. Судьба ему здорово подыграла, репортаж получился что надо, да еще прямо на фоне зарева. Потом он смог сделать репортаж об арестах там же, выступлениях перед полицейскими участками — это тоже объяснимо, всё — звенья одной цепи. Но он проникся темой до такой степени, что умудрился раздобыть информацию об отношениях внутри руководства неосоцев. Очень проворный паренек. — Он явно не оставил тебя равнодушным, — промурлыкала Макдармонн. — Ты с таким тщанием следишь за ним. Кристиан скупо улыбнулся: — Нет, что ты, дорогая, куда меньше, чем тебя. У меня хорошие помощники, и у искина отличные аналитические алгоритмы. Я всего лишь нагло их эксплуатирую. — Оказывается, бордельчик Адами может оказаться неплохой школой для желающих учиться, — пробормотал один из помощников Куравчика. — К этому Чарскому следует присмотреться повнимательней. — Провинциальная хватка, помноженная на своеобразную трудовую этику светского журналиста, — предположил глава штаба. — Чего доброго, мы являемся свидетелями рождения новой звезды политжурнализма. По залу пробежала волна смешков, кто-то пошуршал бумагами, кто-то обменялся с соседом едкими шутками. Помощник Кристиана включил еще один сюжет Кима о выступлении Ольшевского на собрании учащихся профессиональной школы. — Прелестный вьюнош увлечен неосоцами, я смотрю, — пробормотали слева от Кристиана — он только приподнял бровь. Сюжет был так себе, в меру ироничен, в меру почтителен: как-никак, молодой совсем журналист с сомнительным началом карьеры делает репортаж о выдающемся политике, пусть из социалистов, но с впечатляюще долгой карьерой; с другой стороны, парень, повидавший элиту общества, — и старик, никогда не пробивавшийся на высшие этажи власти, как бы ни старался. Хотя сам по себе репортаж был полезен: всегда хорошо знать из первых рук, что именно делает соперник, чем жив и как при этом выглядит. Костюм болтался на Ольшевском, щеки обвисли, но жесты были величественны, речь нетороплива и в меру торжественна. Очевидно, Ольшевский рассчитывал приобрести своей партии двести юных сердец и — Кристиан был уверен в этом — вполне преуспел в этом. После нескольких минут, в течение которых присутствовавшие упражнялись в остроумии (Ольшевский-де вел себя как наследный принц в изгнании, аудитория у него подобралась самая неблагодарная, да еще журналист не проникся величием исторической личности) присутствовавшие перешли к делам актуальным: статистика, опросы самых разных институтов и фондов, запросы на интервью, приглашения на самые разные дискуссии и круглые столы, предложения участвовать в общественных мероприятиях — благотворительных и не очень. Куравчик самоустранился: он был неглуп, обладал очень неплохими связями, но ему бы от либералов кандидатом выступать, думал Кристиан, — у них он чувствовал бы себя как рыба в воде. Со спонсорами, традиционно поддерживавшими либеральную и прочие значительно более мелкие партии, было бы куда проще общаться, они демонстрировали побольше почтения к человеку, вступившему в борьбу за самый высокий государственный пост, и требования им можно было высказывать со значительно меньшими опасениями. В случае с федералистами приходилось осторожничать — либо что там себе он представлял. Кристиан не был особо высокого мнения о нем до начала кампании, не изменил его и после того, как их заставили впрячься в одну упряжку. Куравчик знал свое дело; более того, он очень тщательно охранял свой имидж — кандидата, относительно независимого от очень больших денег. За связи с ними сделали ответственным его, Кристиана. Просто потому, что он Нортштедт, потому, что он никогда не скрывал, что пользуется семейными возможностями, связями и знакомствами, приятельствует с членами других семейств и так далее. Чтобы кампания Куравчика оказалась успешной, ему нужен был кто-то вроде Кристиана, и понятно было, что Саул скорей отгрыз бы себе руку, чем упустил бы такую возможность — с другой стороны, чего ему это стоило, Кристиан предпочитал не задумываться. А вообще не стоило забывать самому, что он всего лишь второе лицо, иронично подумал Кристиан. И другим не следовало забывать, что он — почти первый, и то по причине собственного нежелания брать на себя слишком много обязанностей. Это было просто: согласиться с Матиасом, но непременно прокомментировать его слова; позволить себе высказаться первым, воспользоваться привилегией и одернуть слишком рьяных менеджеров, жаждавших обеспечить участие Куравчика в сорока двух дюжинах пресс-конференций, не дожидаясь, пока это сделает сам он. Это было необязательно, но Кристиан чувствовал необходимость отвлечься от навязчивых мыслей, связанных отчего-то с Кимом Чарским. Парень хорошо смотрелся на экране — Энеш, очевидно, подсознательно подбирала себе именно такую команду, которая хорошо смотрелась бы, даже когда ее изображение было сделано виртуальными очками; а профессиональная операторская камера так и просто вожделела его. У него была в меру экзотическая внешность с явной примесью южно-азиатской крови; он был высок — выше Владислава Ольшевского, при этом смотрелся изящным, и в нем было достаточно самоуверенности, чтобы добавить в репортаж иронии. Был ли Ким Чарский неглуп настолько, чтобы не проникаться слишком сильной симпатией к неосоциалистам, чтобы не очаровываться Ольшевским — а этот старый волк был харизматичным типом, очаровывал инстинктивно всех, кто оказывался к нему ближе, чем на полтора метра. Он и актером был неплохим, и Кристиан подозревал, что за это он точно так же должен благодарить Энеш — наверняка ведь заставила его озаботиться хотя бы основами актерского мастерства. Те полуночные сюжеты с заводским пожаром за спиной Ким делал с каменным лицом, осуждающе смотрел в камеру, говорил глубоким голосом, произносил рубленые фразы, иными словами, ловко воплощал гражданскую совесть. Он вел себя чуть фривольней в иных репортажах, умудрялся выглядеть по-светски утомленным, даже снисходительным, когда обращался за комментариями к Ольшевскому; Кристиан даже испытывал schadenfreude — само это отношение немало обесценивало все, что тот говорил, хотя Ким завершал свой репортаж важным «выдающийся общественный деятель, человек, уже вошедший в историю, один из самых влиятельных политических теоретиков Владислав Ольшевский». И даже если оставить за скобками его явные способности, Ким Чарский мог оказаться полезным. Либо — знакомство с ним могло стать приятным. Едва ли ему, протеже Энеш Адами, позволят пробиться наверх слишком скоро, вряд ли ему дадут возможность делать более серьезные репортажи, а о том, чтобы оказаться в эфире в прайм-тайм, речи просто не шло. Может быть, когда они будут готовиться к следующей избирательной кампании, Киму повезет, и он будет куда более значительным лицом на сорок восьмом (или ином, более престижном) канале, хотя бы ради этого стоило познакомиться с ним поближе. Так размышлял Кристиан, сам же одергивал слишком ретивых помощников, переругивался с менеджерами поважней — скорее чтобы не потерять сноровку, чем по необходимости; иногда он спорил и с Куравчиком — по той же причине. А мысли все возвращались к Киму Чарскому, за каким-то лихом перебравшемуся на сорок восьмой подальше от скандального влога Энеш. После пресс-брифинга Кристиан и еще несколько людей собрались в кабинете Куравчика. Тот сидел в кресле; Кристиан стоял у окна. Остальные сидели вокруг стола. Один из помощников рассказывал, что нового удалось узнать о Бриггере Урслере: — …он воспользовался лакунами в оболочке безопасности некоего канала «3ТН». Это провинциальный канал, ориентированный на средний и продвинутый средний классы, ничем особым не выделяется, разве что не гнушается приглашать крайне правых. Собственно говоря, наши эксперты связались с их службой безопасности, удалось убедить в сотрудничестве, что не было самоочевидно. Они скорей поддержат Вийка Линдерса, чем вас, пусть он осужден, нон-грата в приличном обществе и так далее. Но сотрудничество все-таки оказалось продуктивным. Эксперты сразу и единогласно заявили, что Урслер никогда не смог бы один взломать даже такую старомодную защиту, как у «3ТН». Дело даже не в самой ее концепции, а в скорости, с которой они это сделали. Почерк — почерк оценивают тоже как южный. Южно-европейский, в частности. Что характерно, следов взлома не осталось. То есть Урслер врезался в новостную программу, сделал свое заявление и отключился, а дальше продолжилась трансляция шоу трансвеститов. Куравчик злорадно ухмыльнулся, остальные засмеялись: от такой оплеухи «3ТН» нескоро оправится, это долго будут припоминать ему по каждому, даже самому мелочному поводу. Это наверняка будет стоить каналу добрых сорок процентов зрителей, а остальные будут смотреть его, напряженно ожидая, не обрадуют ли их еще раз чем-нибудь неприличным вроде этой дряни. Урслер и его банда отлично знали, что делали. — Проблема в том, что кроме этих самых гипотез и предположений экспертов, у нас нет ничего, с чем можно было бы работать. — И не только у вас, — хмуро сказал Кристиан. — Так что мы в хорошей компании. Такое ощущение, что легальные средства прямо противопоказаны в данном случае. — Для того, чтобы использовать другие, нужно гарантировать собственную защищенность, если что-то пойдет не по плану, — вскинулась Сесилия Макдармонн. — А оно обязательно пойдет, — задумчиво подхватил Куравчик. — По большому счету, даже сотрудничество с субъектами, способными на… — Кристиан задумчиво почесал подбородок. В кабинете воцарилось внимательное молчание. Он продолжил, намекая на возможности «НХ»: — более гибкие методы установления некоторых связей, может оказаться чреватым неприятными последствиями. — Это по крайней мере позволит нам более эффективно строить стратегию, — убежденно произнесла Макдармонн. — Даже вам? — флегматично поинтересовался Кристиан. — Сесилия, отстаивать легитимность каждого шага нашей кампании будете именно вы. — Дорогой Кристиан, я уже руководила обвинением в громких политических делах, когда вы носили подгузники, — радостно оскалилась та. Зубы у нее были крупными, ровными, ослепительно белыми, челюсти — мощными, сомневаться в надежности ее хватки оснований не было; Кристиан усмехнулся и пожал плечами. — Вы говорите об отдельных уголовных делах, в которых в силу разных причин отыскивали политические мотивы, Сесилия. Я говорю о многоплановой политической кампании, а они крайне редко оказываются связаны с чем-то уголовным и тогда однозначно считаются проигранными. — Сесилия известна здравыми отношениями с действительностью, Кристиан, — вмешался Куравчик. — Так что вы говорили о более гибких методах? — Я уверен, что вы не сомневаетесь в том, что «Нортштедт Холдинг» сопоставим с небольшим, но очень влиятельным государством, — задумчиво погладив подбородок, произнес Кристиан. — Я не говорил с Саулом прямо и непосредственно об этом типе, но не сомневаюсь, что он охотно мне поможет. В конце концов, он очень заинтересован в успешности нашей кампании. Особенно если учесть суммы, которые он уже пожертвовал, — усмехнувшись, добавил он вполголоса. — Разумеется, на использование информации, полученной таким образом, придется наложить определенные ограничения. Не так ли, Сесилия? — Возможность действовать не в темноте и на ощупь стоит некоторых усилий, — невозмутимо произнес Куравчик. Кристиан выразительно посмотрел на него, пытаясь донести простую мысль: Саул Нортштедт ничего не делает даром. Если принимать его помощь, следует рассчитывать на то, что он непременно потребует расплаты. Не от Кристиана — от него. Куравчик скупо улыбнулся, подтверждая свое решение. Это было его право, Кристиан в любом случае был всего лишь посредником. С другой стороны, желание воспользоваться любыми средствами было оправдано: Урслер становился все более настойчивым, вел себя уверенно и представлял все более значительную угрозу. Не столько ведущим партиям — это бы они пережили, даже обратили его демарши себе на пользу, а всей системе. Его статьи, достаточно агрессивные, сначала только обвинявшие власти в продажности и нефункциональности, постепенно перешли к открытым призывам к протестам. Урслер обзаводился все большим числом сторонников, его статьи цитировались, высказываемые в них мнения обсуждались открыто, за считанные дни его имя было процитировано несколько миллионов раз. При этом никто не мог сказать ничего определенного о его местонахождении и целях, с которыми Урслер выступал. Одно было очевидно: угроза, ранее казавшаяся надуманной, становилась все более ощутимой. С этими мыслями все сложней было снисходительно относиться к колебаниям избирательских симпатий. Опросы показывали, что симпатии опускались на три-четыре процента, и будь это обычная предвыборная гонка, можно было позволить себе снисходительную шутку: избиратели, мол, ведут себя как робкие девы, жаждущие великой любви, но чтобы с полным социальным пакетом, и оскорбляющиеся, когда им предлагают крепкий фермерский домик и гарантированный ежемесячный доход. Сейчас же из спортивного упрямства настроения поддерживались оптимистичные, но причины, по которым уровень симпатий колебался, изучались крайне тщательно. Более того, в штабе Матиаса Куравчика как-то сама собой образовалась группа, чьей ключевой задачей было изучение этого великого неизвестного — феномена Бриггера Урслера. Это оказывалось все более оправданным: демарши Урслера или его поклонников против федералистов — «клики обласканных властью нарциссов», «напыщенных самодовольных прихвостней» и тому подобного — становились все более агрессивными. — Я не любитель вступать в открытые сражения, — вздохнув, признался Куравчик. — Меня устраивает моя репутация игрока, предпочитающего выигрывать сражения, выматывая противника. К сожалению, она не действует сейчас. — Сейчас многое не действует, — пробормотал Кристиан. — А то, что действует, срабатывает как-то непредсказуемо. Он сунул руки в карманы, но остался стоять у окна. Куравчик переключил разговор на обсуждение деталей — обсуждение собственной безопасности, возможности коррекции имиджа, выступления в регионах, не особо жаловавших федералистов, и обсуждение это звучало искусственно, с точки зрения Кристиана: словно семья собралась вокруг постели смертельно больного человека, жить которому осталось от силы три месяца, и об этом знают все, включая его, но при этом активно обсуждаются планы на следующее лето. Впрочем, настроение это не понравилось Кристиану в первую очередь, он тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, сел за стол и включился в обсуждение. Тем более кое-что предстояло сделать и ему. У Эрменгильды тоже были планы на его счет. Она заявила, что Кристиан обязательно должен принять участие в дне открытых дверей школы-интерната: Эрменгильда была одним из главных ее кураторов, школа располагалась в социально нестабильном районе, но считалась образцово-показательной. СМИ любили делать репортажи о ней: программа школы была экспериментальной, контингент — не просто дети из неблагополучных семей, но пострадавшие от насилия либо жертвы самых разных преступлений, и с учетом относительно регулярных скандалов с финансовыми махинациями или сексуальными скандалами в государственных школах-интернатах, которые охотно связывали с федералистами, слишком долго находившимися у власти, вылазку Кристиана — профессионального политика, федералиста чуть ли не с рождения — приняли с энтузиазмом. Его сопровождали целых две независимых съемочных группы и одна, бывшая практически придворным хроникером Эрменгильды. Что характерно: первая группа — второй канал, давний прикормыш федералистов; вторая — выторгованная у сорок восьмого, и репортером в ней — Ким Чарский. Кристиан не стал делать вид, что не узнал его или не помнит имени: ему—политику бы не поверили, запросто выставили бы чванливым снобом, а коллеги Кима при случае припомнили бы с особым удовольствием. Он поприветствовал всех репортеров по имени, легкомысленно заметил, что не считает эту вылазку значительным медийным поводом, но категорически уверен в ее важности чисто по-человечески. Все три съемочные группы уже вели запись, но Кристиан упорно делал вид, что не замечает этого; более того, он держал пиджак перекинутым через руку, а галстук засунутым в карман, и прическа оставляла желать лучшего. Но из этого могли получиться отличные кадры, стоило рискнуть и пойти против желания Эрменгильды снабдить эту вылазку значительной долей официальности; Кристиан надел пиджак, но галстук оставил в кармане. Если Эрменгильда разозлится, тем лучше, озорно подумал он. Само посещение проходило по привычному сценарию. Кристиан позволил себе еще пару шуток, сделал комплимент журналисткам и оператору — та пренебрежительно хмыкнула, но улыбнулась польщенно — и переключился на директора, стоявшего с почтительно склоненной к плечу головой, сцепленными руками, натянутой улыбкой. Рядом с ним стояли две женщины — одна была одета просто и добротно, выглядела так, как среднестатистическая учительница школы в небогатом районе — в них, очевидно, попутно со знаниями и навыками вбивали и страсть к мешковатым блузкам, похожим на рубашки, к бесформенным юбкам или брюкам, к практичным прическам, к скупому макияжу. Кристиану успели сообщить, что ее зовут Нина Джулиани, заместитель директора, доктор психологии, активно сотрудничает с разными детскими организациями — и неосоциалистка, пусть и не самая активная. Другая женщина была помощницей светского секретаря Эрменгильды; не совсем понятно было, что именно она делает — то ли обеспечивает связи с общественностью, то ли шпионит за Кристианом. Она тоже выглядела в полном соответствии со своим статусом: одни ее туфли стоили в полтора раза больше, чем вся одежда Нины Джулиани. У нее был холодный, острый взгляд; к удовлетворению Кристиана, она следила за журналистами и директором, не за ним. Директор затряс руку Кристиана с энтузиазмом студента, выигравшего в университетской лотерее билет на концерт любимой группы с возможностью поболтать с кумирами в течение целых пятнадцати минут. Джулиани стояла рядом с каменным лицом, и ее рукопожатие было куда более деловым, и ладонь — крепкой и сухой, в отличие от директорской. Сразу видно, кто двигал школу, саркастично подумал Кристиан; это тоже было клише, с которым он сталкивался неоднократно — по большому счету, он сам был во многом зависим от своих помощников. Пресс-секретарь Эрменгильды (а Кристиан был уверен, что ее представляли ему, что он сталкивался с ней неоднократно, — но предпочитал не замечать, что, кажется, входило и в ее намерения) отступила на пару шагов, очень ловко выходя из поля зрения камер. Кристиан позволил себе еще несколько секунд благодушного настроения, а затем стряхнул его с себя. Дело привычное, не требовавшее от него усилий, давно отрепетированное с опытными наставниками, многократно повторенное в самых разных обстоятельствах, оцененное и скорректированное; это был спектакль, гонораром в котором выступали голоса избирателей и пункты в разнообразных опросах. Глядишь, если Нина Джулиани, скептически смотревшая на него, проникнется симпатией — не к партии, так к нему самому, это окажется началом цепной реакции, ибо она наверняка была властной женщиной, обладавшей значительным влиянием, пусть и в малых масштабах. Директор, кажется, тоже был опытным лицедеем. Он уловил смену настроения Кристиана, изобразил строгое лицо и как-то очень плавно скользнул от обсуждения праздных приятностей к концепции школы. — Мы столкнулись со значительными сложностями, господин Нортштедт, когда воплощали в жизнь наше представление, — говорил он, ведя его по коридору — больше для журналистов, чем для Кристиана. И воспользоваться бесплатной возможностью похвастаться. — Нина и я, да что там, многие из нас столкнулись с тем, насколько ограничены возможности у детей, родившихся и растущих в бедных районах. Наше общество обладает вполне стабильными гражданскими структурами, и многие наши сограждане активно участвуют в благотворительных движениях, но этого все равно недостаточно. Благотворительность концентрируется в определенных местах, Нина составляла даже карты, на которых можно было очень наглядно увидеть, где именно преобладают какие структуры. — Очень любопытно, — откликнулся Кристиан и обратился к Нине. Освещение в коридоре было не ахти, профиль должен смотреться куда выгодней, чем полщеки и затылок. — Нам по роду службы приходится постоянно иметь дело с самыми разными графиками и таблицами, и исследования, связанные с начальными и средним образованием, проводятся чуть ли не на постоянной основе. Но ваш взгляд как практика, человека, не просто занимающегося этой сферой, а живущего ею, наверняка отличается от того, что ставится во главу угла государственными структурами. Кристиан с легкостью очаровывал большинство женщин — в большинстве случаев они позволяли ему это делать; иногда это было его осознанным намерением, иногда получалось непроизвольно. Он позволял себе флирт, охотно делал комплименты, не стоившие ничего — они получались у него легко, звучали искренне, ловко обходили опасные темы. Сейчас намек на флирт мог оказаться опасным: Нина Джулиани наверняка могла расценить его как попытку увести разговор в сторону, объективировать ее, что угодно. Но нет, она улыбнулась чуть теплей, и в глазах ее блеснули искры любопытства, одобрения. Затем Кристиан мужественно прожил три крайне унылых часа. Он пытался не заснуть от скуки, не отвесить оплеуху слишком высокомерному юнцу или не отпустить несколько бранных фраз в адрес демонстративно циничной девицы, пытавшейся продать себя за как можно более крупную — в ее понимании — сумму. Но он сдерживался: был терпелив, заинтересован, изображал приятеля, старшего партнера, заставлял себя подбирать слова и интонации таким образом, чтобы ничего из сказанного им не звучало покровительственно — ни в отношении детей, ни в адрес начальства школы. И если первая четверть часа была провальной — и Кристиан ощущал это сам, не только видел в неодобрительном взгляде Эрменгильдиной помощницы, но и снисходительной улыбке Нины Джулиани, лихорадочно метавшемся взгляде директора, многозначительно поднятых бровях журналистов и операторов, их злорадных ухмылках, то потом у него получилось растопить лед, заинтересовать детей, переманить на свою сторону журналистов. И даже ледяная физиономия Эрменгильдиной овчарки потеплела, улыбка стала куда искренней, сочувствие, когда ситуация требовала именно этой эмоции, — естественным. Кристиан еще раз убедился, что люди младше двадцати пяти не способны заинтересовать его, скорей, наоборот — пугали странной логикой, неожиданно яростными эмоциями и какой-то невероятной, сверхъестественной прозорливостью, сочетавшейся с отвратительной, убогой даже наивностью. К сожалению, именно сюжеты с людьми моложе двадцати пяти, а еще лучше с тринадцати—пятнадцатилетними способны были расположить избирателей куда лучше, чем бесконечные речи, выстроенные в полном соответствии с рекомендациями социологов, психологов и репетиторов по актерскому мастерству. Он и терпел: парень лет четырнадцати, если Кристиан правильно помнил его личное дело, от которого разило не только дешевым табаком, но и старым потом и чем-то еще — старой одеждой, заброшенным жильем, — все время оказывался очень близко от него; поначалу Кристиан боялся, что его одежда пропахнет этим отвратительным запахом, затем просто раздражался, а еще позже проверил карманы — и одобрительно хмыкнул. — Эй ты, умник, — весело сказал он, — часы-то верни. Парнишка попытался возмутиться, но в ход пошла тяжелая артиллерия: Нина откашлялась. Через полминуты Кристиан застегивал часы на запястье, затем еще раз проверил, на месте ли бумажник, и с огромным удовольствием проделал это неторопливо, с торжественной улыбкой, а после — потрепал его по макушке. — Ты бы о чистоте тела не забывал, — дружелюбно посоветовал он. — Для газовой атаки, которая бы привела к обмороку жертвы, ты пахнешь недостаточно сильно, а для того, чтобы опытный охранник тебя за пятнадцать метров заметил, — как раз достаточно. Парень довольно оскалился, и Кристиан задержал дыхание, потому что не без основания опасался, что зубы соответствуют остальному. Или другой парень, в котором Кристиан не без содрогания узнавал себя самого, подростка. Когда он возвращался домой из школы-интерната — на очень редкие выходные, в честь значительных семейных праздников, либо на каникулы, он вел себя примерно так. Одевался вызывающе, причем старательно подбирал откровенную, обтягивающую одежду ярких цветов, да так, что ни один предмет не сочетался с другим. Отец морщился, Эрменгильда скрежетала зубами, Саул — Саул понимающе ухмылялся. Этому ублюдку небо могло упасть на голову — и раскрошилось бы в пыль, а он бы решил, что это фейерверк в его честь. Кристиан делал все возможное, чтобы отвратить его от себя — жеманностью, истеричностью, манерностью, навязчивостью; он страдал, когда не получалось, страдал еще больше, когда получалось. Боялся приезжать домой на каникулы, потому что Саул наверняка потребовал бы свою дань — тот просто хотел абсолютного подчинения, всего лишь этого безраздельного контроля; понимал, что это неправильно, боялся признаться, что именно творилось в его жизни, ненавидел себя за то, что не был сильным и могущественным, как — как Саул или отец; наказывал себя самыми разными способами. Собственно, этот парень смеялся слишком громко и истерично — и это было знакомо Кристиану: потребность привлечь внимание и страх перед ним. Длинные рукава у рубашки, и ветровки — из них только кончики пальцев торчали, с длинными и накрашенными розовым лаком ногтями, а Кристиан и синим свои красил, и самые странные маникюры делал. Его так и подмывало попросить беднягу показать предплечья — изрезаны ли они, как в свое время у него. Хотя бедра тоже были удобны для этого, если заполучить в гардероб широкие штаны. Он был далеко не глуп, этот фигляр: на считанные минуты забывая о навязанной самим себе роли, он оказывался способен на очень любопытный спор — и Кристиан изображал увлеченность, потому что ощущал одобрение журналистов, интерес операторов, и это притворство давалось ему особенно легко, потому что было почти искренним. Правда, затем что-то менялось в парне: словно задвижка прятала любопытный, увлеченный взгляд, и снова глаза зажигались агрессивным, ненавидящим огнем. Каким он был идиотом, думал Кристиан, вспоминая себя в этом возрасте; как он мог думать, что способен был изменить хотя бы что-то внутри себя, просто разукрашиваясь снаружи; как он мог думать, что способен был избавиться от оков, наложенных на него Саулом, просто держась от него подальше. Как он мог думать, что значил что-то для кого бы то ни было в своей семье — никогда и ни на гран. До чего похожи люди, пусть выглядят разными: этот мальчишка мог быть темнокожим, татуированным, нищим и социальным сиротой, а Кристиан не мог развидеть в нем себя. Впрочем, выдержка у него была куда лучше, чем в пятнадцать, и испытание кривым зеркалом он прошел вполне успешно. Не мешало бы посоветовать Нине оттащить мальчишку к психологу и порекомендовать очень тщательно изучить его окружение, чтобы исключить сексуальное насилие в его группе, классе, школе; Кристиан сдержался. Это значило бы открыться постороннему человеку, обнажить язвы на своем теле. За этого мальчишку отвечали другие, они так яростно рассказывали, что и как хотят сделать для детей еще, так и пусть делают. Или девочка, о которой была очень хорошо осведомлена полиция: бесконечные побеги, отношения с известным сутенером, проституция. Психологи работали с ней давно и безрезультативно: они пытались убедить ее, что это не та жизнь и не те желания, которые должны руководить ею, она была уверена, что именно это — настоящая жизнь. Кто-то из полицейских упросил Нину включить ее в проект, девочка жила в школе целых две недели, и это было тяжелым испытанием для всех сторон. Кристиан был уверен, что в самом лучшем случае из нее получится дешевая шлюха, которая доживет лет до сорока. В худшем — до двадцати. Она нагло флиртовала с ним и не только с ним, пыталась взгромоздиться ему на колени, Кристиан держался за спиной Нины, которую девочка очевидно побаивалась, и не забывал изображать сострадание. Эрменгильдина овчарка была удовлетворена; с другой стороны, Кристиан подозревал, что только жесточайшая дисциплина и страх перед его сестрицей удерживали ее от того, чтобы не притопить девочку в ближайшем унитазе. Куда проще было сидеть в кабинете директора, обсуждать перспективы таких небольших штучных проектов, их включение в более общую программу, изменение парадигмы образования и воспитания, позволять директору жаловаться на безразличие властей, признаваться, что государственные структуры громоздки и неповоротливы, и настаивать, что они все-таки хороши для определенного исторического этапа и как раз находятся в процессе реструктуризации. А еще приятней было выйти из школы и устроить импровизированную пресс-конференцию рядом со сквером неподалеку: погода была отличная, солнце светило вовсю, Эрменгильдина овчарка ловко промокнула ему лицо салфеткой, проворными, почти неуловимыми движениями нанесла пудру и причесала. При этом шипела: что за самодеятельность, это глупость и плебейство. Кристиан ждал от нее звонка Эрменгильде, а та бы наверняка захотела обменяться парой слов с ним, потребовала закругляться и заняться своими прямыми обязанностями. Но Кристиан рассчитывал на кое-что помимо дополнительных баллов у избирателей. Он отослал Эрменгильдину помощницу восвояси, снял пиджак и бросил его на скамейку, сел и невесело усмехнулся. Ким стоял, сложив руки на груди. Оператор, с которым он работал, одобрительно кивнул в ответ на его насмешливо поднятую бровь: то ли умышленно, то ли бессознательно, но матерый политик Кристиан Нортштедт выбрал очень удачное место, чтобы изобразить обычного, немного усталого человека, не чуждого нехитрых забот и печалей — лавка была непритязательной, каких миллионы были сделаны за последние два, а то и три столетия, скверик ухоженным, но благоустроенным в полном соответствии с бюджетом бедного муниципалитета — по минимуму, но при этом солнце опускалось за спину Кристиана, не слепило безжалостно, как в полдень, его лучи были мягкими, располагающими к задушевным разговорам. — Очень удачно подобранное мероприятие, — заметил Ким. — Будущие избиратели, забота о будущем общества, ничего глобального, но все очень важно. Симпатичные, энергичные, полные жизни молодые люди, симпатизирующее партии власти руководство, никаких драматичных тем. — Ага, — охотно подтвердил Кристиан, с интересом глядя на него. — Как вы ловко меня разоблачили. И ведь именно для того, чтобы дать вам интервью, которое никто и смотреть-то не будет, я семнадцать с чем-то лет курировал фонд при «Нортштедт Лигаси». Который как раз занимается поддержкой муниципальных социально-педагогических ининциатив. В общей сложности лет сорок в шести разных странах. — Именно таких? — Ким кивнул в сторону школы. — Разных, — Кристиан пожал плечами и посмотрел на других журналистов, с любопытством смотревших на них. Цинизм Кима был понятен, но его выпад не соответствовал правилам игры, которые они же приняли, согласившись на эти съемки. Поморщившись, Кристиан продолжил более глубоким голосом, говоря с паузами, словно признавался в чем-то сокровенном: — Я, собственно, связался с этим случайно. Одна очень хорошая женщина, занимавшаяся с собой в рамках чего-то похожего, призналась, что не может дальше проводить со мной встречи, потому что им урезали бюджет. Я попросил отца помочь ей, в конце концов, что для него — стоимость одной сигары, для нее — арендная плата за неделю; он предсказуемо отказался, я решил воспользоваться личными средствами — это оказалось возможным. Эрменгильда отнеслась к моему энтузиазму скептически, но по-семейному облагодетельствовала парой советов. Убедившись, что это для меня важно, она взялась за дело всерьез. И до сих пор занимается им серьезно. — «В рамках чего-то похожего»? — повторил Ким. — Угу. Я, конечно, выходец из богатой семьи, родился в рубашке и так далее, но это не значит, что мои подростковые годы прошли безмятежно. Да помилуйте, — широко улыбнулся Кристиан. — Спросите светских хроникеров постарше, они вам немало расскажут обо мне. Я был очень беспокойным подростком. — О несовершеннолетних они мало чего расскажут, Кристиан, — усмехнулась другая журналистка, садясь рядом с ним. — По закону не положено. А вот о другом… Кристиан закатил глаза и прикрыл лицо рукой, затем посмотрел на нее между пальцев и подмигнул. — Грешен, каюсь. Да, в общем, обычный процесс становления, никак не зависящий от благосостояния семьи. Это важно для микрогрупп, это важно для общества в целом. — Он посмотрел на нее, а затем на Кима куда более серьезно. — Я занимался и буду заниматься этим, выборы — не выборы. Именно ими, потому что им очень часто не достается помощи. Журналистка задала ему пару вопросов по тонкостям именно такого сотрудничества с интернатами, Кристиан охотно ответил, затем поболтал с ними обо всем подряд, словно были старыми приятелями. Ким попрощался, но улучил момент и обратился к нему, когда другие были заняты чем-то иным: — Просто праздного любопытства ради. Вы по клубам бродите во сколько раз чаще, чем по таким интернатам? Кристиан неторопливо провел языком по нижней губе. — А вы загляните сегодня в «Бореалис». А я к тому времени проведу подсчеты. Ким хмыкнул, опустил глаза, снова поднял их на Кристиана. Вход в клуб обошелся бы ему в половину месячной зарплаты. — Я приглашаю, — почти беззвучно произнес Кристиан, оценивающе глядя на него.