Почти не сумасшедший человек

Кристиан выпил два коктейля и всерьез подумывал о том, чтобы переключиться на водку, поджидая Кима. Что тот придет, сомневаться не приходилось: возможность оказаться в «Бореалис» наверняка заглушит голос рассудка, совести и самосохранения. Помимо этого, Кристиан рассчитывал вынюхать у него информацию о загадочном Бриггере Урслере, хотя бы просто узнать, откуда Ким, мелкая сошка, незначительный человек, да еще на невзрачном канале, смог подобраться к этому типу. В программу-максимум входила перевербовка; Кристиан был уверен, что человек, способный пробраться в постель Энеш Адами и задержаться там, послужить причиной нескольких дней очень плохого настроения у нее, был способен на многое. А помимо этого, он умудрился оказаться в нужное время на нужном месте, выдоить из минимального информационного повода максимум возможностей для себя и даже зарекомендовать себя в глазах начальства настолько хорошо, что его отправляют общаться с одним из самых влиятельных людей в предвыборной кампании федералистов. Кристиан не был высокого мнения о сорок восьмом канале: то, что руководство преподносило как верность идеям, он расценивал как трусливость; что оно называло сбалансированной политической позиции, для него выглядело нерешительностью. Но с сорок восьмым сотрудничали люди, чье мнение ценилось очень высоко в среде интеллектуалов, и на этом канале работало немало телеведущих, способных провести очень зрелищную дискуссию, так что работа на нем здорово украшала резюме. Ким Чарский, мальчик из ниоткуда, неплохо устроился в жизни. В клубе выступала очередная остромодная группа; Кристиан еще раз активировал меню, чтобы напомнить себе ее название. Делать это даром он не собирался категорически: через полтора года, если группе повезет с менеджером, и куда раньше, если не повезет, о них мало кто будет помнить, а о выступлениях в «Бореалис» они только вспоминать и будут. Ким все не объявлялся; Кристиан лениво недоумевал, не решил ли юноша разыграть из себя недоступного, принципиального глашатая общественного мнения. Если это попытка разыграть принципиальность, непорочность и невинность, то юноша неправильно выбрал аудиторию, насмешливо подумал Кристиан, кивая головой в такт музыке. Коктейль закончился, и он почти заказал себе водки, но рядом с ним сел Ким. Он с любопытством, но без особых восторгов огляделся — Энеш охотно развлекалась в таких местах, ему, вероятно, тоже доставалось от ее щедрости. Кристиан потянулся к меню, ткнул пальцем в название коктейля и откинулся назад. Он не спешил затевать разговор, с интересом ожидая, что именно предпримет Ким. Тот — повернулся к нему, спросил: — Я могу заказать себе что-нибудь? Или ваша щедрость включает только пропуск сюда? Кристиан сделал приглашающий жест. Ким повернул к себе экран. — Впору заробеть от такого изобилия, — усмехнулся он. — Воистину бесконечный выбор. Сложнейшая ситуация — мне большинство названий ничего не говорит. — Они в большинстве своем и не отличаются друг от друга, — пожал плечами Кристиан, с интересом глядевший на него. Ким Чарский, сидевший рядом с ним, ничем не напоминал строгого, немного циничного журналиста, пять часов назад пытавшегося уничтожить его взглядом. Ким, расположившийся рядом, нетерпеливо ерзал на диване, жадно разглядывал клуб, сцену и посетителей, широко улыбался Кристиану. Тот начал ощущать разочарование — днем с Кимом было куда интересней, и он казался значительно более привлекательным человеком, любопытным, способным оказать сопротивление — пробудить в Кристиане азарт. Хотя это могло быть не разочарование вовсе, а усталость, спиртное, грохот музыки и неестественное, яркое, истерично разноцветное, хаотичное освещение. К этой встрече Ким подготовился достаточно тщательно, хотя это не бросалось в глаза; но у Кристиана был наметан глаз на такие малости — Ким был свежевыбрит, его волосы уложены очень тщательно, рубашка — очевидно, из старых запасов, созданных еще при Энеш — вполне соответствовала месту и времени, на груди поблескивала цепочка с чармом. И следовало браться за привычную игру, очаровывать, обольщать, кружить голову и делать вид, что восхищение Кима льстит и расценивается как искреннее, а Кристиан хотел оказаться в каком-нибудь укромном месте и провести немного времени в тишине и покое. Он и молчал, смотрел на сцену, иногда подносил стакан к губам и совершенно не обращал внимания на Кима. Тот пододвинулся к нему ближе, чтобы его было слышно за грохотом музыки, и чтобы слышать, что отвечал ему Кристиан. — Я, если честно, был удивлен, — говорил Ким. — Ожидал от Нортштедта чего-то более элитарного, что ли. — Элитарного детдома в элитарном пригороде? — рассеянно предположил Кристиан. — Для этого есть мадам Куравчик. — На редкость дружелюбное замечание, — оскалился Ким. Он даже подался вперед и подпер рукой подбородок, выжидательно глядя на него. Кристиан пожал плечами и снисходительно улыбнулся. — Не на вашем ли канале ее используют для иллюстрации декоративной благотворительности? — вежливо осведомился он. — Что-то там такое позавчера, что ли. Аналитическая программа в прайм-тайм, эксперты, которых я бы на пушечный выстрел не подпустил к своему бюро, между нами говоря. И эта истинно журналистская надменность, эта снобская гордость своим умением манипулировать фактами, картинками и словами. — Я что-то такое припоминаю, что вы с Куравчиком приятелями никогда не были, — многозначительно заметил Ким, нисколько не смущенный его выпадом. — Я даже больше скажу, мы и лбами друг с другом сталкивались, и по разные стороны баррикад выступали, — Кристиан снова пожал плечами, скользнул по Киму взглядом и перевел взгляд на сцену. На ней выступала новая группа, если он правильно понял. Две девушки и парень — правда, это можно было понять, только как следует присмотревшись к ним. Они даже звучали похоже. Кристиан саркастично подумал, что подобная двусмысленность удается у Энеш куда лучше. — Но вы выступаете вместе? — Но мы выступаем вместе. — И кандидат — он. Кристиан оперся локтем на спинку дивана и подался Киму навстречу. — Это незаметно? — негромко, отчетливо артикулируя губами, чтобы, если Ким не расслышит, то мог увидеть и догадаться, спросил он. — Это любопытно. Нортштедт — и всего лишь второй. — Я младший в семье и никогда не испытывал по этому поводу недовольства, — отмахнулся Кристиан и снова откинулся назад. Он положил щиколотку левой ноги на колено правой и сделал вид, что увлечен группой на сцене. — Это объясняет многое, — отчетливо произнес Ким. Кристиан удивленно взглянул на него и поднял брови: ему подмигнули. Он засмеялся. — Это не объясняет ничего, — пробормотал он. — Или… да Всевышний с вами, Ким… вы позволите обращаться к вам по имени? Хорошо. Это тот случай, когда стакан наполовину полон — и одновременно наполовину пуст, в зависимости от того, что вы хотите разглядеть в ситуации. Погрешность наблюдателя. Моих амбиций никогда не хватало на то, чтобы быть главой и лидером любой группировки, класс ли это, курс университета, фракция в сенате, и так далее. Но я хорошо себя чувствую на моем месте. Вы, я подозреваю, тоже смогли вздохнуть полной грудью, только избавившись от сомнительной ценности информационных поводов, которые коллекционирует Энеш Адами? — Я прошел отличную школу под ее началом, — натянуто улыбнулся Ким. — Не спорю. Позволю заметить, что он… она. Он. Неважно, — Кристиан махнул рукой. — Она, — процедил Ким. Кристиан скептично посмотрел на него. — Да? — насмешливо спросил он. — Так и быть. Она. Никогда не оказывалась объектом исков. Очень ответственный подход, даже к сомнительной ценности информационным поводам. У нее действительно многому можно научиться. Но вы больше не ее ассистент во влоге. Вы предпочли рыскать по медвежьим углам во славу сорок восьмого канала. На что вы рассчитываете? Это прозвучало снисходительно, словно Кристиан заранее знал ответ на вопрос. Не совсем то, чего он добивался, но тоже могло привести к достойному результату. Ким поморщился и схватил бокал. — У моего канала очень достойная репутация. Он давно и небезосновательно считается одним из ведущих поставщиков качественного журнализма, — раздраженно произнес он. — Я всегда хотел заниматься именно этим, но не всегда нам, провинциалам удается сразу же попасть в обойму. Это не значит, что мы хуже. Это всего лишь значит, что шансов у нас изначально меньше. Кристиан согласно кивнул и поднял стакан, подтверждая это. — Соглашусь. К сожалению, что бы мы ни делали, чтобы обеспечить равными возможностями все категории населения, общество все равно стремится к расслоению. Это не означает невозможности социального лифта. Но иногда перемещение из одной социальной группы в другую может быть затруднено. Он сопровождал слова неторопливым движением руки. Ким наблюдал за ним поверх стакана, и в его глазах снова заискрилась насмешка. — Впрочем, ваших способностей наверняка хватит, чтобы сформулировать это сотней различных способов, в зависимости от желания начальства, — закончил Кристиан и дотронулся стаканом до его бокала. — В качестве комментария к сегодняшнему сюжету может пойти вполне. — Я не собираюсь использовать ничего, что смогу узнать и услышать сейчас, в репортаже, — медленно ответил на это Ким. — Желаю вам в этом успеха, — скупо улыбнулся Кристиан и снова переключился на сцену. — Я охотно использовал возможность пообщаться с вами в неформальной обстановке и вдали от той конкретной ситуации, потому что — потому что глупо было не воспользоваться этим. Но не более того. — Ким начал закипать. Чтобы поддеть его еще немного, Кристиан кивнул; брови его при этом были скептично подняты. — Это ваше право, — легкомысленно ответил он. — Не хотите чего-нибудь существенней? Снэк? Сандвич? Пицца? Салаты не рекомендую, в их отношении в «Бореалис» какое-то странное предубеждение. Предельный минимум калорий, предельный оптимум вкуса, и в результате ощущение, что жуешь целлюлозу. Он поморщился: солисты старательно визжали в микрофоны, изображая страсть и отчаяние — вроде как, если доверять визуальному ряду. — Или, если хотите, можем переместиться в более благоприятное для слуха место, — задумчиво предложил Кристиан. Он повернул голову к Киму, добродушно улыбнулся. — Это может быть моя квартира, либо какой-нибудь ресторан, в котором умеют оберегать инкогнито гостей. — Мне не хотелось бы портить ваш отдых, который вы бесспорно заслужили. Кристиан ответил не сразу; он медленно растянул губы в улыбке и ровно сказал: — Я отдыхаю не здесь. Здесь я… отвлекаюсь. Впрочем, — словно спохватившись, подобрался, выпрямился он, — если вам нравится здесь, мы можем остаться. — Почему нет, — пожал плечами Ким. — И это совершенно не значит, что вы обязаны провести все время только за этим столиком. Ким воспользовался приглашением. Он отправился на пол. Кристиан отправил Энеш пару его снимков; она откликнулась удивленным: «Он уже с тобой того, или ты только собираешься его того?» Кристиан засмеялся. Помнится, она пребывала в невероятном отчаянии, жаловалась ему часами, что чувствует себя старой, брошенной, отвергнутой и так далее; ее не смущало, что она и Кристиан валялись на кровати, пили шампанское и отдыхали после секса. «Твое сердце уже исцелилось?» — полюбопытствовал он. «От любви к тебе, о несравненный? Ты действительно хочешь этого?» — ответила она, пусть и не сразу; Кристиан подозревал, что отвлек ее от плотских утех, за что извинился. На экране его комма тут же появилась сонная физиономия Энеш с сощуренными глазами и сурово сжатыми губами, затем она заговорила, внизу экрана всплыли слова: «Иногда я просто сплю». Кристиан отправил ей пару снимков зала, пожелал спокойной ночи и отключился. Ему было скучно; он рассеянно просматривал новости, иногда отвлекаясь на знакомых, которые подходили к нему, чтобы обменяться парой слов. На севере Италии, на двух заводах на западе Германии, в Нидерландах начались спонтанные забастовки рабочих. Причины: незаконное увольнение нескольких десятков рабочих, нарушения охраны труда, необходимость изготовления продукции, для которой они не были квалифицированы, еще несколько менее значительных поводов. Ни один из них не входил в группу «НХ», но насчет доброй половины из них Кристиан был уверен: они выполняли субзаказы предприятий «НХ». Наверняка, остальные тоже были связаны с ним. Он проверил, в сети ли Саул, и заколебался: едва ли стоило давать о себе знать. Кристиан связался с помощниками, потребовал выяснения деталей забастовок. Заколебался снова: стоило ли обращаться к знакомым в секретных службах: наверняка те имели доступ к куда более обстоятельной информации, чем доступная сенаторам не из профильных комиссий. И он решил не делать этого — пока: ни к чему демонстрировать слишком большое нетерпение. Музыка утратила какую-либо индивидуальность; диджей, если судить по энергичности толпы, старательно отрабатывал свой гонорар; к Кристиану подходили знакомые, чтобы засвидетельствовать свое уважение — ему, политику, ему, ближайшему родственнику Саула Нортштедта. Ему желали успеха на выборах, возмущались нестабильной ситуацией на континенте, отпускали едкие характеристики в адрес неосоцев и всяких персонажей, которых те усердно раскручивали. Кристиан соглашался, озабоченно хмурился, ухмылялся, ловко ввинчивал комплименты, если человек был достаточно значим, словом, делал все, что от него требовалось. Иногда он просматривал новости: забастовки оказывались куда более серьезно организованными, чем казалось поначалу. Съемки с мест происшествия показывали значительное присутствие полицейских сил с антиштурмовыми машинами; требования были слишком расплывчаты, чтобы их можно было принимать всерьез. Они не соотносились с размахом, с энергичностью, с какой разворачивалась забастовка. Ким опустился на диван совсем рядом с ним. — Мне неловко признаваться, но этот клуб ничем не отличается от десятков других, — произнес он, наклоняясь совсем близко к Кристиану. Тот повернул к нему голову усмехнулся и пожал плечами. Лицо Кима было настолько близко от него, что можно было рассмотреть, что на ресницы у него была нанесена краска, на кожу — пудра, что волосы слиплись от геля, а в глазах отчетливо угадывалось любопытство. И возбуждение? — Вот как? Я, каюсь, разочарован. Нужно было затащить тебя в «Ротари», сделаю в следующий раз, — ухмыльнулся он и чуть надул губы, намекая на поцелуй. Ким ухмыльнулся задорней. — Только если ты хочешь, чтобы я впал в отчаяние от невероятной величественности происходяшего. — Брось. Еда там так себе, за деньги, которые за нее дерут, могли бы и постараться. Стены и мебель — старье старьем, разве что перетягивали не так давно. Выпивка стандартная, и набираются ею так же, как и в обычной подворотне. Правда, в дресс-код входят накрахмаленные воротнички и галстуки, — двусмысленно протянул Кристиан, немного оттягивая воротник рубашки Кима и, словно невзначай, касаясь его кожи. Ким перестал ухмыляться, чуть склонил голову, глядел на Кристиана, не мигая. Облизав губы, сказал: — Очень многозначительная небрежность. Я восхищен. Да что там, я сражен наповал. Кристиан убрал руку и беспечно улыбнулся. — Ну что, тебя подбросить домой? Или заглянешь ко мне? Чтобы выпить кофе, разумеется. Много, и очень хорошего. Получше, чем здесь. — К тебе, разумеется. Или ты чувствуешь себя старым и утомленным жизнью отцом нации, которому удобная постель с ортопедическим матрасом куда ценней, чем общество молодых людей? — ответил Ким, приближаясь к нему еще ближе. Его бедро вплотную прижалось к ноге Кристиана, рука лежала совсем рядом с его плечом — достаточно немного повернуть кисть, чтобы положить ее поверх. Глаза щурились. Будь перед Кристианом человек постарше и поопытней, можно было бы назвать этот взгляд хищным, но воспринимать Кима охотником не получалось. Было, тем не менее, забавно. На пути к такси Кристиан спросил: — По каким причинам ты согласился на такое глупое задание? Его едва ли будут смотреть… хм, только если мои яростные критики. Сама по себе идея за этим проектом тебя не привлекает особо, как я понял. Ты, подозреваю, и в симпатиях к федералистам едва ли замечен. — Я верю в небольшие благотворительные проекты, начнем с этого. В большинстве случаев они оказываются куда более действенными, — неожиданно серьезно ответил Ким. — Ты прав, я не верю в твою искренность и увлеченность. Масштабы не соизмеримы. Даже если вынести за скобки твою фамилию, ты — сенатор с несколькими столичными легислатурами за плечами. И внезапно оказываешься в муниципальной богадельне, которая даже не граничит с твоим округом. Кристиан посмотрел на него, кивнул водителю, забрался внутрь машины. — Мне интересен их опыт. Что в этом удивительного? — отстраненно бросил он. — Это и удивительно. Я очень хорошо знаком с репутацией Эрменгильды Нортштедт. Я так понимаю, именно она в вашей семье является инициатором большинства подобных проектов. Я знаю также, что… — Ким неожиданно замялся, и это привлекло, насторожило, уязвило Кристиана. Но Ким взял себя в руки и продолжил: — В вашей семье вообще достаточно сильны традиции подобного. Это стандартно, в общем-то, для таких семейных кланов. Я знаю также, что и Саул Нортштедт участвует в них. Когда надо, когда это необходимо с точки зрения пиар-менеджеров, в качестве куратора; разумеется, все финансовые вопросы проходят через его руки. Он очень щедр. — И, хмыкнув, ядовито добавил: — Он может себе позволить это. Иными словами, Кристиану снова предстояло бороться за право власти с Саулом. Как всегда. И, как всегда, он заранее смирился с поражением, но намеревался стоять в битве до конца. Глаза Кима возбужденно горели, когда он расписывал качества Саула, замешанные, в первую очередь, на его главенствующей роли в «НХ». Он был не на шутку увлечен им, казалось, а ведь делал вид, что хочет разобраться в отношении Кристиана к мелким благотворительным проектам. Но спохватился — вовремя, прежде чем давнее, усердно подавляемое, но никогда не искореняемое до конца раздражение, отравлявшее его изнутри который десяток лет, не восстало в нем и не подстегнуло на грубый ответ, на то, чтобы вышвырнуть Кима восвояси, и плевать на намерение поддерживать максимально приятельские отношения с любым представителем прессы. — Ты — политик, ты всегда им хотел быть, если ваша семейная мифология хотя бы немного соответствует истине. Политикам свойственно тяготение к глобальным целям, к решению экзистенциальных вопросов. Понимаешь? Это совершенно иной уровень, это действительно не совсем объяснимо. Тем более твои помощники, скажем так, не сбились с ног, подбирая съемочные группы, которые должны были тебя сопровождать. Ким сидел вполоборота; в нем угадывалось любопытство, вполне искренняя заинтересованность в собеседнике — насколько она была неподдельной, Кристиан не мог определить, сомневался, по своему обыкновению, и при этом готов был пооткровенничать. В смысле, позволить несколько фраз, способных сойти за откровенность, чтобы приручить молодого, энергичного, перспективного журналиста, уже обладающего кое-какими идеями, предприимчивого и жаждущего создавать сенсации. — А если это и входило в их задание? Организовать интимную встречу, которая дала бы мне возможность показать человеческое лицо, сделать привлекательным для обывателя, понятным, человечным и все такое? — мягко улыбнулся он, легко проводя по щеке Кима. Кристиана привлекало его лицо, с несколько не характерными для Центральной Европы чертами — с выразительными скулами, чуть раскосыми глазами, острым подбородком, небольшим, подвижным ртом. — Не поверишь, я пару раз был статистом на подобных встречах, — Ким улыбнулся, не пытаясь отстраниться от интимного жеста. — В качестве статиста. Моя школа была куда проще этой, не знаю уж, по какому принципу попала на радар к великосветским людям. Нас сгоняли, инструктировали, затем появлялись камеры, долго настраивали свет и проводили пробные съемки. Затем появлялся какой-нибудь важный хрен, который инструктировал учителей и директора. Затем появлялось очень важное лицо. Зажигались лампы, включались камеры, важное лицо изображало заинтересованность, умиление и радость от встречи с маленькими детьми. Затем камеры выключались, а с ним и интерес на лице важного лица. И все. И этого я не видел. То есть я уверен, что тебе нужен именно этот сюжет именно в это время. Но ты не выглядел неуместно ни до, ни во время, ни после съемок. — Ким развел руками. — Ты был способен говорить с этими говнюками, как с равными, а они — очень поганая публика, уж поверь. — Вульгарность, достойная закоренелого муниципального политика и никак не молодого журналиста, подвизающегося в левоцентристских СМИ, — пробормотал Кристиан. — Они замечательные дети с очень сложными судьбами. Но это не делает их меньшими говнюками. Согласись, — Ким ослепительно улыбнулся и торжествующе вскинул бровь. — Я уже хочу процитировать твою мудрость где-нибудь в уместной обстановке. Позволишь? Обязуюсь указать авторство, — промурлыкал Кристиан. — Дарю, — великодушно произнес Ким. Кристиан ухмыльнулся, наблюдая за его губами. Любуясь — и не скрывая этого. Специально для Кима, чтобы тот не смог не заметить этого. Удалось: Ким замолчал, затаился. Такси въехало в туннель под домом; Кристиан расплатился, приложил к экрану рядом с лифтом ключ-карту, встал рядом с дверью, ожидая, пока Ким пройдет внутрь. Тот вошел, огляделся, задрал голову. Кристиан набрал номер этажа, решил взглянуть на комм, просмотреть новости. Его помощники отправили несколько сообщений: напряженное положение там, там и там, столкновения с полицией в местах забастовок. Личный помощник Куравчика сообщал, что шеф жаждет встретиться, чтобы обсудить поведение в связи с изменениями на политическом ландшафте. «Сноб хренов, тварь бесхребетная», — с наслаждением подумал Кристиан, но решил не отвечать, отложить это на раннее утро. Пока все выглядело подозрительно похожим на сценарий заводов Эггерта. Особенно тревожило, что почти в половине городов, где располагались предприятия, в муниципальных советах руководили федералисты: если они наделают ошибок, это очень негативно отразится прежде всего на рейтинге в центре, и это стоило немедленно обсудить. Оставалось надеяться, что тамошние чиновники окажутся подготовленными, извлекшими уроки из случившегося в другом месте немного раньше. Лифт остановился, Кристиан отрешенно посмотрел на открывшийся проем, затем вспомнил, где и зачем он находится и кто составляет ему компанию. Ким подозрительно смотрел на него, словно подозревая в преступлении против человечности, которое Кристиану приказали покрывать изо всех сил. — Кажется, нам довелось жить в отвратительно беспокойное время, — задумчиво произнес тот и механически улыбнулся. — Не скажу, что это приводит меня в восторг. — Что именно ты имеешь в виду? — быстро спросил Ким. Кристиан открыл дверь в квартиру. — Сначала кофе. Я обещал, позволь мне исполнить мое обещание. У меня есть ужасно диетические хлебцы. Презент от Эрменгильды с настоятельным требованием заняться наконец моей диетой. — Кристиан поморщился, изображая удовлетворенное недовольство младшего брата чрезмерной заботой любимой старшей сестры. Ким понимающе хмыкнул: — Сочувствую. Нет ничего хуже ужасно полезной пищи. Кристиан ухмыльнулся, подмигнул ему, провел рукой по спине и легко толкнул в направлении кухни. — Но у меня есть безобразно антидиетичные пирожные. Натуральный белок, натуральный сахар, натуральное сливочное масло, — прошептал он на ухо Киму. Тот безразлично пожал плечами. — Хорошо. Просто кофе. — Смиренно произнес Кристиан, касаясь губами его уха. Ким ухмыльнулся, повернул голову, покосился на него. — Кофе — это замечательно, — тихо откликнулся он. Кристиан взял его за подбородок и повернул к себе. — Или позже? — шепнул он, осторожно касаясь губами его губ. Ким развернулся к нему. — Позже, — согласился он. Позже Кристиан сидел на кухне в домашних брюках, положив ноги на стул рядом с собой, наблюдал за Кимом из-под тяжелых век. Он с удовлетворением ощущал физическую усталость, особую, вибрирующую, умиротворяющую и одновременно беспокойную. Ким, напротив, был взбудоражен, нетерпеливо ерзал, барабанил пальцами, лихорадочно двигал чашку по столу. — Так все-таки, почему эта школа и почему такой странный выбор каналов? — спросил Ким. Кристиан закатил глаза. — Выберут нас или нет, неизвестно. Я пока еще остаюсь депутатом в своем округе, и у меня очень хорошие шансы и в следующий раз получить мандат, — с обреченным терпением многоопытного учителя, в сотый раз объясняющего нерадивому ученику простейшую тему, произнес он. — Да на федеральном уровне следует внимательней изучить подобные инициативы. С образовательной системой нужно что-то делать. Ким хмыкнул. — Лет сорок как, Кристиан. С чего именно сейчас? И именно в качестве политика? — Именно поэтому. Если ты действительно желаешь лучше понимать, что именно интересует меня как политика, что именно я могу осуществить, став вторым по значимости человеком в федерации, почему бы тебе не порыскать по моему округу? Я всегда был сторонником небольших инициатив. Это — куда более оптимальное, ориентированное на конкретные нужды конкретного общества решение, чем попытка вылечить федеральную систему начального и среднего образования. На этом уровне следует рассчитывать на десятки лет, но микрорешения должны приниматься уже здесь и сейчас. Я действительно был заинтересован. Как заместитель Матиаса Куравчика, как сенатор от вполне конкретного города с вполне конкретными проблемами тем более. Это может оказаться отличным решением. Не для меня—политика, так для меня — человека входящего в руководство многих благотворительных инициатив «НХ». Ну хорошо, это целительно и для моего личного рейтинга. На уровне округа. Он широко улыбнулся, не разжимая губ, и поднял чашку в шутливом тосте. — Я почти готов поверить в твое золотое сердце, — Ким подобрал под себя ногу и поднял бокал с вином: Кристиан убедил его попробовать вина. — Но выбор каналов все-таки странный. — Отчего? Наши ярые сторонники, СМИ, которые куда больше интересует крой моего пиджака, и СМИ, гордящиеся своим интересом к нуждам простого человека. Каждый смог что-то почерпнуть. Ким хмыкнул. — Мы — последние? Мне только что польстили. — На удивленно поднятые брови Кристиана он пояснил: — Я где-то сталкивался со мнением, что сорок восьмой — это неудавшаяся попытка не очень здорового канала с неустойчивой репутацией подобраться к властям предержащим вплотную. — Кристиан понимающе усмехнулся, Ким продолжил: — Это, на самом деле, субъективное мнение. Сорок восьмой — это вечно сомневающийся, все пробующий на зуб и проверяющий канал. Шеф-редакторы знакомы со многими выдающимися политиками, но мало с кем завязали тесную дружбу. — Не только с политиками, но и с шантрапой самого разного пошиба, — пробормотал Кристиан и потянулся за орешком. — Ты о чем? — Да о всех этих доморощенных революционерах. — Он постарался звучать как можно пренебрежительней. — Не имеешь ли ты в виду кого-то определенного? Кристиан помолчал немного, задумчиво жуя, похмурил брови. — Да хоть этот. — Он взмахнул рукой. — Этот. Нечесаный. М-м. Нео-неосоциалист. Урслер. — Он внимательно посмотрел на Кима и с притворным уважением произнес: — А ведь ты смог добиться от него комментария. — Совершенно незначительного и неопределенного, — отмахнулся Ким. Но он был польщен. — Тем не менее. За ним ведь охотились все и отовсюду. А удалось тебе. Хотя, признаться, я все ждал, что он на вполне ясный вопрос даст достойный ответ. Ан нет. Чего с этих «нео-нео» взять. — Он отмахнулся и встал. — Еще вина? Я, пожалуй, налью и себе. Ким кивнул. Кристиан пошел за бокалом, затем наливал вино. Все это время он чувствовал на себе взгляд Кима. Любопытный, заинтересованный, оценивающий. Выжидающий и нетерпеливый — тот явно хотел доказать, что даже ни к чему не приведший обмен мнениями с Бриггером Урслером значителен для него. Иными словами, похвастаться. И этого Кристиан не собирался позволять. — Твое здоровье, — сказал он, дотрагиваясь бокалом до его бокала. — Кстати, хотя бы когда вы готовили интервью, была надежда вытрясти из этого хиппи что-то вменяемое? Или не особая, просто жажда рейтинга? — Бриггер не так глуп, как кажется. Естественно, он не хочет раскрывать все карты. Кристиан обреченно вздохнул. — Ким, речь не идет о раскрытии всех карт. Речь — об обозначении целей. Чего именно он добивается. Это порядочно, в первую очередь, по отношению к избирателям. — Ким гневно сказал: «ха!», и Кристиан пояснил: — Избиратель — как синоним простого человека. Обывателя, если хочешь. А этого я не наблюдал. — Он вполне внятно объяснил, что побудило его на радикальные действия. — Например, — скептично пробормотал Кристиан, изучая вино на просвет. Ким объяснял. Цитировал целые фразы, приводил примеры, убеждал, горячился все больше — и Кристиан все равнодушней кивал головой. Он потянулся, чтобы стереть со щеки Кима видимую только ему крошку, и позволил себе ласкающий жест. Он чувственно улыбнулся, и это сбило Кима с толку. Словно извиняясь, Кристиан поинтересовался, откуда такая осведомленность. Ким пожал плечами: к Урслеру было совсем непросто подобраться, убедить его сказать хотя бы пару слов на камеру — тем более. И он очень серьезно опасается за свою жизнь, поэтому предпочитает хранить свое местонахождение в тайне. — И в каком же пекле бедняжка обитает, что так опасается за свою жизнь? — рассеянно спросил Кристиан. Затем он внимательно посмотрел на Кима. — В Европе? Подумать только, — он осуждающе покачал головой. — За ним охотятся, — попытался оправдаться Ким. Кристиан поморщился и пробормотал: «Кому он нужен». Ким оскорбленно промолчал. — На самом деле, — примиряюще произнес Кристиан, — за ним действительно могут охотиться. Слишком уж открыто он нарушил несколько статей УК. Ты не находишь? — Нет, — буркнул Ким. — Ну и ладно. — Кристиан потянулся к нему. Ким отклонился назад. — Мне пора, — скривился он. — Пока доберусь до дома, пока переоденусь, а мне нужно быть в одном месте очень рано утром. — Жаль, — вздохнул Кристиан. — Дашь о себе знать как-нибудь? — Ты действительно этого хочешь? — Ким произнес это, смешно поджав губы. Кристиан засмеялся. — Мой личный номер может быть расценен как свидетельство моих благих намерений? Ким самодовольно улыбнулся. Он ушел; Кристиан надел джемпер, связался со знакомым офицером спецполиции, спросил, ведется ли наблюдение за неким Кимом Чарским и насколько обстоятельно. Он пообещал содействие, если понадобится дополнительный ордер, но взамен хотел бы получить хотя бы в устном и очень кратком изложении наиболее важные сведения, тем более данное мероприятие того стоит. Затем он долго смотрел новости, изучал отчеты по забастовкам, подготовленные своими помощниками. Куравчик лично отправил ему сообщение, в котором категорически требовал встретиться, чтобы обсудить происходящее, и Кристиан был согласен, что это было крайне необходимо. И затем — рейтинги. У неосоциалистов они выросли на четыре процента, у их партии — упали. Из самых разных местных бюро партии шли отчаянные сообщения: к ним обращались представители самых разных СМИ с просьбой об оценке происходящего — что говорить? К чему призывать членов партии и избирателей, поддерживающих их? Как обращаться к сомневающимся и как — к противникам? И на все это ответа не было, потому что, с формальной точки зрения, оставалось неясным, кто именно стоит за этими вспышками недовольства и с какими целями. Три дня Кристиан провел, перемещаясь между кабинетами сената, офисами отделений федералистов и конференц-залами. Он не без самоучижительной иронии думал, что Нортштедтом быть иногда просто замечательно: у него осторожно спрашивали, не хочет ли он выступить перед журналистами, дать интервью или поучаствовать в круглом столе, и если он говорил «нет» (а это случалось практически всегда), его больше не трогали. Иногда он просто заявлял, глядя перед собой, что в этом случае только глава партии или утвежденный кандидат в президенты должен общаться с журналистами, и его мнение принимали как обязательное к исполнению. И никто не решался взять на себя смелость и предположить, чего ждать от ситуации, как она будет развиваться. Федералисты смогли отстоять несколько пунктов рейтинга; в СМИ после всеобщей истерии появились статьи, в которых угадывалось робкое одобрение: ситуация действительно сложная, требования организаторов забастовок — необдуманны, а само их поведение иначе как трусостью не назовешь. До сих пор ходили исключительно слухи о том, кто именно выступал организатором забастовок и откуда брались средства на организацию, но и те невозможно было проверить. Знакомые среди неосоциалистов подтверждали, что кое-кто из связанных с ними радикальных организаций поддерживает плотные контакты с организаторами, но имена называть отказывается. Самым странным оставалось нежелание выдвигать определенные требования, ради которых затевались забастовки: то, что называлось в качестве причин, не сходило даже за повод и всегда решалось переговорами — сложными, утомительными, монотонными, замешанными не только на здравом смысле, но и на тщеславии переговорщиков, но без применения силовых методов. Именно этого желания не наблюдалось. Кристиан мрачно промолчал, когда Куравчик обреченно признался ему, когда они отдыхали после консультации в партийном совете, что все сильней убеждается, что как раз переговоры забастовщиков интересуют в последнюю очередь. Странным казалось и другое: спецслужбам не удавалось подобраться к инициаторам забастовки, хотя имена непосредственных организаторов уже были установлены. Вернувшись домой, обменявшись игривыми сообщениями с Энеш и куда более выразительными с Кимом, Кристиан собрался провести более-менее спокойную ночь дома и в одиночестве. Он велел вывести на настенный экран картинки нескольких новостных каналов и звук с одного из них. И у него открылся рот от изумления: с пометкой «срочно» в бегущей строке на всех экранах сообщалось, что по решению властей, в городах объявлено чрезвычайное положение и введены войска. Он в неверии подошел ближе: войска действительно ввели, об этом решении объявили за несколько минут до этого. Кристиан лихорадочно начал проверять, были ли это города с преимущественно федералистским правлением, или нет. Самую малость успокоившись, он велел шоферу подготовить машину. Через сорок минут он орал на Маркуса, требуя от него убраться с дороги. Эрменгильда сидела на кресле, одетая, как если бы собиралась или только что вернулась с ужина в компании старых знакомых в престижном ресторане. Она повернула голову, когда Кристиан ворвался в кабинет, но не изменилась в лице. Саул стоял рядом с ней и мрачно смотрел на экран. Он только вздохнул. Кристиан бросился на него. — Ты соображаешь, что делаешь? — заорал он. — За каким хреном ты убедил этих идиотов ввести войска? Это же катастрофа! Саул сморщился и оттолкнул его. Эрменгильда обняла Кристиана и успокаивающе заговорила: — Успокойся, малыш. Возьми себя в руки. Все хорошо. Прекрати вести себя так вульгарно. — Зачем вам эти проклятые игры с военными, если вы не можете сделать ничего толкового с ними? — продолжал орать Кристиан. — Этим идиотам только волю дай, они по всему континенту введут чрезвычайное положение и посадят генералов в сенате, но это же самое сумасшедшее решение из возможных, ты это понимаешь? Саул с трудом сдерживался, чтобы не ударить его. Эрменгильда, нисколько не изменившись в лице и голосе, уговаривала Кристиана успокоиться. Она усадила его на диван и села рядом с ним. Выключив звук, Саул отошел к окну. Эрменгильда обнимала его за плечи. — После этого о каком-никаком результате в выборах можно только мечтать. Это — полная катастрофа. — Кристиан перевел дыхание и замолчал. — Среди полицейских были жертвы, — негромко сказала Эрменгильда. — Забастовщики, малыш, держат часть рабочих в заложниках. Полиция не подготовлена вести вменяемые действия в таких ситуациях. Понимаешь? — И ты будешь утверждать, что ни один из этих заводов не выполняет никаких заказов для нас, — огрызнулся Кристиан. — Для нас непосредственно нет. Но кое-что очень значительное для военных. Ты понимаешь, что это значит? — Кроме того, что если кому-то захочется, меня публично четвертуют за лоббизм военпрома. — Какой лоббизм? Ты за сорок миль обходишь все, с ним связанное, — не выдержал Саул. — Ходишь по своему сенату в ослепительно-белом камзоле и рассуждаешь о моральных доблестях среднего класса, пока «НХ» зарабатывает тебе на дивиденды. — Что за чушь! — зашипел Кристиан, поднимаясь. Эрменгильда крепко держала его, и Кристиан не рискнул вырываться из ее хватки. Саул подошел к нему и опустился на корточки. — С военными говорили бургомистры и главы полицейских управлений, — тихо сказал он. — Убеждали их третьи лица, и аргументы приводились самые весомые. Поверь, когда начнут копать, что именно происходило там, четвертуют не тебя, а тех, кто подбил этих безмозглых тупиц на забастовки. А ты успокоишься и прекратишь вести себя, как нервная барышня. Эрменгильда удовлетворенно смотрела на него, поглаживая Кристиана по плечу. Саул бросил на нее раздраженный взгляд и встал. — Чтобы ты понял. — Продолжил он. — Речь идет о миллиардах. Военные хотят получить свои игрушки и очень не хотят слышать о нашей неисполнительности. Они готовы подождать, но недолго. Или ты хочешь объяснить им причины невыполнения сам? Кристиан обреченно посмотрел на него и покачал головой. — Хороший мальчик, — усмехнулся Саул. Эрменгильда погладила его по голове; Кристиан прижался к ее плечу и закрыл глаза.