Почти не сумасшедший человек

Утром Кристиан выглядел неожиданно отдохнувшим и даже решительным. Эрменгильда излучала самодовольство, как будто это была исключительно ее заслуга. Кристиан предпочитал не обращать на нее внимание, Саул время от времени подмигивал, когда ее замечания становились слишком недвусмысленными. Завтрак, никогда не бывший особенно уютным временем суток, прошел в тишине. Саул только заметил, что погода испортилась окончательно, как бы не возникло проблем с перелетами. Эрменгильда сосредоточилась на кофе; Кристиан покосился на окна и озабоченно нахмурился. Встав, Саул поманил его за собой. Эрменгильда откинулась на спинку стула и поднесла к губам чашку, удовлетворенно глядя им вслед. Маркус бесшумно подошел к ней и доложил, что вертолет готов, чтобы позже доставить их в аэропорт. — Разве Саул не собирался остаться дома? — спросила она. — В зависимости от результата разговора с Кристианом, — вежливо ответил Маркус. Эрменгильда поджала губы. — Я передам. Маркус кивнул и ушел. Эрменгильда снова смотрела на дверь, через которую вышли Саул с Кристианом, но куда более недовольно. — Рад видеть тебя полным сил и решимости, — не скрывая насмешки, произнес Саул, усаживаясь за стол. Кристиан пожал плечами. — Рад, что воспитывала меня вчера Эрменгильда, — ответил он. — Она настояла на этом. Сочла, очевидно, что ты слишком хрупок для нормального мужского разговора. Малыш Кристиан всегда был таким болезненным, — скорбно произнес Саул. Кристиан раздраженно тряхнул головой и отошел от стола, с деланным интересом начал изучать фотографии на стене. — И обидчивым, — куда холодней добавил Саул. — Если ты собираешься демонстрировать мне свою задницу, я ведь могу расценить это как предложение. Что-то сомневаюсь, что та дрянь на стенах сильно изменилась с твоего последнего ее изучения. Кристиан повернулся к нему. Он действительно был задет — куда более, чем хотел признаваться себе, а тем более Саулу. И он был благодарен Эрменгильде, по большому счету защитившей его от гнева Саула, а он гневался, как бы хорошо ни владел собой. Разместить огромные проекты, которые уже частично оплачены, на предприятиях, чьи руководители не способны защититься от идеалистов, играющих в народное протестное движение, и бессильно наблюдать за тем, как разворачиваются события, не зная даже, против кого развязывать боевые действия — это было совершенно не в духе Саула. Удивительно, но утром и он выглядел куда более умиротворенным. То ли ночное время творит чудеса, то ли случилось нечто, вселившее в него оптимизм. И если верно второе, Кристиан очень хотел, чтобы с ним поделились: ему это крайне необходимо. Ему нужны любые аргументы, чтобы прибрать к рукам как можно больше связей и влияния. Ему нужно было сделать все, чтобы Куравчик оказался связанным по рукам и ногам и не вздумал действовать помимо воли Кристиана. Потому что если Эрменгильда права, если Саул был искренен, пророча гигантские проблемы, полностью соответствующие объему проектов, которые срывались по милости неопознаваемой силы, то нужно, чтобы Куравчик был полностью послушен ему. Потому что до выборов нет смысла думать о том, чтобы изменить что-то в сложившемся положении вещей. До них Кристиан должен делать все возможное, чтобы не возбудить недовольства Саула — на что тот был способен в состоянии гнева, он знал, к сожалению, слишком хорошо. — Благодарю за комплимент. Рад, что ты до сих пор в состоянии оценивать по достоинству приятные взгляду и сердцу вещи. Все, оказывается, значительно оптимистичней, чем ты дал мне понять вчера? Кристиан улыбался онемевшими от жутковатой смеси эмоций губами: ему хотелось смеяться и одновременно сбежать из кабинета и спрятаться где-то далеко. Ему было отчаянно любопытно, что именно привело Саула в такое расположения духа, и было страшно узнать, потому что это могло оказаться нечто куда более драматичное. С него станется расправиться с семьей мышей-полевок, завевшихся в летнем домике, сровняв с землей весь квартал. Тем более возможности у него были. — Отнюдь, — подражая его вежливому тону, ответил Саул. И улыбнулся, имитируя его же улыбку. И Кристиан был уверен всей своей заячьей душонкой: губы Саулла не немели от отчаяния, а по спине не бежали мурашки. — Все отвратительно. Но это не должно беспокоить тебя, малыш. Я просто хотел кое-чем с тобой поделиться, чтобы ты знал, с какой стороны начинать загонять паникёров в вашем шабаше. Или ты — взрослый и самостоятельный и не нуждаешься в моей гребаной благотворительности? Последнее было ударом под дых: Кристиан не раз пытался избавиться от его власти в своей жизни, разбрасываясь похожими фразами. Он неторопливо, демонстративно прикусил губу, изображая задумчивость. — Что ты. Я взрослый и самостоятельный и именно поэтому готов воспользоваться твоей щедростью в отчаянной надежде, что это не будет являться благотворительностью. От нее как раз я предпочел бы держаться подальше. Саул понимающе усмехнулся и дотронулся до сенсорной панели слева на столе. — Не бойся. Никакой благотворительности. Ты давно должен быть в курсе, какова цена за информацию. Он неторопливо провел большим пальцем по нижней губе, улыбнулся чуть шире, заметив, что Кристиан вздрогнул и затаил дыхание, глядя на него широко раскрытыми глазами. Сама возможность воздействовать на кого угодно крохотными жестами была невероятно приятна, пусть и бесцельна. Но Кристиан был нужен Саулу, и он способен был на многое, если его принудить. Или спровоцировать. Или подстегнуть намеками, обещаниями и авансами. — Садись, — негромко приказал он и глазами указал на кресло перед столом. Кристиан подчинился — опустился на ослабевших ногах, обмяк и развернулся к экрану, облегченно переводя дух и радуясь, что нет нужды смотреть на Саула. — Это попало в мои руки окольными путями. Ничего нелегального, но не все может расцениваться как этически адекватное, — предупредил Саул. У него испортилось настроение — предстояло еще раз пережить немало неприятных мгновений, вспоминая, как ему сообщали о развитии ситуации, как он связывался с самыми разными людьми, ища способных на действия. Как он с трудом удерживал себя в руках, чтобы не наброситься на финансовых директоров — те сообщали ему в деталях, что за убытки несут компании «НХ» и к чему еще следует готовиться. И сторонние, менее открытые кассы — из которых пришлось отдать немало средств, чтобы подобраться к самым разным людям — тоже изрядно опустели. Но он начал рассказывать. То, что могло пригодиться Кристиану. То, что он, неглупый человек, распознает в обтекаемых фразах Саула и прикажет изучить уже своим людям внимательно и основательно, чтобы применить уже законно и открыто полученные данные в своих — и Саула — интересах. Кристиан слушал, соглашался, морщился, когда Саул пытался продавить свое видение ситуации, но предпочитал не комментировать. Его размышлениями пока не стоило делиться ни с кем, тем более с Саулом. Через пару часов Маркус спросил, стоит ли еще пилоту ждать их. Кристиан кивнул и встал. В дверном проеме застыла Эрменгильда, учтиво поинтересовалась, как прошла дружеская беседа. — Мы оба живы и даже не наградили друг друга синяками, дорогая, — примирительно улыбнулся Саул, идя к ней. — Я слышала, ты улетаешь? — Собирался. Обойдусь виртуальной конференцией. Не сердись, — миролюбиво произнес он и чмокнул ее в щеку. — Я провожу Кристиана и вернусь к тебе. Эрменгильда изучала Кристиана, шедшего вслед за ним: он шел, опустив голову в задумчивости, но не выглядел отчаявшимся — сосредоточенным, оптимистичным. Иными словами, все должно было закончиться хорошо. Через полчаса собравшись, чтобы ехать на одну из своих бесконечных встреч, она шла к входной двери. Саул уже стоял в холле. Эрменгильда подошла вплотную к нему. — Ты выглядишь неудовлетворенным. Боишься, что он сольется? — тихо спросила она. — Боюсь, что он вдохновится своей важностью и выкинет что-нибудь в духе своих юных лет, — поморщившись, признался Саул. — Пока он трясся, как пришибленный, можно было не опасаться самостоятельности. Теперь — как бы он не выкинул чего-нибудь в духе своих юных лет. — Ты будешь присматривать за ним? — А ты? — почти беззвучно прошептал Саул, криво улыбаясь. Он стоял с напряженными плечами, со спрятанными в карманы брюк руками. Они были сжаты в кулаки, и Эрменгильда знала это — иногда Саул был очень, до животного удовлетворения предсказуемым. Пусть это касалось мелочей, ее устраивало и это. Она сжимала правой рукой клатч, левая была неподвижна. Саул смотрел на нее, не мигая — пристальный, изучающий, гипнотизирующий взгляд, с удовольствием следивший, как жертва погружается в облако лавы. Маркус с евангельским терпением стоял у двери и ждал, когда Эрменгильда соизволит пройти к машине. — Я предпочла бы избежать этого удовольствия. Терпеть не могу возиться с подгузниками, — откликнулась Эрменгильда, натянуто улыбнувшись. Саул пожал плечами и отстранился. Кажется, немного расслабился. Улыбнулся чуть мягче. — Позаботься о наших великих друзьях, жаждущих общения с великолепной тобой. Ты найдешь, что рассказать им и что выпытать у них? — интимно проговорил он. Эрменгильда закатила глаза. Она сама подчас удивлялась, с каким удовольствием господа военные соглашались сотрудничать и даже подчиняться светской женщине. Она не раз говорила это Саулу; он только посмеивался, уверенный: Эрменгильда была и остается лучшим переговорщиком, когда дело касается именно таких твердолобых людей. Ей предстояло еще не раз потренировать свои способности, Эрменгильда жаловалась ему, что подобные вещи ее утомляют до смерти; и она гордилась собой — своими успехами, возможностью подчинить себе еще одного человека, словно отыгрываясь на нем за прегрешения Саула. — Я постараюсь, — бросила Эрменгильда и повернулась к двери. — Не скучай, дорогой, и не забывай, что в семь вечера у тебя тренировка. Это полезно и для твоего сердца тоже. — А некоторые говорят, что у меня его нет, — развеселился Саул. Эрменгильда не снизошла до ответа и направилась к выходу. Саул подошел к окну и через него проследил за уезжавшей машиной. Затем он вернулся в кабинет. Видеоконференция должна была начаться семь минут назад, но иногда, больше из желания похулиганить по-мальчишески, чем по необходимости, Саул позволял себе начать некоторые из них позже. У него было отвратительное настроение, не улучшившееся после разговоров с Кристианом и Эрменгильдой. Едва ли в ближайшее время появятся стимулы для хорошего настроения. Саул шел к столу и усаживался в кресло, почти физически ощущая, как его гнетут невеселые мысли. С другой стороны, решил он, хорошее, многоплановое сражение — чем не повод развлечься. Он хмыкнул, включил видеосвязь, поздоровался с присутствовавшими. Удивительно, но настроение у него поднялось. Уже в вертолете Кристиан связался со среднезначительными лицами из штаба Куравчика и отправил им координаты служащих полиции, принимавших участии в подавлении беспорядков и установлении чрезвычайного положения с требованиями выяснить детали — «все детали, особенно те, которые они стеснялись выложить журналистам, конкретно — почему именно пришлось прибегнуть к таким радикальным средствам, поведение забастовщиков, настроения в населенных пунктах». Личный помощник Куравчика отправил ему несколько сообщений: тот требовал немедленно явиться на экстренное заседание штаба. «Еще бы дольше раскачивался», — буркнул Кристиан, просматривая сообщения дальше. Он торжествующе воскликнул, обнаружив гневное послание и от самого Куравчика, с негодованием осведомлявшегося, где именно прохлаждается господин Нортштедт в такое критическое время. Отписавшись, что занимался установлением новых контактов и выяснением некоторых специфических обстоятельств, Кристиан потребовал информации о настроениях в СМИ. Когда вертолет приземлился, он долго сидел, опустив руки, глядя на сиденья перед собой, очень хорошо понимая, что им предстоят немало безумно напряженных месяцев. Матиас Куравчик выглядел спокойным до такой степени, что Кристиан всерьез обеспокоился, не переусердствовали ли его врачи с успокоительными. Либо он владеет какими-нибудь таинственными методиками сохранения душевного равновесия, и тогда Кристиан непременно должен взять у него пару уроков. Сверхъестественное спокойствие Куравчика длилось ровно до того момента, как Кристиан и еще несколько самых приближенных к нему людей собрались в кабинете. — Это безобразие! — почти истерично воскликнул он. — Это невероятное, отчаянное, сумасшедшее безобразие! Все, все эти идиоты, которые допустили, что военные будут заправлять на их территориях до черт знает какого времени, все они разводят руками и говорят: это был единственный вариант. Кто повлиял на них? Кто додумался убедить их в необходимости именно такого шага? — Положение в округах, например, — пробормотал Кристиан, рассеянно игравший с коммом. — В каких округах? — зашипел Куравчик, нависая над столом. — В тех, которые выбрали этих идиотов, разумеется, — невозмутимо ответил тот. — Вы действительно думаете, что они согласились бы на этот шаг, если бы у них был выбор? — У них выборы на носу, точно так же, как и у нас, — продолжал шипеть Куравчик. — Выборы предпочтительно проводить живым и по возможности здоровым людям, — флегматично заметил Кристиан. — Зомби или призраки едва ли хорошо будут смотреться на предвыборных агитматериалах. — Вы выбрали очень неудачное время для демонстрации вашего остроумия, Кристиан, — с наставнической вежливостью заметил Куравчик. Кристиан поднял на него взгляд: угол рта у того нервно подергивал, белки глаз налиты кровью, лицо обвисло, словно полностью обезвоженное. Его ни в коем случае не следовало выпускать на пресс-конференцию, отрешенно подумал Кристиан. Другие порадовались способности Кристиана развлекать себя и других остротами, пусть чернушными. Кто-то фыркнул, кто-то нагнулся к соседу и что-то прошептал, получив в ответ судорожный смешок, но настроение немного повысилось. Кристиан выжидающе смотрел на Куравчика. Тот — лихорадочно перекладывал бумаги перед собой. — Итак, — вздохнув, начал Кристиан. — Мы снова столкнулись с форс-мажором. Любопытная кампания у нас получается. Мы решаем, что сделали все возможное и можем наконец возлечь на лавры, но увы, случается очередное нечто, и мы вынуждены мечтать о тихой и спокойной жизни. — Я даже больше скажу, — скрестив на груди руки, подняв голову к потолку, торжественно сказала Сесилия Макдармонн. — Я как-то выгрызла себе шесть недель стажировки у одного из лучших прокуроров по особо тяжелым преступлениям. Его группа как раз охотилась за оборзевшими вконец нелегальными торговцами медпрепаратами. Вы знаете, как они могут быть опасны. Некоторые — так и более зловещи, чем самый отвратительный наркотик. Это были умопомрачительно насыщенные шесть недель. Это был умопомрачительно неугомонный прокурор. Я после тех шести недель столько же времени ходила с трясущимися руками, тиком и тиннитусом. И я вам скажу, дети. Это был курорт по сравнению с тем, что мы тут пытаемся укротить. — Я уже предвкушаю возможность написать не менее трех томов мемуаров, посвященных исключительно событиям этих двух лет, — согласно покачав головой, откликнулась Вероника Богнар, занятая в кампании в качестве эксперта по экономическим вопросам. Макдармонн потянулась и похлопала ее по руке. — Детка, ты уверена, что ограничишься тремя? Вот сейчас мы залатаем эти дыры, придумаем нечто убедительное, после чего тупые избиратели подтянутся к военным кордонам с термосами с чаем и кофе и бутербродами, наши рейтинги перевалят за пятьдесят пунктов, а судьба снова решит показать нам ягодицы. Куравчик опустил голову и потер лоб. — Я подозреваю, что это самое темное пророчество, которое я слышал за последние полтора месяца, — мрачно сообщил он. — Это мы еще не подобрались к выборам в муниципальные советы, когда они пойдут драться не на жизнь, а на смерть, — оптимистично заявила Макдармонн. — Я пребываю в предвкушении, — угрюмо пробормотал Кристиан и уперся локтями в стол. — И все-таки, коллеги, вернемся к нашим баранам. К шестнадцати промышленным зонам, в которых пришлось ввести военное положение. — Уже шестнадцати? — шумно вздохнув, произнес Куравчик. — Я уточню, — быстро вмешалась Макдармонн и вышла. Кристиан потянулся за бутылкой с водой, неторопливо открыл ее и наполнил стакан. И долго держал бутылку в руке, изучая этикетку. Куравчик еще раз пересказал хронологию событий, кое-какие факты уточнили, высказали предположения о движущих силах, стоявших за этими волнениями, и снова повисла гнетущая тишина. Макдармонн вернулась через пять минут, Богнар как раз пыталась проанализировать ситуацию с точки зрения материальных ущербов. — Пока еще шестнадцати, — подтвердила Макдармонн, ткнула Кристиана кулаком в плечо и села. — Отличный повод для оптимизма, — хмуро отметил Куравчик и замолчал. Кристиан попытался обратить его молчание в слова. Получилось: «и что теперь?». У него были предложения. Кое-какие были озвучены Саулом, и не было ни одной причины, по которой следовало отказаться от них. Саул мог быть толстокожим, прямолинейным носорогом, слишком категоричным, когда дело касалось политики, но у него было чутье, он неплохо представлял себе, чего ждать от будущего. В большинстве случаев, по крайней мере. Более того, он наверняка не всем поделился с Кристианом, предпочтя оставить его в неизвестности — то ли чтобы его выводы и действия были более убедительными, то ли из банальной вредности. К сожалению, у Кристиана было слишком мало времени, чтобы выйти на иные решения, поэтому приходилось пользоваться тем, что ему бросили, притворяясь, что это ни в коем случае не является благотворительностью. Это совещание плавно перетекло в другое, более расширенное. Помощники уже получили доступ к более обширной информации в отношении бастовавших, и необходимо было проанализировать ее, сравнить с остальными случаями. Искины оценили в девяносто два процента возможность общего стимула во всех местах. Методики, причины и поводы, поведение бунтовщиков было подозрительно похожим, и это было очевидно даже не очень подготовленному человеку, не вооруженному современными программами-анализаторами. — И что теперь? — негромко спросила Макдармонн. — Вот мы знаем, что они все как-то соотносятся с неким центром, который можно называть «Движением за социальную справедливость», раз пока ничего лучшего нет. — А мы знаем? — меланхолично спросил Кристиан, глядя на огромный настенный экран, на который в отсутствие лучших предложений была выведена карта, раскрашенная в зависимости от распределения симпатий, и на ней горели крупные пятна, где было объявлено ЧП. Макдармонн возмущенно произнесла: «Ха!». — Я абсолютно серьезно. Ваш прокурор с неиссякаемой энергией — он бы расценил это положение, как достойное передачи дела в суд? — Он был перфекционистом, направлял в суд только дела с железобетонной доказательной базой. А мне приходилось знавать многих других, они и другие дела представляли в суде. И выигрывали, что характерно, — доверительно произнесла она, наклонив голову к Кристиану. — Боюсь, это на сегодняшний момент совсем не вариант, — печально признался Кристиан. — С этим не поспоришь, — недовольно пробормотала Макдармонн. — Единственное, что меня утешает, дорогой Кристиан, так это что той мымре Плакке тоже приходится вертеться, как на раскаленной сковородке. Я смотрю, что этим ребятам все равно, кто заправляет в муниципалитете, они бунтуют все равно. Она кивнула в сторону экрана. Кристиан хмыкнул. — Помилуйте, какая им разница. Я в упор не увидел намеков на то, что это «Движение» довольно тем, что пытается выдвинуть в качестве предвыборной программы либеральная партия. Кстати. В выступлениях Урслера тоже. — Может создаться впечатление, что и «Движение», и этот доморощенный философ игнорируют их и целенаправленно выдвигают некоторые пункты против нашей программы. — Может создаться впечатление, что им плевать на нас и на них по отдельности и вместе взятыми, — возразили ей. — Во всех их выступлениях не прозвучало никакой критики конкретно наших программ. Более того, алгоритмы проверили их речи на частотность, по большому счету, о федерализме говорили исключительно как государственном устройстве, а не как о нашем течении, и при этом не всегда в негативном контексте. — Какова вероятность связи этого «Движения» с тем… Урслером? — спросил Куравчик. Кристиан изучал карту. Пока все выглядело, как если бы ситуация складывалась оптимально для них. Территорий, на которых поддерживали федералистов, было куда больше, чем контролируемых либералами. Неосоциалисты были представлены крайне скудно. Очень лицемерная программа, подумал он. На ней нет места более мелким партиям, независимы кандидатам — и тому же Бриггеру Урслеру. Куравчик ушел готовиться к круглому столу, постенав предварительно, что чувствует себя совершенно неготовым. Сесилия Макдармонн задержалась, чтобы немного позлословить в узком кругу. — Не понимаю, отчего много умных, богатых и до умопомрачения влиятельных людей выбрали именно его, — негромко заметила она. — Вы можете предложить более приемлемую кандидатуру? — полюбопытствовал Кристиан, наливая себе белого столового вина и разбавляя его минералкой. Он задумался, стоит ли бросить туда ломтик лимона, но решил не усердствовать слишком. Он взял стакан и подошел к окну. За ним светило солнце, следующий день обещал быть жарким, на улицах было неожиданно много людей, все столики, вынесенные на свежий воздух из кафе, были заняты, народ помоложе располагался прямо на траве, бордюрах, ступенях со стаканами, бутылками и коммами. — Вы? — Нет, — резко сказал Кристиан. — На кой-мне нужно? И представьте, как бы на меня смотрели бы все время — дитя больших денег, владелец огромных фондов, брат «НХ» и так далее, неспособный быть самостоятельным в принципе, наверняка преследующий исключительно интересы своего старшего брата. И это не та карьера, которая была бы интересна мне. — Но и Матиас, прямо скажем, не самая харизматичная личность. — Вы удивительно благодушны сегодня, Сесилия, — усмехнулся Кристиан. — Помнится, раньше вы позволяли себе куда более жесткие высказывания. — Простите старую женщину, — заулыбалась она. — Эти непонятные настроения, эта косность и предубежденность, с этим так тяжело бороться порой. Кристиан многозначительно поиграл бровями, подмигнул ей и снова отвернулся к окну. — Но все-таки. Его? — с характерной интонацией произнесла Макдармонн. При желании можно было расслышать в ее словах самые разные смыслы. От легкого пренебрежения до открытого презрения. — Баумгертнер был бы лучше? — фыркнули слева от Кристиана. — Хорошо, у него хватило мозгов больше не лезть в панельные дискуссии. А Матиас отлично отыгрывает свою роль, хорошо смотрится на экранах, его сопровождает элегантная трудолюбивая женщина, он способен в любых интервью следовать сценарию и быстро соображает на круглых столах. Кристиан посмотрел на говорившего. Они оба, а с ними Сесилия и остальные могли бы добавить: «И за ним не стоит одна корпорация, это — компромиссный вариант, устраивающий всех», пусть в штабе Куравчика и был Нортштедт. — Кстати, я говорила с сиделками Илиаса, — медленно, словно раздумывая, произнесла Макдармонн. — Они клятвенно заверили меня, что наш герой былых дней старательно удерживает себя от глупостей вроде публичных выступлений. — Подумать только, — саркастично бросил Кристиан и отпил еще немного. Эрменгильда прислала текстовое сообщение, интересуясь, как у него дела и настроение. Кристиан долго смотрел на экран, затем спрятал комм в карман. Он решил, что ответит позже, когда будет заниматься прочими унылыми обязанностями. К полуночи количество мест, в которых было введено чрезвычайное положение, достигло восемнадцати. Кристиан ехидно поинтересовался у Саула, на каком их числе он собирается остановиться. Саул тут же ответил: спроси у этих ублюдков, подбивающих безмозглых идиотов на бунты. Эрменгильда соизволила позвонить через пять минут после того, как Кристиан отправил ей сообщение: все в порядке, Куравчику внушили спокойствие и государственную мудрость, все вроде неплохо. По фону за ее спиной Кристиан предположил, что Эрменгильда наслаждается жизнью в ресторане: на ее щеках проступил легкий румянец, прическа была чуть сложней, чем повседневная, в ушах крупные серьги, а в глазах торжество сытой хищницы. Кристиану очень захотелось узнать, кто именно развлекал ее и что думал по этому поводу Саул. Словно услышав его мысли, Эрменгильда проворковала: я в замечательной компании, адмирал Валента и генерал Эйландер истинные джентльмены и восхитительные кавалеры, ты это наверняка сам знаешь. — Передавай им мои наилучшие пожелания. С генералом Эйландером мы встретимся через восемь дней на заседании комиссии, надеюсь, он великодушно простит меня, если я поддержу не все его требования, — усмехнувшись, ответил Кристиан. Эрменгильда передала слова Кристиана, ответила, что генерал Эйландер с радостью встретится с ним и обсудит несколько любопытных вопросов, связанных с деятельностью комиссии только косвенно, и что он желает всяческих успехов в борьбе со всевозможными бедствиями. Она отключилась, и Кристиан смог увидеть заинтересованный взгляд Эрменгильды, брошенный на беднягу генерала. Кристиан искренне посочувствовал ему. Впрочем, это проблема неосмотрительных военных, что они по собственной воле отдались на волю Эрменгильды, решил он. Следующие дни слились воедино. Кристиан не всегда мог точно сказать, какое время суток было за пределами помещений и что значили цифры на циферблате. Лица, проходившие перед ним бесконечной чередой, становились неразличимыми. Их было много, невероятно, по-сумасшедшему много. Он заставлял себя радоваться, что помощники, сопровождавшие его в бесчисленных поездках, с честью выдерживали гонку. Практически в любую минуту Кристиан мог обратиться к любому из них с просьбой или требованием, даже с приказом — и тут же получал желаемое. А требовать приходилось постоянно. Обновления досье людей, с которыми предстояло встретиться, освежить информацию о ключевых вопросах, которые собирались рассматривать на очередном заседании, о методах и приемах журналистов, которые то брали интервью, то требовали личного и партийного мнения, то жаждали его крови на дискуссиях, в которых ему приходилось участвовать — избегать всех их не получалось, как бы Кристиан ни старался. Он ненавидел эти дурацкие круглые столы, когда нужно было оставаться вежливым и не впадать во всеобщий азарт битвы, отвечать так, как запланировано, а не как требовали ушлые ведущие; не поддаваться провокациям оппонентов, жаждавших спровоцировать его на ошибки, и при этом не ослаблять бдительность, чтобы воспользоваться ошибками противоположной стороны. И все это время — цейтнот, дичайшая нехватка времени. В федеральный конституционный суд поступили несколько тысяч жалоб по поводу введения чрезвычайного положения — по несколько сотен изо всех мест, и конституционные судьи один за другим на запросы журналистов заявляли о неправомочности подобных мер. Кристиан совместно с несколькими депутатами делал все возможное, чтобы рассмотрение этих жалоб затянулось на неопределенный срок, по возможности пару лет, чтобы и выборы остались позади, и сами события изгладились из памяти. Макдармонн поначалу азартно потирала руки, ввязываясь в очередную битву за отклонение жалобы, но постепенно переложила эту обременительную обязанность на своих ассистентов, самой же ей предстояло нечто куда более коварное: противостоять желаниям многих людей, пострадавших от ЧП растерзать глав муниципалитетов, решивших обратиться за помощью к вооруженным силам. Когда у нее и Кристиана получалось оказаться в одном помещении, сил у обоих хватало только на обреченное: «уничтожить бы их всех, и в отпуск». Ситуация то успокаивалась, то вновь накалялась. Связей пиар-менеджеров федералистов вообще и штаба Куравчика поначалу доставало, чтобы держать СМИ в узде. Об очередных восстаниях — а их отчего-то становилось все больше, словно начала протекать плотина, сдерживавшая их — сообщали во втором-третьем блоке новостных выпусков на центральных каналах, и то вскользь. Местные медиакомпании делали более обстоятельные сюжеты, но их все контролировали не федералисты, так либералы, и обе эти партии были заинтересованы в совсем иной картинке: мирные выступления, неодобрение избирателей, которое потенциально, а затем и в действительности решаемо мирными способами, постоянный обмен мнениями с представителями самых разных слоев населения, активное взаимодействие с профсоюзами. Поначалу получалось навязать такое представление; даже с мелкими, а потому более независимыми каналами получалось договориться. Для этого использовались самые разные приемы. В очередном городе начинались протестные демонстрации — один из представителей партии летел туда, чтобы участвовать в переговорах с бунтовщиками, и брал с собой проверенных журналистов. Им это было только на руку: бесплатный переезд и столование им обеспечивали, взамен позволяли «заглянуть на политическую кухню», необходимость сглаживать углы и корректировать ситуацию в соответствии с ненавязчиво высказанными пожеланиями политика рассматривалась как встречная благодарность за гостеприимство. Перемещаться приходилось много, у политиков предсказуемо появлялись любимчики; Кристиан позволял себе напрямую связываться с Кимом, чтобы предложить командировку куда-нибудь на восток, или в Южную Америку, или в Китай. Ким соглашался. Поначалу на его постоянное присутствие в неподалеку от свиты Кристиана смотрели с неодобрением: молодой да ранний, да еще со строптивого сорок восьмого, который бравирует своей независимостью, как не всякая девственница своей невинностью, да еще такой борзый — умудряется просачиваться вплотную к Нортштедту и получать от него хоть скудный, да комментарий из первых рук там, где другие, куда более заслуженные репортеры вынуждены были ограничиваться болтовней за кофе с ассистентами ассистентов. Помощники Кристиана тем более косились на Кима: журналист, все сказанное при нем обращает в знаки во славу канала. Ким оскорблялся, Кристиан посмеивался; когда ему удавалось заманить Кима к себе так, чтобы никто — либо особо надежные люди — не заметил, он развлекался, издеваясь над негодованием Кима, его попытками обвинить всех и вся, включая коллег и руководство. В любом случае, Кристиану было выгодно держать Кима близко к себе: тот радовался любому байту инсайдерской информации и очень ловко преподносил ее как случайно раздобытую. Это обеспечивало ему рейтинг; это позволяло федералистам незаметно влиять на сорок восьмой канал, который, по ощущениям того же Кристиана, в полном составе наслаждался всеми событиями кряду. Не все удавалось. Попытка воспользоваться «голландским», как его называли в штабе Куравчика, сценарием в Марселе провалилась. По этому сценарию, за некоторые уступки профсоюзы организуют рабочих для стихийного мирного митинга и пресс-конференции, на которой политикам задают острые, но ни в коем случае не враждебные вопросы. Это действовало в Нидерландах; Кристиан рассчитывал на стандартное выступление и в Марселе; тем более он спросил у Саула, хорошо ли тот знает тамошних профсоюзных лидеров и может ли гарантировать их желание сотрудничать. Увы, всего влияния Саула не хватило, и Кристиану пришлось скрываться в бронированный автобусе вооруженных сил, благо те создавали кордон, не полиция: когда он выбрался из своего автобуса и сделал пару шагов по направлению к трем лидерам профсоюзных объединений разных отраслей, в них полетели камни и бутылки, некоторые с воткнутыми в горлышко горящими тряпками. Мирная толпа, стоявшая в двух десятках метров от площадки, на которой остановились машины, неожиданно заволновалась, через заграждения начали прорываться яростно кричавшие и швырявшие предметы люди, одетые в черное, со спрятанными под платками лицами. Возглавлявший сопровождение военный, который за секунду до этого стоял впереди автобуса, пригнул Кристиана к земле, попутно отдавая приказы. Его втолкнули в его автобус, две военные машины закрыли его, водительская дверь открылась, водителя просто столкнули на соседнее место, солдат сел за руль, чтобы отогнать автобус в безопасное место. Пара камней попала по Кристиану, по крайней мере, начинало ныть правое плечо и дышать получалось с трудом. Еще один, вроде, военный медик, отогнал помощников, бестолково суетившихся вокруг, сдвинул на лоб маску и ухватил Кристиана за подбородок. — Незначительные ссадины на лице. Детские штучки. Против столбняка привиты? — спросил он, сосредоточенно обрабатывая раны. Кристиан кивнул, рассеянно слушая сигналы его рации. Солдат-водитель тихо рапортовал, медик изредка косился ему в спину и прислушивался к переговорам. Автобус остановился; дверь открылась, командир сунул в проем голову и сказал: — Господин Нортштедт, я предпочел бы доставить вас в безопасное место на нашем автобусе. Ваш выглядит не лучшим образом, и задние шины не мешало бы заменить. Ничего критического, но я предпочел бы не рисковать. Кристиан застегнул рубашку и кивнул. Он обратился к помощникам, велел передать военным термосы с кофе и ящики с сандвичами и сладостями. — В качестве знака признательности, — обаятельно улыбнулся он. — Я уверен, что ваши люди смогут найти этому применение. Командир кивнул, отступил в сторону, свистнул и коротко велел солдату, застывшему рядом с ним: «Отнеси ребятам, от депутатских милостей досталось». Кристиан неуверенно направился к двери; медик поддержал его. Спускаться пришлось, опираясь на руку командира — и это было восхитительно приятно: ощущать под рукой каменные мышцы, рядом с собой — большое, тренированное, надежное тело, слушать ровный, глубокий, уверенный голос, в котором не звучало ни намека на двойное дно, на притворство, сомнения в себе или своих соратниках. В военном автобусе его усадили в жесткое, но относительно удобное кресло, пристегнули, и Кристиан облегченно закрыл глаза, невольно вслушиваясь в разговоры вокруг. У него, кажется, случилось легкое сотрясение мозга, пара ушибов, никаких внутренних повреждений, профсоюзники пострадали чуть больше, причем связисты в автобусе были уверены, что метили именно по ним, депутата задело скорей случайно, среди «наших» жертв нет, толпу передали на откуп полиции, им завидовать особо не приходится, а кофе депутат пожертвовал просто офигенный, первую кружку непременно лейтенанту. Кристиан открыл глаза вовремя, чтобы увидеть, как этот самый лейтенант осторожно принюхался, довольно улыбнулся и отпил. Он был восхитительно привлекателен немного стандартной, но от этого не менее выразительной красотой. Высок — куда выше самого Кристиана, широкоплеч, возможно, светловолос — по крайней мере, восхитительно голубые глаза обрамляли темно-русые ресницы, и брови тоже были светлыми. Кристиан удовлетворенно закрыл глаза и откинулся назад. С Марселем они вляпались, едва ли даже через сутки удастся успешно скорректировать настроение в городе; одна надежда на журналистов, которых подобрали очень тщательно: возможно, они согласятся с нарративой, выгодной Кристиану. И очень хотелось верить, что по ту сторону толпы не стояло никого неучтенного, кто смог бы испортить удобные ему репортажи. Лейтенант Даниэль Сикора, тот самый, который руководил операцией по охране Кристиана, стоял перед генералом Эйландером, опустив глаза. Первичный анализ операции показывал: прогнозы, основанные на доступных даже за три часа до нее данных, были верны, никто не мог ожидать появления двух с половиной сотен агрессивно настроенных людей, вооруженных камнями, бутылками с зажигательной смесью, даже пращами и арбалетами. Только постфактум можно было определить на спутниковых съемках возможные передвижения объектов, и то с очень малой степенью достоверности. Генерал Эйландер вознес сотую за последние полтора часа молитву своему ангелу-хранителю, что Сикора безупречно исполнителен, умен и, что немаловажно, везуч. Надо же, поставил несколько дополнительных постов, успел заметить, как диверсанты натягивают маски, за считанные секунды отдал приказ о полной боевой готовности и убрал Нортштедта буквально с линии огня. Профсоюзным лидерам повезло куда меньше, одного пришлось доставить в реанимацию, пятеро солдат ранены, простым зрителям тоже досталось, хорошо, обошлось без жертв. И вот лейтенант Сикора стоит перед Эйландером, глядя по своему обыкновению, по своему упрямству куда угодно, только не на него, и не сказать, что Эйландер не рад этому: взгляд его красноречив, можно было бы им убивать, Эйландер много сотен раз оказался бы мертв. Впрочем, малая жертва за возможность распоряжаться им. — Что же ты вечно оказываешься в гуще событий, — недовольно покачав головой, задумчиво произнес Эйландер, подходя к нему. — Куда отправляют, — сухо ответил Сикора. — Выбирай. Награда, премия, повышение, — застыв перед ним, перечислил Эйландер. — Отпуск, — процедил Сикора. — Значит, премия, — нисколько не задетый его ответом и еще меньше — интонацией, ответил Эйландер. — Свободен. Сикора щелкнул каблуками и ушел. Эйландер поправил галстук, промокнул пот и огладил мундир, медленно переводя дыхание и предвкушающе улыбаясь при этом.