Почти не сумасшедший человек

Генерал Эйландер ни в коем случае не считал себя плохим человеком. Он признавал за собой наличие некоторых недостатков — у кого их нет, охотно соглашался, что его, образно говоря, финансовая этика могла быть чуть более ортодоксальной, а отношение к окружающим его людям несколько менее пристрастным, но в любом случае, генерал Эйландер категорически настаивал, что он совсем неплох. Помимо вполне устойчивой этической структуры — своеобразной, с точки зрения большинства людей, уродливой, на взгляд недоброжелателей, обычной — по мнению некоторых людей, с которыми он поддерживал отношения больше двух десятилетий, сотрудничал, затевал все новые проекты и так далее, — у генерала Эйландера доставало благоразумия не рассказывать о своих соображениях каждому первому. Собственно говоря, он предпочитал держать язык за зубами: добра его откровения едва ли кому-то принесут, а вот против него их обернуть милое дело, потому что, вполне объяснимо, у него и недругов хватало. Сам генерал считал, что это завистники и бесталанные злопыхатели, а некоторые так и просто готовы ненавидеть человека его положения за сам факт обладания этим положением — всякие социалисты, фантазеры из типа революционеров и вся эта левая братия, готовая смести в одну кучу все завоевания, чтобы потом из одного котла их делить. Он держал язык за зубами, время от времени в избранных кругах позволял себе уместные замечания: со своими сослуживцами Эйландер мог охотно обсудить пытки, которые следовало применить к тем же радикальным неосоцам, в обществе какого-нибудь Сафрана Чаллоса, напротив, туманно отозваться о необходимости социальных реформ, удрученности развитием молодежи и тем, кто вызывается быть ее наставниками. Рядом с людьми, близкими к Саулу Нортштедту, предпочтительно было говорить о более конкретных материях; хотя опыт подсказывал Эйландеру, что очень высокое положение не гарантирует утонченного вкуса и изящества мысли, иногда совсем наоборот, но нос стоило держать по ветру. С подчиненными генерал Эйландер предпочитал держать дистанцию и был уверен, что пользуется репутацией справедливого, пусть и немного сурового командира. Он не был так уж далек от истины, разве что некоторые предпочитали брезгливо морщиться, глядя ему в спину и думать: «мудак». По большому счету, даже с женой он умудрился развестись без особых скандалов. Он женился на дочке генерала, с его помощью шагал все выше; уже без его помощи карабкался туда, куда тестю ход был заказан, и не без облегчения вздохнул, когда мадам Эйландер потребовала развода. Это было несколько неожиданно, причем ее интонация вызывала не самые приятные желания. После двухнедельного тайм-аута, размышлений и тщательного изучения причин, как действительных, так и возможных, а так же усердной работы проверенных людей мадам Эйландер отказалась от девяноста пяти процентов своих притязаний, согласилась никогда не упоминать о бывшем муже в негативном ключе и передала права на опеку двух детей ему. Последнее было больше актом мести, чем реальной потребностью, не было необходимо совершенно, и до совершеннолетия дети к обоюдному удовлетворению родителя и отпрысков жили в интернатах. Отношения с Даниэлем Сикорой и отношение к нему было для Эйландера тщательно скрываемым секретом, источником особого, потаенного удовольствия, рьяно лелеемого наслаждения. Этим отношениям было более семи лет, и Эйландер был намерен продолжать их до тех пор, «пока смерть не разлучит». Звучало сентиментально, но и это было для него маленьким идолом с именем «Тщеславие». Он смог выдержать мадам Эйландер более тридцати лет, и большую их часть она — и он — были уверены в его самом восторженном к ней отношении, пусть в нем не было ни крупицы того эстетического, эротического, почти криминального наслаждения, испытываемого к Даниэлю Сикоре. Мальчику только исполнилось двадцать лет, когда Эйландер узнал о его существовании, и это было умопомрачительно, восхитительно, насыщенно, словно он и не жил, не чувствовал, не ощущал вкуса, запаха, не различал цветов. Он хранил, как великую реликвию, выписку из личного дела курсанта Сикоры и несколько фотографий с соревнований — пьедестал, три команды, капитан занявшей второе место — высокий, жилистый, мрачный, до апоплексии недовольный вторым местом Даниэль Сикора, полный идеалов и убеждений второкурсник. По доброй традиции, генералы часто заглядывали на самые разные мероприятия, которые организовывали военные учебные заведения — чтобы поднять ее рейтинг, вдохновить курсантов на новые достижения, но и чтобы присмотреться к ним. Это было отличной возможностью подобрать себе лучших, осуществить кадровую политику прямо на месте. Толковые офицеры были нужны во всех родах войск, на всех уровнях, и их, как водится, не хватало. За них начинали бороться с ранних курсов; удивительно, но за второкурсника Сикору уже приходилось сражаться не на шутку, потому что хорош был по всем параметрам — отличник учебы и спорта, инициативный и ответственный, выраженный лидер, обладатель высоких моральных качеств, и прочая, прочая. Эйландер едва не упустил его тогда. Это был дружеский турнир нескольких академий, в качестве почетных гостей присутствовали многие генералы, куратором выступало Министерство обороны, спонсорами — среднего пошиба компании, так или иначе связанные с военной промышленностью, и Эйландер рассчитывал на приятное время, возможность встретиться со старыми приятелями, пообщаться с людьми из промышленных компаний. Мало ли, вдруг повезет разнюхать что-то новое и прибыльное и присоединиться к этому — невелика возможность, но случается всякое. И вместо активных поисков новых контактов Эйландер следил за командой, чьим капитаном был Даниэль Сикора; он азартно болел за курсантов, негодовал вместе с ними из-за несправедливых, с их точки зрения, судей, радовался очередным очкам. Тогда уже он решил заполучить юнца, чего бы это не стоило. На тот момент речь шла только о его вовлечении в команду, но Эйландер похлопотал о том, чтобы за Сикорой присматривали. Желание обладать было отчетливым, яростным, лишенным какой бы то ни было определенности, непонятной оставалась его направленность. Генерал Эйландер позволял себе любоваться мужскими телами, благо возможностей его карьера и светская жизнь предоставляли в изобилии, но он пребывал в непоколебимой уверенности, что возбуждать его могут только женские тела — по крайней мере, сомневаться в этом у него не возникало повода. И даже когда ему довелось получше узнать о курсанте, спортсмене, лидере и вдохновителей студенческих мероприятий самого разного толка Сикоре, ничего не изменилось. До одного характерного события. Люди, присматривавшие за ним, делавшие это за счет самого Эйландера, не связанные с армией напрямую, но охотно оказывавшие услуги генштабу, министерству обороны и правительственной верхушке (и речь шла при этом об офшорных счетах, о значительных суммах, не облагаемых никакими налогами, разве что пошлинами в банановых банках), предложили Эйландеру купить у них несколько видеосюжетов за дополнительную мзду. В качестве тизера были предложены несколько секунд: все тот же курсант Сикора, но в незнакомой обстановке, предположительно ночном клубе не самого высокого класса, с обнаженным торсом, взъерошенными волосами, широко открытыми, лихорадочно горевшим глазами и возбуждающе опухшими губами; еще несколько секунд — он же, курсант с безупречной репутацией, затягивающийся косяком; и еще несколько — в ночное время, на улице, обнимающийся, яростно переплетающийся конечностями с другой фигурой, которую при этом принять за женскую было крайне проблематично. Покупка этих сюжетов обошлась Эйландеру в крупную сумму, но деньги эти в любом случае имели отношение к легальным доходам в последнюю очередь. Счета в банановом банке прилично опустошились, но он стал счастливым обладателем четырех с лишним часов видеосъемок, сконцентрированных на Даниэле Сикоре. По правде говоря, если бы ему предложили чуть больше материала в качестве завлекалки, Эйландер бы и больше отдал, нисколько не раздумывая, потому что это были двести пятьдесят четыре с небольшим минуты, в течение которых Сикора курил легкие наркотики в общежитии, что было строжайше запрещено уставом, принимал участие в драках с гражданскими, что не одобрялось официально, но не порицалось: наставники смотрели на это сквозь пальцы, а если драка заканчивалась не в пользу родных воспитанников, могли объяснить, что следовало делать, чтобы гарантированно выиграть. И в завершение, вишенкой на торте, Сикора занимался сексом с мужчинами. Несколько минут тепловой съемки недвусмысленно показывали двух мужчин, титры сообщали, что это комната в общежитии; еще один безобразно откровенный эпизод — как раз за клубом, а это уже выходило за рамки мелкого административного правонарушения, хотя будь он с женщиной, и это замели бы под коврик. И пара рандомных сюжетов: по некоторым выходило, что Даниэль не гнушался случайных связей. «Нехорошо», — осуждающе думал Эйландер. Недопустимо, недостойно вести себя так легкомысленно. Пересмотрев видео в четвертый раз, Эйландер понимал, чего хочет, вполне отчетливо. Ответ был однозначным: его. Раз юноша предпочитает получать удовольствие с мужчинами, то не стоит лишать его этого. Желание если не соблазнить его, так принудить, но в любом случае установить свою власть над ним, свои права на него вдохновляло Эйландера, благословляло невероятным, упоительным ощущением молодости, всемогущества, невесомости — чего он никогда в своей жизни не испытывал. Он понимал, что это будет исключительно меркантильный союз, потому что кроме влияния и, возможно, денег, предложить не может ничего, и едва ли это — богатства, интересующие самого Сикору: тот был не из самой богатой семьи, в академию попал благодаря грантам, учился денно и нощно, чтобы получать стипендию, участвовал в соревнованиях и небезуспешно, потому что это значило премии и бонусы, не гнушался подработками во время отпусков — но не стремился ни к чему выдающемуся, довольствовался стажировками поблизости, не пытался пустить пыль в глаза, прожигая за один вечер в престижном клубе месячное содержание и приятельствовал не по принципу «ты самый-самый, поэтому ты мой друг». Разумеется, это не значило, что начинать стоило прямо в лоб. Сикоре было двадцать два года, когда правдами и неправдами, используя связи и даже влезая в одолжения, генерал Эйландер заполучил его к себе. Это была летняя стажировка, рассчитанная на семь недель, и Сикора не пришел в восторг от такой замечательной возможности: он хотел в действующие части, а не делать карьеру в штабе. Но он понимал, что это отличная возможность, которая наверняка пригодится в будущем, и старался. Был исполнительным, добродушным, проявил себя активным, открытым для новых контактов человеком, и так далее — Эйландер регулярно осведомлялся о нем. И долго организовывал «случай», позволивший бы ему прихватить с собой на закрытое мероприятие не одного из адъютантов, знавших дело давно и до мельчайших деталей, а курсанта, случайную птицу в штате Эйландера. Еще удобней этот случай был тем, что мероприятие проводилось в загородном клубе, и Эйландеру отводился отдельный номер с дополнительной кроватью для адъютанта. Даниэль Сикора вел себя очень сдержанно, был напряжен, что можно было понять: контингент на мероприятии подобрался на славу. Без малого семьдесят процентов составляли высшие военные чины, несколько людей занимали высокие места в правительстве, и остальные — крупный бизнес. Официально обсуждались направления сотрудничества гражданского и военного секторов, неофициально — решали более практические задачи. Были публичные выступления, на которых присутствовали съемочные группы нескольких каналов; президент и несколько сенаторов передали приветственные слова, планировались демонстрации новейших разработок в самых разных отраслях и даже выступление нескольких популярных артистов. Разумеется, вечером проводились ужины, после которых никто не спешил расходиться: это было превосходное время, чтобы познакомиться поближе, объяснить то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не всплывет в рассчитанных на массовую публику проспектах и рекламных фильмах, заручиться поддержкой, заявить о готовности лоббировать интересы. И так далее. По большому счету, проверенные помощники пригодились бы Эйландеру куда больше, чем зеленый юнец, которому до окончания академии оставалось два года. Но несколько упущенных проектов — совсем небольшая плата за возможность постоянно проводить время с объектом вожделения. Вернувшись в номер что-то около двух часов ночи после череды бесконечных знакомств, бесед и дискуссий, сопровождаемых возлияниями, Эйландер наконец смог снять китель и ослабить узел галстука. Он прошелся по комнате, велел искину задвинуть шторы, приглушить свет. — Как вам это сборище, мой друг? — благодушно спросил он у Сикоры, стоявшего у двери в стойке «смирно». Оглядев его, Эйландер скупо улыбнулся и сложил руки на груди. — Вольно, курсант. Вы даже можете взять что-нибудь в баре. Сикора мрачно посмотрел на него, всем видом изображая нежелание воспользоваться щедрым предложением. Улыбка Эйландера стала более натянутой, но он продолжил разыгрывать радушного хозяина. Поинтересовался, познакомился ли курсант с новыми людьми, что счел наиболее интересным, как рассчитывает воспользоваться знакомствами. Сикора отвечал односложно, на замечания Эйландера по поводу каждой из фамилий, которые называл, никак не реагировал, выглядел так, словно жаждал оказаться как можно дальше от этого номера и человека, сидевшего напротив. — С вашего позволения, я налью себе немного коньяка. Его здесь подбирают с особым тщанием, — произнес Эйландер, вставая. — Выпьете со мной? — Я не думаю, что это хорошая идея, господин генерал, — монотонно, сквозь сжатые зубы ответил Сикора. — Отчего? Мы вдали от вашей академии, но даже в ней всегда находится возможность более неформального общения разных поколений. Я же, лишенный этого, с огромным удовольствием пользуюсь любыми, даже самыми скромными случаями. — Эйландер заливался соловьем; попутно он налил коньяка себе и Сикоре, вручил ему бокал и схватил за запястье. — Почему бы нам не выпить за успех командировки? В нем есть толика и вашего энтузиазма. — И он приказал: — Пейте. Сикора долго смотрел ему в глаза; Эйландер было подумал, что его маневр добром не кончится — то ли коньяк выплеснут в лицо, то ли ударят кулаком, — но Сикора подчинился. Эйландер не отпускал его запястья, просто ослабил хватку, и его рука проследовала вверх, к лицу, затем отстранилась немного — Сикора замер в нерешительности: рука Эйландера ограничивала жесты, и избавиться от бокала было непросто. Он был рослым парнем, выше генерала, обещал стать значительно крупнее, но — курсантом, и ему еще оставались несколько месяцев учебы; до этого в них успешно вдалбливали представления о субординации, и презумпция об абсолютной правоте генерала Эйландера сидела в нем мертво, усомниться в ней было невозможно. Ситуация сама по себе была неожиданной, странной, в чем-то пугающей. К сожалению. Сикоре, охотно и много общавшемуся со сверстниками в самых разных ситуациях, не меньше со взрослыми, но в куда более формализованных отношениях, не было понятно, что именно он делает в номере генерала Эйландера, в его спальне ранним утром. Желание вырваться или оттолкнуть его усиливалось, сама близость беспокоила, тревожила, но для того, чтобы что-то предпринять, не было никаких оснований: Эйландер был гостеприимен, за время командировки, да еще в такое пафосное место, попасть куда любой адъютант счел бы за великое счастье и честь, не позволил себе никаких уничижительных замечаний в адрес лишенного светского лоска, пусть хорошо воспитанного и держащегося с впечатляющей уверенностью, и все-таки неопытного курсанта, более того, подсказывал: с тем-то лучше держаться чуть свободней, тот предпочитает хранить верность уставу даже в этом вертепе, тут лучше поступить так, в этом случае воспользоваться той вилкой, и так далее. При всем этом у Даниэля Сикоры не получалось испытывать чувство благодарности, он хотел бы оказаться где угодно, лишь бы дальше от него и этого гадюшника, и поведение Эйландера не вписывалось ни в один из сценариев, уже знакомых ему. — Симпатичное место, — заметил Эйландер, алчно следивший за Сикорой: вот тот поднес бокал ко рту, задержал дыхание, бесшумно и едва заметно выдохнул, залпом выпил коньяк, мышцы на его лице и шее закаменели — очевидно, юноша прилагал значительные усилия, чтобы не сморщиться под пристальным взглядом матерого волка, и тот одобрял такую выдержку, отвел руку ото рта. Эйландер не спешил отпускать его запястье, и под его ладонью ощутимо напряглись мышцы, а в глазах Сикоры затлел огонь. Эта реакция неожиданно возбудила Эйландера: мальчик был строптив, приценивался он, с упрямым характером, и это вдобавок к его прочим достоинствам. С ним будет очень интересно, решил он. Увлекательно, непредсказуемо — в чем-то омолаживающе. — Здесь, кстати, можно полностью изменить судьбу, как к лучшему, так и к худшему. Хотя что это я. К лучшему, Даниэль. Вам нравится здесь? Он отпустил наконец руку Сикоры, но не отодвинулся, не указал, что делать с бокалом, с наслаждением следя, как злой огонек в глазах сменился растерянностью, как в нем промелькнуло подозрение, как взгляд на мгновение метнулся в сторону, в направлении двери — и снова вернулся на лицо Эйландера. Вопрос был задан, на него следовало ответить, ситуация допускала откровенности. — Нет. Пафосное место, полное лицемерных людей, — мрачно ответил Сикора. — Включая вас? — усмехнулся Эйландер. — Я здесь по ошибке. Я хотел стажировку в другом месте и почти получил ее, не понимаю, почему меня направили к вам. — Потому что я захотел этого. Садитесь. — Он указал на кресло. Это прозвучало как привычный, знакомый приказ, Сикора рефлекторно подчинился. Он сел строго посередине, ноги поставил параллельно, выпрямил спину, расправил плечи, поднял подбородок. «Смирно», но сидя. Эйландер сделал пару шагов и остановился. Немного помолчав, наслаждаясь предвкушением своего торжества, он продолжил: — Я позволю себе быть откровенным, Даниэль. Я предлагаю вам выгодный альянс. У Сикоры округлились глаза и приоткрылся рот. На лице отразилось полное неверие в происходящее. Эйландер позволил ему немного перевести дыхание, обдумать уже услышанное, и продолжил: он-де восхищен успехами Сикоры, но не это главное, считает его крайне привлекательным молодым человеком, но и это не самое существенное, а вот желание наслаждаться обществом в самом полном смысле побуждает его предложить покровительство будущему успешному офицеру. В ответ Сикора ошеломленно засмеялся и встал. Эйландер коротко приказал: «Сидеть». Тот был твердо намерен не просто ослушаться, а еще и применить средства радикального физического воздействия — по крайней мере кулаки у него сжимались очень красноречиво. Эйландер усмехнулся и приказал искину вывести на экран материалы, собранные о Даниэле Сикоре, курсанте военной академии, и кивнул в сторону экрана. — Здесь не все. Самое интересное. Я долго отбирал наиболее выразительные моменты, — самодовольно улыбнувшись, произнес Эйландер. Его лицо лоснилось от удовольствия, и растерянная, недоумевающая, полная отвращения физиономия Сикоры только усиливала его торжество. — Поверь мне, у меня есть что показать твоим кураторам. Я знаком лично с ректором, он едва ли найдет твои приключения достойными кителя курсанта. И твоя карьера кончится, не начавшись. Сикора рвано выдохнул. — Плевать, — прошептал он. — Делай, что хочешь, старый хрен. — И заорал ему в лицо: — Нахрен пошел! Кому хочешь говори! Эйландер закатил глаза. Со смиренным выражением на лице он пояснил: — Ты ведь понимаешь, что нигде не сможешь найти место? Попробуешь — и о тебе узнают. Я хотел бы сказать, что мне стыдно и так далее. Но, Даниэль. Мы живем в сложное время, когда думать следует только о себе и о самых близких. Я готов взять на себя и эту обязанность и буду исполнять ее с удовольствием. Повторяю еще раз. Ты можешь настаивать. Можешь отчислиться, сбежать куда-нибудь в, хм, Того, например. Я не уверен, что смогу как-то воздействовать на твою карьеру там. Но в северном полушарии я приложу все усилия, чтобы в случае отказа перед тобой закрылись все двери, и поверь мне, у меня достанет возможностей. Он не был уверен, что его слушают: Сикора стоял, повернув лицо к экрану, но плотно зажмурив глаза. Его заметно трясло, лицо побелело, на нем выступила испарина. — Успокойся, — приказал Эйландер. Ему очень хотелось совершить что-нибудь символическое — вроде разбить бутылку шампанского, произнести речь, полную торжества и величия, или потребовать в номер ювелиров, сделавших бы им обоим пару одинаковых колец. Приходилось сдерживаться: публика у Эйландера была сама неподходящая, неспособная оценить по достоинству ни один из этих жестов. И он был осторожен настолько, что не приближался к Сикоре слишком близко, не пытался прикоснуться к нему — это было чревато: тот был напряжен невероятно, трясся мелкой дрожью и едва ли был способен адекватно воспринимать происходившее в комнате. Эйландер великодушно отпустил его — возможность привыкнуть к своему новому положению, освоиться в нем и смириться. У него в любом случае было двое суток, чтобы все-таки уложить его в постель. Это свершилось уже около полуночи. Весь день Сикора был молчалив, выглядел так, словно на нем скакали, и делал все возможное, чтобы находиться как можно дальше от Эйландера. Тот не возражал, наслаждаясь возможностью постоянно иметь его в шаговой доступности и предвкушением. И кроме того, Сикора выполнял вполне определенные функции и даже получал за это деньги. Так что ему постоянно приходилось распоряжаться насчет напитков и закусок, договариваться с адъютантами и личными помощниками других важных лиц, уточнять расписания, следить за временем, готовить справочный материал, и прочая. У человека поопытней это получилось бы куда быстрей и с меньшими затратами, но Эйландер был доволен. Он неоднократно и в присутствии свидетелей хвалил Сикору, обещал отличную характеристику и даже небольшую премию. Тот молчал, глядел мимо него. Эйландер не опускался до того, чтобы оскорбляться из-за таких мелких знаков неуважения, но настроение они портили. Готовясь к акту обладания — у Эйландера не получалось избежать сентиментальности — он позволил Сикоре ознакомиться со своим досье. Тому хватило двадцати минут — он отбросил от себя планшет, словно тот вонял крайне неприятно, и процедил: — Это самое отвратительное, самое больное, самое извращенное деяние. Это… это отвратительно. Эйландер пожал плечами. Он не видел ничего необычного: приходилось проделывать подобное в отношении неприятелей, но и в отношении хороших знакомых тоже. Цель все-таки оправдывала средства, как он не раз убедился за свою жизнь. Он пребывал в отличнейшем настроении: жертва загнана в угол, сделать не может ничего, потому что слаба, неопытна, не обладает влиянием, не способна оказать ему мало-мальского сопротивления — и Эйландер не имел в виду физическое, тут-то ему с юным и образцово здоровым курсантом не тягаться, но у него, полного самыми романтическими идеалами юноши, нет связей, приятелей, людей, прошедших самые разные испытания, чтобы посоветовали ему, что делать, как избавляться от такого ярма. Он был щедр настолько, что предложил: обдумайте ваше положение, о вожделенный, а за завтраком мы обсудим его еще раз, уже отдохнув и собравшись с мыслями. Эйландер не рисковал ничем: из номера выйти Сикора не сможет, покинуть клуб тем более — охрана враз заподозрит его во всевозможных преступлениях и в наручниках вернет ему, чтобы уточнить, действительно ли не пропало ничего ценного у него или других гостей. Кажется, и сам Сикора понимал это. В ответ на великодушное предложение Эйландера он развернулся, неожиданно неуклюже, и ушел, не сказав ни слова. — Какое невежество, — осуждающе произнес Эйландер и с торжествующей улыбкой поднял бокал, салютуя двери, за которой его ждало нечто невероятное, возбудительное и полное открытий, и это была эйфория, которую он в своей жизни, кажется, испытывал хорошо если три-четыре раза. За завтраком Эйландер пребывал в отличном настроении, обменивался шутками со стюардом, мурлыкал что-то себе под нос, жутко фальшивя, и постоянно обращался к стюарду с просьбой предложить «нашему юному адъютанту» какое-нибудь лакомство. Сикора молчал, смотрел перед собой, сидел, сжимая кулаки до побелевших костяшек, и ничего не ел. Стакан с водой, стоявший перед ним, остался нетронутым, все лакомства, которые стюард старательно выкладывал на тарелке, тоже. Эйландер предпочитал не замечать этого. Когда перед поставили чашку с кофе, он отправил стюарда восвояси и спросил: — Нет аппетита? Надеюсь, со здоровьем все в порядке? Сикора закрыл глаза. — Ты обдумал мое предложение? — не обращая внимания на пантомиму, продолжил Эйландер. — Я охотно облегчу тебе задачу. У тебя достанет сил противостоять мне? Я настаиваю на ответе. Последняя фраза была произнесена с иной интонацией: Эйландер приказывал. Сикора покачал головой. — Я рад, — ответил на это Эйландер, снова благодушно. — Я готов дать тебе немного времени, чтобы ты освоился с новыми силами в твоей жизни. И сегодня в полночь я рассчитываю на твое общество. И, мальчик, не делай глупостей. Твоей семье от них может не поздоровиться. Сикора смотрел на него ненавидящими глазами. — Твоим родителям, — согласно покивав, пояснил тот. — У отца, кажется, новая работа? Более денежная. А что будет, если он ее потеряет? Или если у твоего брата начнутся проблемы в школе? А если твои благочинные родители узнают, чем их сын занимается в академии, как развлекается, с кем? Как думаешь, они одобрят твои предпочтения? Наверняка ведь рассчитывают, что ты как-нибудь приедешь в отпуск с милой девушкой, которая будет смотреть тебе в рот и мечтать о маленьких Даниэльчиках. В глазах у него стояли слезы; Сикора поднял их вверх, часто заморгал. — Мы понимаем друг друга, — ласково похлопав его по руке, сказал Эйландер и встал. — Поверь, я сделаю все, чтобы поддержать тебя в твоей карьере. И даже больше. Я умею быть благодарным. Он ушел, оставив Сикору сидящим. Через полчаса заглянул в столовую и спросил: — Ты готов сопровождать меня на заседание? Или мы опоздаем? Сикора встал, прошел мимо него, замер у двери номера. Эйландер остановился рядом с ним и негромко, интимно произнес: — Я восхищен твоей выдержкой. После бесконечного, но отвратительно короткого дня Эйландер и Даниэль Сикора вновь стояли друг перед другом в спальне. Эйландер — самодовольно мурлыкал себе под нос, перемещаясь по комнате, снимая китель, расстегивая рубашку. Он спросил: «Выпьешь чего-нибудь?». Даниэль медленно покачал головой. — Разумно. Не стоит перенапрягать печень, — жизнерадостно отозвался Эйландер. — Раздевайся. Даниэль дернулся, словно от удара хлыстом, испуганно посмотрел на него. — Раздевайся, — куда более требовательно повторил Эйландер, стоявший у кровати с бокалом вина в руке. Освещение в комнате было включено на семьдесят процентов, спрятаться от чужих взглядов хотя бы в темноте было невозможно. Эйландер выжидающе смотрел на него. И на его лице начинало проступать иное выражение, замешанное на презрении, высокомерии, брезгливости даже: мол, испугался, чего же еще от тебя ждать. — Не заставляй меня ждать, — ласково, как заклятому врагу, висящему над пропастью, сказал он. Даниэль выдохнул, сглотнул ядовитую слюну и начал расстегивать рубашку. Эйландер жадно следил за ним. Каждая пуговица на ней словно срывала еще один обруч на его душе, ему хотелось смеяться, громко, звонко, бесконечно долго, это проступало на его лице, Эйландер забыл о вине, о том, что в полдень им предстояло уезжать, а до того времени он хотел сообщить ему, когда и как Даниэль будет приходить к нему. Эйландер уже прикинул, как оптимальным образом ввести его в свой штат, и у него должно было получиться как раз к выпуску. Но это оказалось совершенно несущественным. Куда важней было указывать, что Даниэлю делать с одеждой дальше, упиваться ожиданием, наслаждаться тем, что открывалось ему. Даниэль подчинялся — он все делал медленно: заставлял себя снять рубашку, выигрывая несколько секунд, когда тщательнейшим образом складывал ее, затем избавляясь от майки и подвергая ее такой же процедуры. С брюками было куда сложней, он судорожно вдохнул и выдохнул, и еще раз — и Эйландер наслаждался признаками этой борьбы в том числе — и все-таки избавился от них. Эйландер торжествующе ухмыльнулся, увидев, что его член полувозбужден — чистая физиология, адреналин может играть разные шутки с организмом, но и в этом маленьком факте было нечто удовлетворительное. Когда Даниэль замер в нерешительности — на нем оставались простые белые трусы, тоже входившие в комплект курсантской формы, — Эйландер не утерпел, подошел ближе, погладил его по груди, по животу, с восторгом ощущая под ладонью упругую кожу и не обращая внимания на то, что она была холодной и покрытой испариной, напряженными пальцами провел по коже на животе, сжал член. Заставив себя отвести руку, он приказал: «Снимай их». Его даже хватило на то, чтобы отойти на два шага. После мучительно долгой паузы Даниэль подчинился. Эйландер велел ему идти к кровати — и любовался спиной, ягодицами, ногами, — лечь на кровать — и долго стоял, забыв, что следовало отставить бокал и тоже перебраться туда. Даниэль был послушен, как была бы послушна силиконовая кукла, но Эйландера устраивало все. Самое важное: у юноши хватило мозгов не устраивать истерик, не сопротивляться, не делать любых других глупостей. Он безучастно сносил все ласки и телодвижения Эйландера, дожидаясь окончания истязания. Эйландер упал на спину на кровать рядом с Даниэлем. Он тяжело дышал, переводя дух, ладонью размазывал пот по телу, наслаждаясь последними отголлосками оргазма. Даниэль поднял голову и спросил: — Я могу идти? — Конечно, — бросил Эйландер, не открывая глаз. — Завтрак в семь тридцать, в полдень мы уезжаем. Даниэль встал с кровати, взял одежду и ушел. Эйландер облизал губы, велел искину убавить свет до десяти процентов и долго лежал, глядя в потолок и удовлетворенно улыбаясь. Сценарий первой встречи повторялся с незначительными отклонениями все следующее время. Эйландер приказывал — Даниэль подчинялся, никогда не делая ничего сверх требуемого. Он послушно принимал требуемые позы, и хотя бы это устраивало Эйландера. Попытки возбудить его инициативу оставались безрезультатными, но даже это Эйландер находил возбудительным. «Упрямец», — снисходительно улыбался он, смакуя детали их встреч, и благородно решал не ломать его. Организовать встречи было просто. Эйландер подвел куратора Даниэля по практике к тому, чтобы подготовить отличную рекомендацию, лично подписал ее, хотя этого от него не требовалось; встретившись с деканами и ректором академии, ненавязчиво подвел разговор к «молодой смене», похвалил Даниэля, сказав, что он, умный, старательный, дисциплинированный и смекалистый, отлично вписался в его штат. С учетом некоторых обстоятельств, обязывавших их, и деканы, и ректор расценили этот намек как возможность избавиться от обязательств и исключили Даниэля из списков для кадровых чиновников, дабы никто больше на него не покусился. Еще немного усилий, и о том, что курсант Сикора отправляется прямиком в генштаб, а туда в свиту Эйландера, знали все. Кто-то говорил, что это самое отвратительное, что может случиться с молодым офицером, кто-то, напротив, заявлял, что если у мальчишки достанет мозгов, то он поднатореет в том серпентарии, а там, глядишь, и самого генерала подвинет. В любом случае, Эйландер предвкушал то время, когда он сможет почти круглосуточно наслаждаться обществом Даниэля. Впрочем, предусмотрительность Эйландера не гарантировала того, что мальчишка не будет сопротивляться. И Сикора сопротивлялся, отказывался подчиняться любой ценой, или почти любой. Первый раз был и самым примитивным: он просто не пришел. Эйландер ждал его до двух часов ночи, связываться по комму, чтобы выяснить, не крылась ли причина его отсутствия в несчастном случае или ином форс-мажоре, он не стал. Время он провел в компании видеоматериалов, которые наснимали люди с сомнительной репутацией, следившие за Сикорой, и это было не самое плохое развлечение. Что именно воспрепятствовало рандеву Эйландера, установили верные служки: Сикора просто не пришел, провел эту ночь в компании однокурсников. Эйландер поскрежетал зубами, затем пересмотрел видеозаписи и с анонимного почтового ящика отправил декану курса, на котором учился Даниэль небольшой ролик: на нем тот не занимался ничем чрезмерно предосудительным, всего-то пил пиво, затем водку, курил косяк и позволял некой девушке целовать себя. С учетом того, что дело было в общежитии, считавшемся закрытой территорией, а там такие вещи не были разрешены, да и девушка не имела к академии никакого отношения, видеоролик мог привести к серьезным проблемам для Даниэля. Тому действительно пришлось выплачивать штраф; Эйландер не смог отказать себе в удовольствии, позвонил Даниэлю через полчаса после оглашения приказа и поинтересовался: как успехи с дисциплиной и с личной кассой? Тот долго молчал, затем спросил: «Ваших рук дело?». Эйландер самодовольно улыбнулся и отключился. В следующий раз Даниэль пришел, куда велели. Он был достаточно сообразителен, чтобы отослать свое резюме в кадровые части действующих армий: что бы Эйландер ни мнил о своем влиянии, он был администратором, одним из многих в штабе одной из армий. Он смог пробиться в правительственный совет Федерации, но и это была гонка на выживание: всегда, в каждый момент мог найтись кто-то более удачливый, способный подвинуть его, обладающий более обширными связями. И когда кадровики из южной бригады подали заявку на Даниэля, декан связался с Эйландером, чтобы лично сообщить, что не может исполнить его пожелания о распределении. С южной бригадой Эйландер тягаться не решил бы при всем своем желании, зная, кто именно там заправляет, но затаился, начал разнюхивать, как именно воспользоваться ситуацией. Даниэль отправился служить на юг Европы, генерала Эйландера назначили военным советником федерального представительства в Мюнхене, и вскоре он снова ждал Даниэля в своей квартире. Даже это не гарантировало послушания. Даниэль был хорошим офицером, а связь, которую ему навязывал Эйландер, подстегивала его к самым невероятным действиям. Он участвовал во всевозможных операциях, вызывался добровольцем в горячие точки — все, что угодно, лишь бы дальше от Эйландера. Увы, ему везло, с ним ничего не случалось, его везение распространялось и на сослуживцев, все оставались худо-бедно целы, а его самого в личном почтовом ящике снова ждало сообщение: тогда и там, будь добр явиться, Э. Он отказывался — начальство вызывало его, чтобы с осуждением сказать: у вас отличная репутация офицера, но сексуальные предпочтения недостойны ее, мы спустим это на тормозах, но вы должны понимать: это отвратительно, порочно и недостойно офицера. Даниэль полностью отказался от любых попыток развлечься на стороне, но ожидать от Эйландера, что тот удалит записи, было бесполезно. Инцидент с нападением на Кристиана Нортшедта и его сотрудников не мог не получить огласку. СМИ, влоги, кухонные стратеги — все обсуждали, правильно ли действовали войска, разумно ли было со стороны Нортштедта — федералиста, не либерала даже, да еще человека с такой славной фамилией — лезть в гущу событий. Естественно ведь, что ничего хорошего от такой вылазке ожидать не приходилось. Ну хорошо, говорили некоторые, очевидно, что большинству пришедших на встречу было, по большому счету, плевать, кто именно к ним едет, им другое важно: чтобы их услышали и все-таки начали что-то делать. С другой стороны, говорили более осторожные, но и многоопытные аналитики, общественность так отчетливо получила подтверждение растущей силы общества, пока еще незнакомой и неизученной, а потому опасной, и это тем более тревожно. В одном все сходились: армия была на высоте. Штабные аналитики под микроскопом изучили действия Даниэля Сикоры, чтобы признать: им повезло. Как всегда с ним, говорили поклонники Даниэля. В полночь Эйландер медленно открыл дверь — ритуал для него, прелюдия, аперитив. Он ощущал другую личность за нею, очень отчетливо, явнее даже, чем себя самого. Сколько времени прошло, а ненависть Даниэля возбуждала его. Сколько времени — и не проходила, а только усиливалась одержимость. Даниэль действительно стоял за дверью, явно не желая стучать в нее. Эйландер отступил в сторону, тот вошел. Давно не юнец, еще не окончательно мужчина. По телу Эйландера пробежала волна дрожи, на коже выступила испарина. Запах Даниэля — и тот сводил с ума, особый, горьковатый запах. И бонусом — его целибат. Эйландер поднес ко рту бокал — рука тряслась, стекло звякнуло о зубы. Выпив вино и отставив бокал, он пошел в спальню. Даниэль стоял рядом с дверью в стойке вольно.