Почти не сумасшедший человек

Вернувшись в отель после неудачной вылазки, Кристиан опустился на пол прямо рядом с дверью. Комм регулярно вибрировал — сообщения шли одно за другим, редакции хотели связаться с политиком, оказавшимся в такой привлекательной с медийной точки зрения ситуации: нападение непонятных боевиков, спасение с риском для жизни прямо на линии огня, собственная партия жаждала подробностей, сенаторы, деловые партнеры и приятели выражали восторг мужественным поведением и прочая, наверняка среди сотен, если не тысяч сообщений были и от Саула и Эрменгильды. Кристиан задумчиво посмотрел на комм — небольшой матово поблескивавший прямоугольник, по которому сполохами пробегали разные световые сигналы, вызвал виртуального помощника и велел в зависимости от рейтинга и темы сообщения отвечать на сообщения, делая это в режиме стэнд-бай, затем встал, и это оказалось очень сложно, пришлось долго стоять сначала на четвереньках, переводить дыхание и справляться со слабостью и дрожью в мышцах. Он все-таки дошел до кровати, с огромным наслаждением бросил комм в ящик прикроватного столика и упал ниц прямо на покрывало. В номере была отличная звукоизоляция, спасибо бюджету кампании, позволявшему останавливаться в люксах: даже о таких вещах приходилось думать — как это будет выглядеть в глазах избирателей, что и как именно сообщат журналисты, как это скажется на рейтинге. К счастью, одно дело метаться по своему избирательному округу, когда все отлично знали, какие именно средства избирательный комитет выделял на кампанию в сенат, и особо яростные противники чуть ли не с калькулятором подсчитывали, что и как именно было потрачено, и другое — заведомо дорогие выборы президента. Тут можно было побаловать себя чем-то значительно более привычным. Кристиан перевернулся на спину, велел задвинуть шторы, закрыл глаза. Лоб немного ныл, голова побаливала, другие ушибы тоже давали о себе знать, но, кажется, и первая медицинская помощь, и последующий осмотр у штатного врача гражданской больницы сделали свое дело. Боль почти не ощущалась, подействовало и успокоительное, а больше всего — возможность оказаться вдали ото всех. Но дурацкое дело: как только он закрыл глаза, сразу завертелись в бешеном хороводе бесконечные лица, маски, камни, бутылки, выстрелы, удары по корпусу машины, шипение раций и все остальное. Их изредка перекрывали фразы из предварительных отчетов служб безопасности, переговоры лейтенанта Сикоры со своими сослуживцами, в которых можно было услышать кое-какие детали о диверсии и диверсантах, о том, что обнаружили вооружение. Периодически Кристиан вздрагивал: на прощание помощник лейтенанта от души хлопнул его по спине и сказал: — В рубашке родились, господин Нортштедт, эти ублюдки были готовы на самые разные гадости. Отмороженная публика, и возможности у них были ого-го какие. — Янни, — с упреком произнес лейтенант Сикора, и непонятно было, что именно он не одобряет, то ли желание поделиться вроде секретной пока информацией, то ли панибратский жест этого Янни. Первое было сомнительно: именно Кристиан как раз и получит доступ к полной информации о любом из диверсантов, уже арестованных, которых только предстояло арестовать, и тех, чьи личности еще нескоро будут установлены — организаторов. Он не сомневался, что ситуация куда более сложна, чем кажется на первый взгляд, что сам он не в состоянии не то что прикинуть, куда могут вести нити, но даже оценить ее адекватно не в состоянии, что за дело наверняка возьмутся спецслужбы, но едва ли в состоянии будут вскоре обеспечить относительно точными результатами, что самое надежное — обратиться за помощью к Саулу, хотя тот наверняка уже распорядился о многом, потому что добиться чего-то легальными процессуальными методами, которыми связаны все государственные службы, получится очень и очень нескоро. И Кристиан хотел напиться — а врачи неоднократно повторили ему: никакого спиртного, пока тело напичкано лекарствами, иначе жуткое похмелье гарантировано. Затем он долго сидел на кровати, скрестив руки и ноги, опустив голову, и слушал собственное дыхание и пульс. Это было самое тупое занятие, которое Кристиан только мог вообразить, но отчего-то успокаивало. Оказалось возможным даже посмотреть на ситуацию с юмором: теперь-то он точно знал, что совсем не героический материал, хотя и гордиться было чем — не обмочился, не обделался ни перед солдатами, ни в больнице. Более того, оказался в состоянии распорядиться, чтобы сначала оказали помощь двум ассистентам, которых доставили вслед за ним в средне-тяжелом состоянии, потребовал информацию о состоянии раненых солдат и даже обменялся игривыми фразами с медработниками, хлопотавшими вокруг него. Разумеется, если бы за ним все это время не следила видеокамера прикормленного журналиста, Кристиана не хватило и на десятую долю этого подвига. Но, в любом случае, получилось вполне приемлемо. Пусть Куравчик жует сопли. Кристиан понимал, что нужно, обязательно, категорически нужно избавиться от оцепенения, тянуться за комм, отключать ассистента, переходить в активный режим и браться наконец за работу, — и не мог. Часы показывали что-то около трех утра, ничего толкового решить в это время все равно не получилось бы, но и заснуть он не мог. Поэтому после душа, натянув на себя чистую одежду — никаких костюмов, упаси Всевышний, пуловер, слаксы, мокасины, и чудо, что он это прихватил с собой, Кристиан отправился в бар. Людей в холле гостиницы не было, в баре сидели двое людей; они, кажется, уже расплатились и собирались подниматься в номера. Кристиан дружелюбно кивнул им и уселся на табурет. Активировав меню, он принялся тщательно изучать его — не потому, что действительно хотел этого, а чтобы занять голову чем угодно посторонним и выдавить воспоминания о прошедшем дне куда-нибудь на задворки. Бармен подошел к нему, спросил, в порядке ли канал, который он включил на визоре. — О, — задумчиво сказал Кристиан, повернувшись туда и посмотрев сюжет с бегущей строкой «срочно в номер!»: нападение на сенатора Нортштедта, бла-бла. — Подумать только, я стал суперзвездой на пятнадцать минут. Да пусть бормочет. Военные работали настолько хорошо, что не каждый балет с ними сравнится. Бармен одобрительно засмеялся. — Они вообще молодцы. Деверь мне сказал — он сам служил — что их командир вот просто фортуной благословлен. Бармен рассказывал о девере, и чем дольше, тем сильней Кристиан подозревал, что служил барменов деверь в каких-нибудь тыльных войсках каким-нибудь каптером. Но даже байки, которые на него вываливали, были приятней собственных мыслей. Двое других посетителей ушли, Кристиан заказал безалкогольный коктейль по совету бармена и активировал комм. Бармен оставил его в покое — понятливый, это стоило поощрить; сообщений пришло за полторы тысячи. Кажется, все люди, чей статус позволял узнать его номер, отправили Кристиану сообщение. В большинстве случаев их можно было удалять не глядя, тем более ассистент неплохо справлялся с составлением слегка персонализированных ответов на формальные послания, а сортировал входящую почту по важности вообще отлично. Этим Кристиан занимался, чтобы только оттянуть момент и не приниматься за куда более серьезные вещи. Затем он читал письма Куравчика — тот обращался к нему неожиданно фамильярно, сентиментально рассказывал, как переживал и волновался, как жалел, что не может быть рядом, чтобы оказать всевозможную поддержку; Кристиан читал эти бесконечные строки, рассчитывая найти хоть что-то, намекающее на предложения по действиям. Увы. Очевидно, это только предстояло обсудить. Другие члены штаба были чуть более конкретны, начальник службы безопасности писал, что высылает трех лучших агентов, чтобы те поддержали полицию и службу госбезопасности в поимке диверсантов, сам хотел бы встретиться с Кристианом лично и, желательно, без свидетелей, чтобы обсудить работу его людей и выслушать предложения и критику. Он уже получил ответ, состоявший из обтекаемых фраз, которые можно было интерпретировать двояко: дорогой Ирсан, я благодарю вас за ваше участие, вы указали на очень важные пункты, которые могут и должны стать основой для нашей беседы. Я обдумаю, что именно хотел бы обсудить с вами, и свяжусь, чтобы определиться с встречей. Я буду рад встретиться с вашими людьми, когда те приедут сюда. К сожалению, отписаться таким же способом Куравчику не выходило, держаться вдали от него не получилось бы. Еще несколько более-менее значимых писем Кристиан перечитал, понимая при этом, что не может связать слова в предложения, а их в текст. Он покрутил стакан с коктейлем, посмотрел на экран, на котором показывали чей-то концерт, заставил себя отпить немного. Ему предстояло самое неприятное: почта от Саула и Эрменгильды. Наверняка заботливые братец с сестрицей сообщат ему, что он полный дурак и беспомощная свинья, неспособная даже на такую малость, как грамотно провести банальную встречу с потенциальными избирателями в не самом крупном городе. Или что-нибудь такое. Для этого не мешало бы снова спрятаться в номере, а перед Кристианом стоял все еще полный стакан с коктейлем. Бармен, заметив, что Кристиан отложил комм, подошел к нему. Начал расспрашивать о том, что творится на севере Европы, как вообще обстоят дела в сенате, что именно следует ждать от выборов. То ли ему действительно было интересно, то ли он прошел какой-нибудь психологический тренинг «Какими разговорами расположить клиента к тому, чтобы он усиленно заказывал именно у вас», но как раз об этом Кристиан был готов говорить. В нем словно вспыхнула его общественная личность, за которой наконец можно было спрятать все свои страхи. Кристиан вернулся в свой номер в полшестого утра. Бармен оказался понятливым малым, предложил отличный коктейль с очень слабым градусом, и это подействовало — Кристиан до сих пор существовал на одном завтраке, после инцидента есть не мог вообще, и даже той малости спиртного в коктейле хватило, чтобы он почувствовал блаженное веселье. Ему было хорошо, настроение значительно улучшилось, оказалось возможно дышать полной грудью и почти искренне говорить о том, что он не сомневается, что виновные в инцидентах, в том, что невинные люди попали в больницу, заговорщики наверняка предстанут перед судом, и это будет достойным уроком всем незаконопослушным людям. Бармен, как казалось, с куда большим удовольствием похаял местные власти, идиотов полицейских, тупиц диверсантов, похвалил армию или что-нибудь такое, но и спорить с клиентом он не стал. Иными словами, Кристиан был удовлетворен и разговором. Только как ни оттягивай трагичный момент, а с Саулом и Эрменгильдой нужно было говорить. Кристиан включил комм и составил сообщение Эрменгильде: я в порядке, к вашему сожалению жив и здоров и обзавелся парой глупых царапин. Саул, которому он отослал нечто подобное, тут же позвонил. Кристиан, тяжело вздохнув, велел переключить разговор на экран. Удивительно, но Саул начал с допроса о самочувствии, настроении, сне и прочем. «Да в порядке я», — упрямо огрызался Кристиан. — Конечно, — прошипел Саул. — Я заказал палату в медцентре. Вернешься, сразу отправишься туда. — Я в порядке! Нет ничего особенного, меня вовремя запихнули в автобус. — И очень грамотно выбрали армейский. Вашу колымагу только что не изрешетили, — мрачно заметил Саул. — Киприан лично занимается этим. Я милостиво не спрашиваю, пошевелил ли Куравчик своей задницей, чтобы выяснить хотя бы нечто, похожее на действительность, чтобы установить преступников. Кристиан закатил глаза. Он хотел бы выматериться погрязней, потому что это был худший из возможных сценариев: Киприан, этот хорек, рыскающий вокруг него. — Тебе объяснять, что за тупицы заправляют вашими службами? Как только у Куравчика хватило духа принять информационную помощь от меня и других, — невозмутимо заметил Саул. — У тебя есть соображения? — По поводу? — Кто это сделал и зачем. — И Саул замолчал, глядя на Кристиана не как на пострадавшего человека, а на собственную жертву. Как если бы ему действительно было интересно, что тот думает, что предполагает и кого подозревает. Кристиан отвел глаза. — Я… я подозреваю, что организаторы диверсии могут быть связаны с праворадикальными группировками. Военные были уверены, что диверсия была направлена скорее против профсоюзов, мы случайно оказались там. На нашем месте мог быть кто угодно. — Это и не скрывают. Полиция обещала пресс-конференцию прямо в восемь утра. Можешь оказаться где-нибудь поблизости, если чувствуешь в себе достаточно сил. Насколько верны мои сведения, именно об этом эти ослы будут вещать. А если не связаны? — Тогда с левыми радикалами, — усмехнулся Кристиан, не поднимая глаз на экран. — Разница между ними только в длине волос. Они наверняка пользуются теми же учебниками по терроризму и покупают оружие и боеприпасы в той же темной сети. — Если хочешь, я попрошу Гильду поддержать тебя. Лично. Тебе непросто сейчас, — неожиданно мягко предложил Саул. Кристиан недоуменно посмотрел на него и скептично поднял бровь. Он презрительно фыркнул, Саул невозмутимо пожал плечами и продолжил: — Я серьезно. Гильда горда тобой. Ты отлично вел себя. В больнице ты был просто великолепен, в тебя влюбились как минимум две медсестры. Ненавязчивое очарование Нортштедтов, радиус поражения пятнадцать миль. Кристиан непроизвольно засмеялся — и испуганно опустил голову, чтобы скрыть влажные глаза. — Еще немного малыш, я сам не могу прилететь, мне нужно быть во Франкфурте, но как только ты вернешься в Брюссель, я навещу тебя. Что ты собираешься делать сегодня? Кристиан перевел дыхание, сплел пальцы и задумчиво посмотрел на них. Потерев щеку о плечо, он задумчиво сказал: — Кажется, день уже расписан. Сначала встреча с кем-то там в городской ратуше, очевидно, допрос в полиции. Было бы неплохо лично поблагодарить военных, не знаю, правда, как они примут необходимость улыбаться в камеры не из-под масок. — Это можно организовать, — хладнокровно ответил Саул. — Это было бы неплохо. Я попрошу Гильду. — Гильду?! — Ты не представляешь, как ей нравится распоряжаться генералами, — ухмыльнулся Саул. Кристиан закатил глаза. Ей волю дай, она и Вселенной будет заправлять, и у нее все равно будут оставаться время и силы, чтобы досаждать Кристиану. — Подбери журналистов, способных сделать из этого… — Саул задумался, подбирая определение поточней. — Искренний, доверительный репортаж. Есть такие? На лице Кристиана отразился скепсис. Доверительный? Когда речь идет о военных и политиках? — Это нужно обсудить с нашими менеджерами, Саул, — осторожно сказал он. — Уместно ли это, как именно повлияет на имидж партии, что из этого последует, как отразится на рейтинге. Просто так заставлять военных участвовать в таком репортаже — не самая разумная идея. — Делай, — приказал Саул. — С менеджерами поговорят, аналитиков озадачат. Репортаж можно придержать, пока Куравчик или кто-то из иных самоуверенных баранов снова не обгадится на каком-нибудь ток-шоу. Он нашел для Кристиана еще немного времени. Отпустил остроту по поводу царапин на лице, насчет неспособности Кристиана следовать теме разговора и общего удручающего состояния. В конце — пожелал держаться, еще раз наполнил, что его ждет полное обследование, и отключился. Вместо Эрменгильды мог приехать он. Так, по крайней мере, обиженно думал Кристиан, натягивая на себя покрывало. Она пусть бы оставалась где угодно подальше от него, а от компании Саула, такого, тем более, одобряющего, шутящего, развлекающего его, обещающего райские кущи, Кристиан не отказался бы. И, кстати, то ли он устал до такой степени, то ли идея о том, чтобы провести встречу с военными в присутствии журналистов, не казалась такой плохой. Кроме того, Ким тоже прислал встревоженное сообщение. И, перед тем, как заснуть, Кристиан нашел его и продиктовал ответ: я в порядке, кстати, не хочешь прибыть, чтобы немного позаниматься политикой? У меня есть кое-какие соображения. Комм преобразовал его в текстовое сообщение, отправил Киму; Кристиан уже дремал, свернувшись клубком. Вместо обещанных восьми, совместная пресс-конференция мэра и начальника полиции началась в десять тридцать. Начиная с семи часов, сначала помощники, затем заместитель мэра, а потом и он сам пытались связаться с Кристианом, чтобы упросить его присутствовать на ней. Они пытались убедить его и через Куравчика — тот позвонил Кристиану, вскользь поинтересовался самочувствием и сразу же перешел к делу: пресс-конференция важна, участие в ней добавит нам пунктов, и так далее. С каждым из его аргументов можно было поспорить: мэр не отличался особым постоянством партийного курса, о полиции в случае с Марселем можно было говорить бесконечно, но ничего хорошего на ум не приходило, совсем наоборот, и появление с ними в одном кадре могло не то что добавить несколько пунктов, а совсем наоборот. Но спорить с Куравчиком по комму не хотелось, Кристиан буркнул: «Я подумаю», — отключился, а вместо этого связался с Кимом. — Сокровище мое, звезда очей и вожделенный друг мой, как поживаешь? — воскликнул он. Ким на экране коварно улыбнулся. — Ты хочешь от меня всего лишь чего-то аморального или еще и криминального? — Я всего лишь жажду видеть тебя, подобно тому, как ты жаждал видеть меня вчера вечером. Если, разумеется, твои сообщения не врут. — Нисколько. Но если бы ты заявил мне это в другое время, я поверил бы в твое бушующее либидо и жажду романтики. Но сейчас утро, ты выглядишь, как не после каждого побоища на заседании сенатской комиссии, и вместо заслуженного больничного ты звонишь мне. Ах, господин Нортштедт, неужели вы все еще верите в мою наивность? Кристиан одобрительно улыбнулся. — Я горд знакомством с тобой. Я определенно войду в историю, как один из ничем не примечательных приятелей звезды журналистики и великого литератора Кима Чарского. В ответ Ким засмеялся. — Я подозреваю все сильней, что ты хочешь от меня чего-то крайне аморального и до безобразия криминального, — предположил он. — Эм-м, — Кристиан поднял вверх благочестивый взгляд. — Как ты знаешь, я хотел, так сказать, в полевых условиях ознакомиться с жизнью простых тружеников Марселя. — Конечно, — с фальшивым одобрением произнес Ким. — Разумеется, я преследовал тем самым несколько целей, — охотно признался Кристиан. — Не для общественности, как ты понимаешь. — Ким кивнул, Кристиан продолжил: — Изначально высказывались предположения, что полиция обеспечит достаточную охрану нашей делегации, несмотря на несколько опасную славу Марселя как беспокойного и очень независимого города. В качестве аргументов представители полиции выдвигали и свое давнее и основательное знакомство с городом и опасностями, которые он может инициировать. Так вот. После рассмотрения ситуации и в свете некоторых событий, о которых будущая звезда журналистики наверняка осведомлена куда лучше, чем скользкий политик вроде меня может позволить себе рассуждать в открытую — кстати, когда там закончились забастовки полиции? На сколько процентов выросло количество зарегистрированных в федеральной базе правонарушений краж, взломов, вандализма и прочих преступлений против собственности? — Что-то около семидесяти процентов, — с задумчивой миной сообщил Ким. — Преступления против жизни и здоровья я не учитываю, моя нервная система слишком слаба для таких потрясений. В любом случае, это значит одно: полиция бездействует. Полностью. Впрочем, это не тот комментарий, который я могу позволить себе в твоем репортаже, как ты понимаешь. Но вернемся к нашим баранам. Охрана нам нужна в любом случае, и наши штатные силы, как бы это сказать, практически ничтожны. Поэтому мы и решили обратиться за поддержкой к военным. Наше решение оправдало себя полностью уже на двенадцатой минуте встречи с профсоюзными лидерами — и о них я тоже мало чего хорошего могу сказать. Двуличные твари. Но это всего лишь на заметку тебе, дорогой. Я почти не пострадал, и мне очень жаль, что в противостоянии не с вооруженными силами других стран, а в вульгарной стычке с гражданами своей, пусть преступными, пострадали наши солдаты, верные присяге. Кстати, я горд возможностью свести знакомство с ними и хочу лично поблагодарить за ратный труд. Составишь компанию? Я попрошу выписать пропуск и тебе, его тебе пришлют вместе с адресом. Но все-таки, скажи мне, даже если в сугубо политических целях мне предстояло бы принять участие в совместной пресс-конференции с мэром и начальником полиции Марселя, что именно я мог бы сказать? — Боюсь, даже твоей изобретательности, политического чутья и опытности не хватило бы, чтобы выглядеть согласным с ними. — А ведь они требуют от меня участия. Какая сложная жизнь нынче, — печально вздохнул Кристиан. — По моим последним сведениям, пресс-конференция должна начаться через сорок минут. — Я еще успею. Уже приземлился, иду к такси-пулу. — Бог мой! — воскликнул Кристиан. — Я жажду угостить тебя кофе! Не могу предложить ничего крепче, мне запрещают все, как если бы я находился на смертном одре, но кофе, мой милый Ким… — Охотно. — Немного помолчав, Ким спросил: — Ты в порядке? Его голос звучал иначе — искренне, беспокоящимся, волнующимся. На Кристиана волной накатило раздражение.  — Конечно, — негромко, глухо ответил он. — Я… в порядке. Прозвучало искренне. Ким кивнул. — Мне пора на пресс-конференцию. Надеюсь урвать немного времени, чтобы поговорить с ребятами, — улыбнулся он. На его лице мелькнуло выражение, которое Кристиану доводилось видеть очень редко: иногда, когда они просто были рядом, не говорили ни слова, ничего не делали, просто молчали. Ким словно хотел поцеловать его в щеку или просто по-дружески обнять. И раздражение Кристиана стало почти нетерпимым. Хорошо, у них обоих появилась отличная возможность отключиться и заняться своими делами. Ким ехал на пресс-конференцию; Кристиан стоял в ванной над раковиной и умывался холодной водой. Он был зол — возможно, это было показателем усиливавшегося стресса, возможно, идея расслабиться в обществе Кима оказывалась глупой. С точки зрения, это было тоже своеобразной взяткой, гонораром за то, что тот обращает внимание на вещи, нужные Кристиану, и рассматривает их под устраивающим его углом. Еще и Куравчик требовал внимания, снова говорил о политической конъюнктуре, как важен юг с точки зрения их кампании и как им нужно сконцентрироваться на том, чтобы упрочнить связи с администрацией Марселя. Кристиан согласно кивал, но предпочитал не говорить ни слова, чтобы потом ничего не обратили против него. Затем он перевел разговор на другие встречи в его календаре: в пятницу Ницца, в субботу несколько встреч в ее пригородах, дальше нужно было возвращаться, и в штабе Кристиана ждали не менее насыщенные дни, а помимо этого не мешало бы еще раз обсудить стратегию — новые обстоятельства и все такое. Маневр удался, Куравчик мог переключиться с обременительной обязанности по уговариванию Кристиана на куда более результативные обсуждения. До конференции осталось немногим более пяти минут, и, судя по титрам внизу экрана, она могла начаться наконец. Это было интересное действо, решил Кристиан. Журналисты были настроены не очень дружелюбно. Они требовали ответа, почему функции охраны переняла армия, кто и когда решил, что это входит в ее обязанности, почему полиция не смогла предотвратить приближение потенциально опасных групп, кто виноват в том, что переговоры с профсоюзами должны проводить приезжие политики — неужели местные до такой степени лишены хребта, что боятся просто приближаться к ним. Ким старательно отрабатывал идеи, которые подкинул ему Кристиан: нормально ли это, что за считанные месяцы до выборов в Марселе, и не только тут уровень преступности возрос в несколько раз. Кому это вообще выгодно, почему власти не способны ничего поделать с парой дюжин людей — неужели степень доверия к действующим властям до такой степени низка. Его вопросы подхватили другие, попытка мэра сослаться на неожиданность нападения вызвала новую серию вопросов. Начальник полиции пытался держаться уверенно, но у него было забавное выражение лица: как если бы он с трудом сдерживался, чтобы не заорать: «Ну попадись ты мне в участок, сгною!». — Какое безобразие, — страдальчески скривился Кристиан и отправил сообщение Саулу: «Опера-фарс в Марселе, прямой эфир, вход бесплатный». Некоторое время спустя позвонил крайне озабоченный Куравчик: — Хм, наверное, в том, что обстоятельства удержали вас от участия в пресс-конференции, есть определенное везение. Не могу сказать, что удовлетворен тем, как смотрелся Лабранш на этой проклятой пресс-конференции. Он словно враз утратил весь свой опыт. И журналисты были как-то слишком недружелюбны. Мои знакомые обещали мне, что ничего такого не случится. — Матиас, вы говорили со знакомыми на центральных каналах? — спросил Кристиан. — Потому что если я правильно оценил ситуацию, там было слишком много местечковых групп. Буквально из деревеньки Сен-Жермен-ле-Пре и хутора Сен-Мериан-Д´Оранж. У них едва ли наберется две тысячи слушателей, а удостоверения и статус такие же, как у людей с центральных каналов. И горластые они очень по-деревенски. Наверняка подтянулись, потому что им куда интересней посмаковать происходящее под боком, чему они почти стали очевидцами. — Каково настроение в городе? — мрачно спросил Куравчик. — Отвратительное. Вам отослали листовки, с которыми мы уже имели удовольствие ознакомиться? Впечатляющая безграмотность и ошеломительная экспрессия. Как там: «захватчики, прочь»? «Кровопийцы, убирайтесь»? О эта галльская жажда красивых поз. Мне вроде и очевидно, что страх за собственную жизнь может казаться откуда-нибудь из Брюсселя несколько неочевидным, но здесь он ощутим, почти физически реален. Особенно когда на улицу выходишь. Народ здесь простецкий, рад и поговорить и камнем кинуть. Боюсь, настроения вынуждают меня обратиться за помощью к армии. Не к полиции, Матиас, что, надеюсь, понятно и вам. — Конечно, — пробормотал Куравчик. — Но с полицейскими профсоюзами все-таки следует быть более вежливым. — Матиас, мы говорим о служащих с особым статусом. На них накладываются особые обязанности по отношению к обществу, эти люди заранее осведомлены, куда именно они идут и зачем. Они присягу приносят, законы изучают со своими обязанностями, вот это все. Профсоюзы у них хотя бы поэтому должны обладать куда меньшими полномочиями, хотя бы по сравнению с… не знаю, сталелитейщиками. Мы же уже который день убеждаемся в том, что полицейские профсоюзы уж не знаю, по чьему попущению, хотят видеть полицию клубом любителей птичьего пения. — Кристиан, я понимаю вашу язвительность, вы находитесь в сложном положении, пережили сильнейшее потрясение, вы, возможно, не в последнюю очередь поэтому, м-м, несколько эмоциональны. — Хорошо, Матиас. Воспользуюсь-ка я случайно дарованной мне привилегией и побуду эмоциональным еще немного. А давайте мы тоже организуем профсоюз. Профсоюз сенаторов. А то, как мне кажется, наш ненормированный рабочий день и подчас полное отсутствие отпусков, частые перелеты и переезды должны как-то регламентироваться законом. А мы, как выясняется, совершенно бесправны. Кристиан ехал в микроавтобусе — направлялся в военный госпиталь: Саул сдержал свое слово, Эрменгильда пообщалась с нужными людьми, они с радостью дали разрешение на его посещение. Рядом с ним сидели заместитель и трое помощников. Они с трудом сдерживали смешки. Он решительно потребовал от них серьезности и продолжил, словно с трибуны ареопага, гордо вскинув голову и величественно простирая руку. — Более того, я настаиваю на том, чтобы рассмотреть ряд привилегий, касающихся наших рабочих условий. Мы вынуждены постоянно контактировать с несчетным количеством людей, и это наверняка приводит к самым различным неврозам. Почему нам не предоставят бесплатные консультации психологов? Он продолжал, приводя самые глупые аргументы; помощники отлипли от своих коммов и с радостными ухмылками слушали его. Когда Кристиан переводил дыхание, кто-то аплодировал. — Вот видите? — Кристиан величественно простирал руку в сторону аплодирующего. — Электорат полностью на моей стороне. Итак, дорогой Матиас, почему бы нам не заняться этим, а профсоюзу затем в первую очередь не организовать забастовку сенаторов, ибо мы — одна из самых бесправных групп населения, которая, к тому же, крайне скудно оплачивается. Не так ли? — Это не очень уместная шутка с вашей стороны, Кристиан, — крайне недовольно заметил Куравчик. — А я не шучу, — решительно перебил его Кристиан. — Я абсолютно серьезно. Наш статус, наши привилегии накладывают на нас определенные требования по отношению к людям, оплачивающим нашу службу. Это же касается полиции. Условные сталевары платят налоги, из которых содержат полицию и прочие службы. И эти же сталевары вынуждены оплачивать развлечения преступников, потому что полиция решила нарушить присягу и собственный устав, в котором подобное запрещено. А теперь вы хотите, чтобы я встал рядом с чиновником, который попустительски отнесся к этому, и всем своим видом изобразил, что если не согласен, то с пониманием отношусь к его действиям? Матиас, я политик. И мне часто приходилось заниматься крайне неприятными… вам наверняка тоже, и сомнительными с точки зрения общепринятой морали темами. Я, да и вы тоже, участвовали в голосовании по резолюции о введении ЧП в ряде населенных пунктов, и аргументы приводили не моральные, чтобы убедить оппонентов, а экономические прежде всего. Но даже с учетом этого я не могу позволить себе собственным присутствием поддерживать политику местного полицейского руководства. — Разумеется, приятельство с армией наверняка куда приятней вам. — Естественно. Я кое-кому из них жизнью обязан, мои люди тоже. Ваши, кстати, в том числе. Ваш подчиненный тоже находился со мной на той встрече. Чисто по-человечески это было бы несколько неблагодарно. Или вы считаете иначе? Нужно быть крайне ловким, чтобы суметь возразить что-то внятное и не выглядеть при этом бессердечным чурбаном. Куравчик мог потягаться в демагогии со многими коллегами, но не чувствовал себя вправе растрачивать свои усилия на Кристиана, ехавшего в компании многих веселых людей, прошедших не одну кампанию: те способны десятилетиями рассказывать анекдоты о подобных случаях. И Кристиан отлично понимал это. Он великодушно предложил: — Если позволите, я и от вашего имени поблагодарю солдат. — Охотно, — буркнул тот, попрощался и отключился. — Какую удивительную чуткость, тактичность и эмпатию демонстрирует наш лидер, — с каменным лицом произнес Кристиан. Большинству людей удалось сдержать смешки, некоторым, правда, пришлось фыркнуть. Кристиан чувствовал себя отмщенным. В военном госпитале их встречали офицер военного округа по связям с общественностью, один из директоров и лейтенант Сикора. Последний демонстративно держался поодаль и изучал потолок. Без маски и шлема, в обычной повседневной форме он выглядел очень привлекательно и, невольно подумал Кристиан, по-прежнему опасно. В холле уже находились три съемочные группы, Ким в том числе. Кристиан приветствовал представителей военного округа и госпиталя и подошел к Сикоре. — Я должен многократно и многословно благодарить вас. Эксперты как-то очень дружно пришли к единогласному выводу, что без вашей невероятной удачи последствия у инцидента были бы куда более плачевными. Это удивительно еще и в том плане, что «эксперты» и «единогласно» уместно в очень избранных фразах. — Эксперты единогласно решили ничего не решать, например? — скосив на него глаза, полюбопытствовал Сикора, с трудом сдерживая улыбку. — Что-то вроде, — пожав плечами, смиренно подтвердил Кристиан. — Как ваши подчиненные чувствуют себя? Сикора опустил голову, внимательно посмотрел на него. — Которые? Те, которые тут лежат, или те, которые на заграждениях? — флегматично спросил он. Кристиан натянуто улыбнулся. Очевидно, его невзлюбили еще и потому, что заставили томиться перед камерами, хотя он предпочел бы находиться подальше от них, рядом со своими людьми. — Я, наверное, должен извиниться, что отвлекаю вас от службы. Но иногда следует позаботиться и об общем имидже, — обаятельно улыбнулся он. — Бесспорно. Вы этим серьезно занялись, ничего не могу сказать. Он сопроводил слова не менее обаятельной улыбкой и снова поднял лицо вверх, благо над ним было добрых двадцать метров пространства, заполненного только солнечным светом. Кристиан подошел к журналистам, поздоровался с ними, когда пожимал руку Кима, вопросительно поднял бровь: сегодня вечером все остается в силе? Тот едва заметно подмигнул: конечно. Кристиан пошел к офицерам. — Я предложил бы следующее: первым делом мы навестим героев, которые рисковали своими жизнями ради моей команды, а потом я с огромным удовольствием познакомлюсь с госпиталем поближе. Это, собственно, входило в поспешно составленную программу посещения, но камеры уже работали, и не воспользоваться моментом было глупо. Сикора очень выразительно поднял бровь. На офицеров, рассыпавшихся в ответных фразах, заверявших в гостеприимстве, счастье от встречи и так далее, он не бросил и взгляда, просто закатил глаза и покосился в сторону кафетерия. Но послушно последовал за ними, даже отвечал уместными и почти недвусмысленными фразами, когда обращались к нему. И потом от палаты к палате: Сикора представлял своих людей, не скрывая гордости, словно это он лежал раненый на кровати, а они его вытащили из побоища, хлопал по плечу и сиял, как начищенный пятак. Он был вежлив и обходителен с Кристианом и офицерами, на вопросы журналистов отвечал односложно и походя, и ощутимо было, что его этот спектакль утомляет. К сожалению лейтенанта Сикоры, спешно составленная программа включала обмен мнениями. Что под этим представляли помощники Кристиана, было не совсем понятно. Что об этом думали адъютанты офицера по связям с общественностью, предположить было практически невозможно. Лейтенант Сикора, тоже вынужденный участвовать в этом непонятном действе, уселся за стол, с интересом осмотрел стакан с водой, чашку с кофе и с каменным лицом уставился на стену над головой Кристиана. Возможностью посветиться в СМИ воспользовался главный врач, и, к радости журналистов, получилась внушительная пресс-конференция: помимо обсуждения состояния солдат, получилось немного поговорить об операции; офицер из штаба округа быстро оттарабанил мнение о профессиональных действиях группы, участвовавшей в операции, которые, бесспорно, спасли немало жизней. Кристиан покивал головой и добавил, что эти люди были настроены крайне решительно, и это особенно видно на некоторых записях, где можно разобрать выкрики, и они призывали к кровопролитию. Журналисты в восторге следили не только за Кристианом — светским политиком с царапинами на лице, не только за офицерами, охотно рассказывавшими о том, что они служат в самом лучшем месте и в компании самых лучших людей, но и за Сикорой: тот сидел с каменным лицом, почти не мигал и не выглядел довольным жизнью. Наконец, главный врач увел Кристиана знакомиться с госпиталем: не так давно в нем была проведена значительная реконструкция, добавлены несколько новых зданий, установлено новое современное оборудование, появилась возможность расширить учебную часть, и все это не только из армейских фондов, но и из федерального бюджета. Кристиан знал об этом не хуже его — слышал от знакомых, сидевших в соответствующих комиссиях, но с одобрением выслушивал восторги, вставляя реплики, призванные напомнить: мы, сидящие в сенате, занимаемся и такими мелочами, потому что нас интересует все. За ним по-прежнему следовали все операторы, почти все журналисты — Ким предпочел тихо слинять: он хотел познакомиться поближе с Сикорой. Догнать его получилось с трудом: тот размашисто шагал к выходу. Ким едва не прыгнул на него, чтобы остановить, окликнул, подбежал, перевел дух. — Отличная сегодня погода, — сияя, сказал он. — Тебе чего? — раздраженно спросил Сикора. — Кофе не хочешь? Угощаю. — Иди ты знаешь куда со своим кофе, — огрызнулся тот и тоскливо посмотрел на дверь. Кажется, он был наслышан о способностях некоторых из СМИ. Ким ухватил его за руку и потянул в сторону кафетерия. Сдвинуть с места не получилось, Сикора с интересом следил за его потугами и не шевелился. — Кончай выделываться, лейтенант. Ты молодец, отличная физическая форма, все дела. Давай так. Я чуть-чуть расскажу тебе о том, что может стоять за тем случаем, а ты расскажешь, что видел. Оператора здесь нет. Я готов воспользоваться блокнотом и карандашом, никаких диктофонов. Тебя нигде не будет, просто источник, близкий к… чему-нибудь. М? Сикора прищурился. — А что может стоять за тем случаем? — О-о, — многозначительно протянул Ким и снова потянул его. Сикора послушно последовал за ним.