Почти не сумасшедший человек

Почувствовав, что сопротивление отсутствует, Ким тотчас же отпустил руку. Отдернул, сделал вид, что его очень интересует декор стен напротив. Даниэль не мог не ухмыльнуться. Ему не очевидно, не совсем ясно, что так перепугало залетного красавца: словно боится, что приятельский жест, вполне приемлемое прикосновение, даже с учетом места и контингента. Или, возможно, не желает, чтобы Даниэль не подумал ничего дурного, о этот невинный гражданский журналист. Неторопливо идя за Кимом, он приценивался — не мог ничего поделать, или не хотел, тем более отлично знал, что этим дело ограничится. Ким же украдкой просматривал сообщения на экране комма, глядел по сторонам с неподдельным любопытством — и не обращался к Даниэлю за пояснениями. Войдя в кафетерий, он задрал голову вверх и присвистнул, тихо пробормотал: «Потрясающе». — Головокружительно, — согласился Даниэль. Ким издал вредный смешок и ткнул его локтем в бок. Он спросил негромко, так, чтобы слышал только Даниэль: — Почему я слышу в твоем голосе все, что угодно, кроме уважения к полету мысли дизайнеров? Даниэль скупо улыбнулся, выразительно поднял бровь и чуть закатил глаза. Понимай, мол, как хочешь, журналист, о котором я ничего не хочу знать. — Говоришь, сама метрополия выделяла деньги на проект? — все тем же тихим голосом продолжил Ким. Ему было не привыкать общаться с людьми, делавшими вид, что не желают говорить с журналистом на любые темы. Возможно, среди них были и такие, кто не желал этого совершенно искренне, но то ли их не доводилось встречать, то ли он был самоуверен до такой степени, что не обращал внимания на сопротивление, то ли он до сих пор считал школу Энеш самой лучшей и самой результативной в своей жизни — а та могла втереться в доверие к любому, даже заведомому трансофобу, расисту и мизогину, смотревшему на нее с высоты самовоздвигнутого пъедестала. Чудесное, замечательное время, которое Ким с радостью оставил позади. — Так спросил бы у них. И у этого, сладкоречивого. Который камнем по башке получил, а говорить пустое не разучился, — склонив к нему голову, доверительно произнес Сикора. И — подмигнул. Если Ким думал хоть что-то снисходительное о военных, как-то: думать не любят, в принципе обладают одной извилиной в мозгу, да и то в поясничном отделе, прямолинейны как рельсы, мыслят двумя категориями — огнестрельное или холодное оружие, — то это его мнение очень сильно поблекло. Сикора не выглядел самодовольным, как большинство помощников при сенаторах, министрах и тьмах чиновниках куда мельче калибром, которые разродились остротой, более того — он не считал, что сообщил что-то уникально остроумное, и это привлекало еще больше. Он вел себя, как и положено волку, решившему: а дам-ка я Красной Шапочке возможность развлечь меня, пусть стишок расскажет, что ли, съесть я ее все равно съем, но хотя бы потоскую о блаженных временах, когда дети пели, а не тянули кота за яйца, как нынешние, с позволения сказать, вокалисты. Очевидно, Ким здорово недооценивал школу, через которую проходили офицеры. — Обязательно. Но это случится в будущем, до которого дожить — не поле перейти, — бодро ответил он ии бросил планшет на столик у стены. — Пойдет? Как здесь вообще насчет… — он указал себе на ухо, рассчитывая, что неглупый лейтенант поймет, что именно он хотел уточнить: прослушивают ли это помещение. Тот безразлично пожал плечами и уселся на стул. Положил ногу на ногу, с торжественным видом сложил на груди руки. — Могу сообщить, что высшие офицеры, случайно или запланированно оказавшиеся здесь, охотно проводят нечто, подобное спонтанным совещаниям, за столиками на четыре, шесть и двенадцать человек, которые ты можешь наблюдать повсюду, в особенности, в центре и у окон. Возможно, не сомневаются, что помещение не прослушивается, и охотно используют возможность поиграть в демократию. Возможно, совещаются на темы, которые специально дают прослушивать — игра в информационную войну, возможно, запасаются скремблерами такого класса, который не разломать даже ГРУ-шникам из центра или этим… мародерам… из частных армий. — И за что голосуешь ты? — полюбопытствовал Ким. — За пиво, разумеется. Закуска на твое усмотрение. Я не привередлив. Не генерал, сам понимаешь. Ким хмыкнул. — Темное? Светлое? Безалкогольное не предлагаю, не желаю оскорбить. Сикора одобрительно улыбнулся. Ким активировал меню, сделал приглашающий жест. Тот посмотрел на него и сделал заказ. Пиво было неплохим, еда простой и очень вкусной; Даниэль Сикора категорически не желал общаться. На попытки Кима разговорить он практически не реагировал, ограничивался односложными ответами, чаще пожимал плечи, а иногда вообще игнорировал вопросы, которые тот задавал ему. Системы в том, как он реагировал, не было, или Ким не мог ее уловить. И, что начинало раздражать его, Даниэль Сикора был сверхъестественно невозмутим. Даже попытки сыграть на его честолюбии, гордости или чем-то подобном оказывались тщетными. Сикора слушал — или делал вид, что слушал, — приценивался к Киму и, кажется, все больше разубеждался в необходимости и дальше терпеть его. Терпеть поражение было не в привычках, и Ким наседал: — Так все-таки, как получилось, что именно вас отправили на такое неблагодарное задание? Вы явно не до такой степени элитная часть, чтобы вас перебрасывали с востока на юг, чтобы вы выставили щиты против трех тысяч народу? Тем более никто ведь не ждал, что там будет что-то опасное. Или я что-то не то подозреваю? — Смотря что именно ты подозреваешь, — с любопытством глядя на него, ответил Сикора. Но даже любопытство это было праздным: чуть искрилось в глазах, чуть поднимало уголки губ, но не более того. Словно Сикору совершенно не волновало ничего, кроме непосредственно приказов — их досконального исполнения, что ли. — Я ничего не подозреваю. Ну, ты знаешь. Нам дозволено иметь какое-то свое мнение, до тех пор, пока оно не мешает нам делать хорошие репортажи. Мы обязаны быть объективными, поставлять цельную историю, вот это все. Но даже объективность — это такая интересная штука, приятель. Стоишь ты, допустим, на табуретке высотой в сорок сантиметров, и у тебя одна объективность. Стоишь ты на балконе третьего этажа — у тебя другая объективность. Сидишь ты в удобном кресле в своей квартире, а за происходящим наблюдаешь через дронов — и твоя объективность совершенно иная. — Ким подался вперед и чуть понизил голос. — Я даже больше скажу, она может здорово отличаться от объективности тех, кого твой дрон поливает огнем. Сикора тоже подался вперед, оперся локтями о стол и широко улыбнулся. — Да ты философ, приятель. — Ха! Только когда мне не платят за это денег. — На недоумевающе поднятую бровь Сикоры он пояснил: — Ну чтобы не так обидно было. Я вроде как умен и эрудирован, логичен и последователен, а на банковском счете это никак не отражается. Приходится оправдывать свое занятие как раз такими низменными вещами. — Он замолчал, многозначительно улыбнулся. — Кстати, о банковских счетах участников различных репортажей для нашего канала. Как ни странно, в подавляющем большинстве случаев существует вполне законная возможность их пополнения. Сикора, немного рисуясь, сдержал зевок и с огромным интересом посмотрел наверх. Потолок кафетерия был стеклянным, на трехметровом уровне словно парила еще одна платформа, на которой стояли кресла или куда более основательные, чем те, на которых сидели они с Кимом, стулья, сновали официанты. И еще выше — прозрачный купол из поляризованного стекла. Солнце светило, но не слепило. Отличная погода — для отдыха. Сикора был категорически не настроен сотрудничать за деньги, а делиться с ним чем-то недоказанным пока Ким не рисковал в людном месте и на виду у всех. Он подозревал, что здесь у некоторых могут оказаться слишком чуткие уши. — Меня еще одна вещь заинтересовала, если честно. Я знаком кое с кем из штаба Кристиана Нортштедта. Знакомства — это замечательная, самая лучшая валюта в нашей профессии. Не только в нашей, понимаешь ли. — Ким многозначительно замолчал, Сикора кивнул, не опуская головы, не сводя взгляда с потолка. — В принципе, выступление организовано, как всегда. В штабе договариваются с местными властями, те, как правило, не смеют сказать нет. Потом все бегают с горящими задницами, потому что одно дело возвести подиум, расставить микрофоны, выставить пару полицейских нарядов, когда выступает мэр и его заместители… тут главное, чтобы у них реакция была неплохая, чтобы, если что, они успели увернуться от яиц, или тортов, или что там поблизости продается такого, что вроде как неопасно для личности и физиономии политика, но по самолюбию бьет больно. И другое дело — подготовить выступление столичного политика, пусть даже с микроскопической должностью. Сценарии подобных встреч, в принципе, давно готовы, разработаны и утверждены, многократно отрепетированы на различных учениях, корректируются в зависимости от той информации, которую доносят иные службы до полицейского начальства. Понимаешь? И как-то все было не по сценарию. Как-то неправильно оно все было, не так, как должно. — Полиция бастовала. Это уже огромное отклонение, — хмыкнул Сикора. — Хотя что она есть, что ее нет, часто разницу замечает только очень искушенный человек. Это было истинное высокомерие профессионального военного, решил Ким. Верность своему призванию до гробовой доски, и все такое. При этом офицеры полиции, с которыми он успел познакомиться, были не менее невысокого мнения о военных: оцепление, видите ли, поставили не так и не там, силы распределили неразумно, действовали неизящно, жертв — любых — можно было избежать, и вообще, военные — люди без фантазии, без хребта, смекалки и способности действовать самостоятельно. Уместно было бы задать вопрос: отчего тогда не полиция обеспечивала такое ответственное выступление, и Ким был близок к этому, но сдерживался. — Кстати об отклонениях, — неспешно произнес Ким. — К чему готовились вы, что именно сообщили вам и чего не сообщили. — Ну… — задумчиво отозвался Сикора, глядя на него. — Видишь ли. — Он ухмыльнулся и поднес к губам бокал с пивом. — Нам не сообщали ничего. У Кима вытянулось лицо. Он сморщился. — Но ты можешь обратиться за более подробной информацией к офицерам, контактировавшим с отделом безопасности сенатора Нортштедта, которые общались с госбезопасностью, я так подозреваю. Не имею ни малейшего понятия, что именно происходит там наверху. Мое дело маленькое. Поставили, сказали защищать — защищаю. Сказали атаковать — атакую. Ким снова оживился. — Совсем ничего не сообщали? — уточнил он. — «Совсем ничего» не бывает. Ты же не отправляешься в Марсель, не зная, есть ли здесь какая-нибудь гостиница или свободное кресло в местной редакции, чтобы тебе хотя бы подремать, правильно? Ну вот. Ладно, заезжий писака, мне было любопытно пообщаться с тобой, но ты пытаешься навесить мне лапшу на уши в мой законный выходной. От него и так осталось меньше шестнадцати часов, и я охотно использую их себе на благо. Тем более в окрестностях и получше пойло можно приобрести. — Где именно? — оживился Ким. — Я слышал кое-что о паре ресторанчиков. Да господь всевышний, тут на каждом шагу ресторанчики, в которых непременно стоит побывать! Посоветуешь какой-нибудь? Сикора пожал плечами и назвал пару. В одном, сказал он, отличные вина, мясо готовят — пальчики оближешь, но гарниры так себе. В другом — вина дороговаты, зато рыбные блюда просто замечательные. — Хотя бы ради рыбной похлебки стоит туда заглянуть, — с серьезной миной произнес Ким. Сикора пожал плечами и встал. — Можешь, — безразлично ответил он. — Бывай. Ким остался допивать пиво; чтобы занять себя, он достал комм — посмотреть новости, проверить почту. Полицейские бастовали еще в одном городе, и на его форуме уже горячо обсуждали, следует ли обращаться к военным с просьбой обеспечить порядок. Это было впечатляюще — словно незакрепленный склон холма начал осыпаться: сначала никто не обращает внимания на небольшую струйку песка, скользящую вниз, скудный ручеек, почти теряющийся в траве. А за ночь эти непримечательные детали превращались в нечто значительное, а через сутки сносили на своем пути рощи, дома, дороги и превращали озеро на пути в огромный котлован из грязи и самого разного мусора. Кое-кто шустрый с соседних каналов уже выложил сделанный на живую нитку сюжет о визите сенатора Нортштедта в военный госпиталь, где куда больше внимания уделялось царапинам на его лице, чем состоянию военных. Что, собственно говоря, следовало ожидать: рейтинги каналам делают не безымянные солдаты, а известные политики. Идеальным вариантом было бы их тяжелое состояние или какое-то ужасное событие с их участием. Пара синяков тоже сойдет за неимением лучшего. Что именно при этом политик говорит, не имеет значения — его помощники при желании обеспечат редакторов какими угодно текстами. Ким сцепил руки за головой и посмотрел в потолок. Шестнадцать часов, подумал он. Отнимаем восемь плюс два, даем еще два часа на самые разные насущные потребности: прачечные, банки, что там еще. Как раз можно успеть проголодаться. Как раз можно пройтись рядом с полицейским управлением — авось они освоились со своим положением, не сбегают в ужасе от одиноких журналистов, может, поделятся какими-нибудь новостями. А там и в сторону ресторанчика можно будет держать путь. Мясо — это хорошо, особенно если к нему подают отличные вина. Полицейское управление удивило и даже разочаровало Кима. На его удостоверение посмотрели вскользь, словно всем вокруг было плевать. Пресс-секретарь согласился уделить полчаса, и его даже не пришлось уговаривать. Поневоле приходилось думать: то ли ему совершенно нечем было заняться, то ли ему поступило распоряжение попытаться задушевной беседой расположить к себе — и управлению — зрителей. В любом случае, каковы бы ни были мотивы, пресс-секретарь не сообщила ничего нового: полиция тоже имеет право на забастовку, несмотря на особый статус госслужащего, привилегии и обязанности, ситуация внутри полицейского управления давно уже была несколько натянутой, начальство вынуждено принять решение коллектива, и что это, если не демократия в действии; разумеется, полиция в полной мере осознает последствия своего решения, уже предпринимаются определенные усилия по ограничению беспорядков, работа с правонарушениями ведется в том объеме, который допускает находящийся на рабочих местах рабочий состав; что случилось вчера с сенатором Нортштедтом и его людьми, уже было изучено тщательным образом, никто не сомневается в профессионализме военных, равно как и в том, что этот профессионализм — несколько иного толку, чем тот, что требовался в том конкретном случае. Впрочем, им повезло, это бесспорно, что удалось избежать жертв и даже задержать провокаторов. Ким ухватился за это слово: — Провокаторов? Странный выбор слова. Что было видно на записях, допустим, это не работа провокаторов. Никто ни на что не провоцировал. Люди прибыли, уже вооруженные некими объектами и настроенные воспользоваться ими в качестве оружия, и они же это сделали, не передавая предметы никому другому, не подстрекая на выполнение таких действий. Провокация выглядит несколько иначе. — Тем не менее, некоторые присоединились к ним. Уже это можно рассматривать как квалифицирующий признак, — вежливо улыбнулась пресс-секретарь. — Если можно, поконкретней. Как именно вы собираетесь расследовать эти деяния? — изображая почтительный интерес, спросил ее Ким. — Расследование этих деяний выходит за рамки наших полномочий. Уже установлены личности подстрекателей. Они прибыли из других стран, из нескольких стран. Транспортные средства, которыми они воспользовались, тоже зарегистрированы не в нашем городе. Мы пока не можем установить со значительной долей вероятности, где именно были приобретены материалы для изготовления зажигательных смесей и прочие предметы, но это уже несущественно. Все это выводит случившееся из сферы нашего внимания. — Это официальная позиция вашего управления? — Это не официальная позиция, господин Чарский, — страдальчески улыбнулась пресс-секретарь. — Это вынужденное положение дел. Вы отлично понимаете, что многие ситуации находятся на спорной территории — противостояние муниципального и федерального, федерального и интернационального и так далее. И, кроме того, наши ребята и так очень загружены, чтобы им заниматься делами, которые однозначно относятся к сфере госбезопасности. — Но ведь если бы ваше управление не загнало себя в чрезвычайное положение, — вскинулся Ким. Его собеседница недовольно нахмурилась, он тряхнул головой и поправился: — Я имею в виду, если бы вы были обеспечены кадрами в полном составе и так далее, то случись что на той встрече, именно ваше управление бы и проводило расследование, так? Она кивнула: — Это один из возможных вариантов. — Один из? — Разумеется. — Она тяжело вздохнула. — Честно. Как на духу. Вы действительно думаете, что нас подпустили бы к расследованию ЧП, направленного против Нортштедта? — Даже если бы в него запустил яйцом чокнутый бездомный, всю жизнь проживший в Марселе? Она засмеялась. — Даже так. Потом бы отдали нам, не вопрос. Но сначала бы освежевали его и измерили все кишки. А потом, если бы убедились, что он сам по себе и ни к каким террористическим организациям не относится, отдали бы нам. — Немного помолчав, она попросила: — Но оставьте это за пределами вашего репортажа. Ким честно признался: — Я всего лишь собираю материал. Мне хочется получить чуть более полное представление о всем, что происходит здесь. Так что будем рассматривать это как дружескую беседу, за которой может следовать, а может и не следовать официальное интервью. Затем он сидел в том самом ресторанчике с отменными винами, сначала выбирая их, затем болтая с официантом о том, что именно происходит в городе. Ким уже почти отчаялся дождаться Даниэля Сикору — и тот сел напротив него, словно материализовавшись из воздуха. Ким вздрогнул, уставился на него круглыми глазами, через несколько секунд, придя в себя, облегченно выдохнул и поднял бокал. — Рад, что ты все-таки смог выкроить время, — дружелюбно произнес он. — Спасибо, что решил пожертвовать парой часов твоего свободного времени. Кстати, ты ведь давно служишь, да? У тебя его значительно меньше стало со всеми этим событиями? — Мне очень интересно, какие выводы ты собираешься сделать из моего ответа на твой коварный вопрос, — благодушно ответил Сикора, активировал меню и начал тщательно изучать его. На секунду оторвавшись, он спросил: — Насчет «ты угощаешь и все такое» ничего не меняется? Ким расплылся в многозначительной, многообещающей, чувственной улыбке. — Если тебя не оскорбляет такая постановка вопроса… — промурлыкал он. Сикора внимательно следил за ним, сдерживая улыбку — то ли насмешливую, то ли такую же многообещающую. В его глазах заиграли смешинки, он ухмыльнулся, потеребил зубами нижнюю губу, не сводя с Кима взгляда, отвлекся на пару секунд, чтобы заказать вино, откинулся на спинку стула и поднял брови. — Нисколько. Ты не поверишь, как релятивизирована в нашей профессии, в нашем стиле жизни даже такая категория, как гордость. Даже честь, по большому счету, оценивается, в зависимости от личности ее владельца, в орденах, званиях или просто деньгах. Иногда за нее и ящика-то толкового пива не раздобыть Зато ты попробуешь отличное вино из очень маленькой винодельни, о котором никогда не узнал бы, сиди ты в редакции, или куда тебя сегодня нелегкая успела занести. — В полицейский участок, — честно признался Ким, ставя бокал. Он сложил руки на груди и склонил голову к плечу. Ему была исключительно любопытна реакция Сикоры — человека, вынужденного исполнять обязанности полиции. Опять же, при желании можно было поделиться кое-чем, чтобы подогреть тщеславие, или в качестве аванса. Помимо этого, Киму было интересно наблюдать за Сикорой — он отлично владел собой, и при этом его эмоции отражались на поверхности едва заметной рябью, словно манили: подойди поближе, приблизься к поверхности, загляни в омут. То ли он позволял Киму замечать их, то ли его самообладание было не настолько хорошо, как Ким предпочитал думать, то ли Сикора чувствовал себя в относительной безопасности. Возможно, им двигало желание поиграть в какие-то свои игры либо просто отвлечься от службы. Или его использовали, чтобы разнюхать что-то от Кима или, напротив, вложить ему в уши нечто, удобное начальству. На краткую, нейтральную фразу Кима, на которую тот возлагал, тем не менее, большие надежды, Сикора продемонстрировал предсказуемую реакцию: закатил глаза. Поморщившись, он посмотрел на официанта и напустил на себя сосредоточенный и важный вид. Добрых десять минут он нюхал пробки, коршуном следил за официантом, наливавшим вино, разглядывал бокалы, полоскал рот, и прочая, прочая. Спектакль был вполне убедительным, даже если Сикора играл, то очевидно было, что для него это было привычное занятие. Сделав, наконец, выбор, откинувшись с удовлетворенным видом назад, заказав, словно между прочим, основное блюдо, Сикора величественно кивнул Киму. — И что ценного и жизненно важного ты узнал в том пустующем здании? — Отчего пустующем, — хмыкнул Ким. — В нем, несмотря на особое положение, присутствует немало народа. Некоторые даже занимаются делами. Я смог поговорить с представителями департамента об инциденте… — Он выразительно посмотрел на Сикору. Этот эвфемизм был вполне в духе демагогии, которую позволяли себе самые разные ведомства, говоря о действиях конкурентов. Не совсем верным было его употребление — в конце концов, пресс-секретарь полицейского управления именно в таких выражениях о случившемся не говорила, и даже офицеры, с которыми Киму удалось обменяться парой фраз, говорили «о том случае». Но и намек был вполне очевиден: полиция сделает все возможное, чтобы принизить заслуги армии. И Ким рассчитывал на то, что и обратный эффект будет схожим. Зачем — неизвестно: возможно, получится неплохой цикл репортажей. Возможно, всплывет нечто куда более привлекательное, чем унылое «на сенатора Х напали… доблестные действия… виновники не определены, но все инстанции делают все возможное…». Увы, Сикора был куда более увлечен ужином, чем рассказом Кима. Немного разочарованный, Ким продолжил: — Естественно, рассчитывают на поддержку служб госбезопасности. — Они рассчитывают удержать это у себя в управлении? — скептически спросил Сикора. — Поправь меня, если ошибаюсь, на территории этих олухов и аккурат во время их борьбы за социальную справедливость для очень ограниченной группы с исключительными социальными привилегиями происходит ЧП, которое чуть не лишило наше замечательное государство блестящего политика. И они действительно думают, что им позволят расследовать это дело? Особенно после того, как их прокол транслировали в прямом эфире по всему миру. Брось, они не настолько самоуверенны. — Они сражались бы за это в любом случае. — Глупо было бы не сражаться, — согласился Сикора. — Это не поможет им в любом случае. — Скажи-ка, ты ведь был там. Возникло ощущение, что это звенья одной цепи? — Я много где был, — флегматично заметил Сикора. — А что именно ты имеешь в виду под звеньями одной цепи? Ким выпалил это больше из-за мальчишеского желания везде видеть либо героические деяния, либо ужасающие преступления. Он не думал, что некие силы спровоцировали забастовку полиции и подгадали это как раз к приезду федерального политика. С другой стороны, отчего бы одной и той же силе не воспользоваться ситуацией? С третьей же — отличная может получиться история, главное — избежать слишком открытых финалов или, напротив, слишком категорической уверенности в том, что ответ найден. Сикора внимательно слушал его. Ким, поначалу полный скепсиса к собственной фантазии, увлекся, неожиданно для себя самого начал подбирать доводы, которые, как ему казалось, убедительно доказывали, что те же кукловоды, стоявшие за полицейскими профсоюзами, координировали и диверсантов, прибывших на встречу с сенатором Нортштедтом. Он воодушевился до такой степени, что принялся воссоздавать случившееся, даже попытался набросать на планшете схему событий. Сикора только угукал, за попытками Кима нарисовать на карте стрелки, толпы людей и войска смотрел подозрительно, но не вмешивался, хотя тот был уверен: наверняка он делает все неправильно, Сикора же сделал бы то же самое куда более корректно — и наверняка не желал оставлять на его планшете свои следы. — Тебе бы триллеры писать, — не без уважения сказал он, когда Ким выдохся и залпом осушил бокал. — Я, конечно, простой офицер из младших, и семья у меня тоже простая, всяких семейных преданий в ней полторы штуки, да и те больше о том, как папа за мамой ухаживал. Я это к чему. Не знаю, где ты вырос, может, в каком-нибудь заброшенном замке или еще где. Ну, знаешь, со всеми этими рассохшимися стенными панелями, тяжелыми дверями и тайными ходами. Там наверняка просто придумывать истории об убийстве прабабушкой вместе молодым любовником ее четвертого мужа. Ну или что-нибудь такое. — Ты о чем? — мрачно спросил Ким. — Иногда табурет это просто табурет, — безмятежно пояснил Сикора и обаятельно улыбнулся. Искренне, как и пристало человеку, уверенному в том, что мир можно безболезненно поделить на черное и белое, равно и в том, что сам он — на белой стороне. — Профсоюзы в этом регионе исторически беспокойные, не в одной отрасли, так в другой чего-то хотят. Если не бастуют, так просто правлению руки выкручивают, потому что если кто-то хочет себе карьеру и медийную популярность, где-то он идет в политику, где-то в науку, а здесь — либо в порноактеры, либо в профсоюзы. Иногда даже совмещают, — задумчиво заметил Сикора. — У нас тоже есть профсоюзы, между прочим, — ухмыльнулся он. — И они даже что-то там пытаются делать. Кажется. Газетку какую-то выпускают, концерты организуют. — А к забастовкам не призывали? — осторожно спросил Ким. Сикора долго смотрел на него. И наконец сказал: — А как же. Для этого они и существуют. Ким судорожно вздохнул. — А когда это было, помнишь? Сикора оперся локтями о стол. — Это до сих пор случается, не поверишь? По большому счету, они ведь и правы. Жалование у нас не так чтобы слишком высокое, условия труда — отвратительные. Опасность — высокая. Ни одна страховая компания с нами дела иметь не желает. Вот, допустим, покупаю я авто, иду к маклеру, говорю: так и так, имею возможность, желание и даже подобрал машину, ну-ка оформи на нее контракт. Маклер долго чешет затылок, смотрит на меня, как будто я сейчас выхвачу дубину и разнесу все его хоромы, а потом вываливает мне расчеты, по которым выходит, что я непременно попаду в аварию в ближайшие шесть месяцев, что до этого у меня будет куча мелких нарушений ПДД, и что у меня агрессивный стиль, который косвенно повлечет крупные. А еще у меня слишком большой риск либо стать инвалидом, либо вообще подохнуть, и оборвется мой полис на самом неудачном месте — опять же расходы. По этим расчетам получается, что я должен платить втридорога за удовольствие раз в месяц проехаться до супермаркета на собственной машине, или там… с друзьями в боулинг. Понимаешь? Несправедливо. И слушаешь наших профсоюзников, и такая жалость к себе разбирает, не поверишь… Он печально вздохнул и отпил вина. — И твои приятели… сослуживцы, они думают так же? — Так же — как? Что страховщики к нам несправедливы? А как же. — Нет, что профсоюзники не так и неправы. — Так это все думают. Этого пижона… Нортштедта послушать — ну до чего красиво говорит. Соловей просто. Слушаешь его и думаешь: а ведь отличный же политик. О стране думает, о политике думает, о народе думает. Молодец. — А на самом деле? — заинтересованно спросил Ким. — А на самом деле смотришь на вывеску «Нортштедт Лигаси» — кстати, в соседнем микрорайоне есть филиал — и думаешь: а какое отношение этот социально справедливый, умный и заботливый политик имеет к тем огромным полутораметровым буквам, которые относятся к какой-то забавной фирме, на которой тоже бастуют, причем как бы не чаще, чем в среднем по Марселю? Сикора поднял бокал в тосте, подмигнул Киму и отпил еще немного. — Я его, конечно, лично не знаю, вдруг он замечательный мужик и все такое. Своим кофе он с нами без проблем поделился. Я бы сказал, нортштедтовское качество. — Нортштедты вообще славны качеством, — согласился Ким. — Старший брат очень качественно продавливает контракты для своих предприятий, и все тендеры министерства обороны. Сестра очень качественно дружит с самыми разными генералами, но адмиралов, кажется, любит куда больше. Младший качественно выступает. Медоточивым голосом рассказывает о потрясающем будущем и невероятных перспективах. — Даже после того, как не очень качественный камень оставил на его лбу не очень качественную ссадину, — ухмыльнулся Сикора. — А что за контракты? Ким не мог рассказать много — он сам не до конца представлял размаха, с которым Нортштедты были задействованы в проектах минобороны. Кое-что он слышал краем уха, когда трепался с коллегами в редакции, болтал с помощниками депутатов, с их ассистентами, даже с охранниками в сенате или в муниципалитетах — те тоже имели свое мнение на все и вся и замечали куда больше, чем думали о них высокомерные государственные служащие, озабоченные глобальными политическими проблемами. Многое существовало на уровне слухов и намеков, в принципе могло относиться ко многим корпорациям — все они проросли во властные структуры, а власть существовала с оглядкой на них. Многое существовало на уровне слухов и в принципе было не подтверждаемо: с учетом ли законодательства о праве представителей СМИ на получение информации, доброй воли самих корпораций или общественного мнения; при желании это можно было расценить как клевету, а автора сплетни лишить аккредитации, и группу, на которую он работал, затаскать по судам. При этом все, что Ким по-приятельски выкладывал Сикоре в надежде на встречное расположение, оказывалось отличной возможностью поддержать разговор. И он охотно делился тем, что знал. Оказывалось, что простой офицер, державший глаза открытыми и уши востро, мог пояснить ему многое, уточнить или даже прокомментировать. Ким не записывал ничего — он честно признался Сикоре, что жаждет, нет, не так, задыхается от желания изложить все в нескольких десятках тысяч слов где-нибудь в рубрике «Журналистское расследование», но именно по причине своего жаркого желания не может себе этого позволить. «Тема исключительно горячая, из нее могло бы получиться нечто феноменально интересное, но и юристами нужно обложиться в пять слоев, — мрачно признался он. — И продумать все до последнего слова, потому что, сам понимаешь, от неправильного предлога может зависеть жизнь всей редакции». Сикора наблюдал за ним — и это не было интересом увлеченного разговором слушателя, точней, не в полной мере. Это не было любопытством пассивного участника разговора: в конце концов, можно развлекать себя, изучая мимику визави, его интонации, манеру выговаривать слова и подбирать лексику. Можно даже развлекаться, оценивая качество и количество строчек на воротнике рубашки, или прикидывать стоимость пиджака, куртки или джемпера — не самое интеллектуальное занятие, но при желании и на основании этих предположений можно сделать далеко идущие выводы, не всегда нужные и часто не имеющие к действительности никакого отношения. Но интерес Даниэля Сикоры явно лежал в иной плоскости. Его взгляд перемещался на губы Кима, и веки прикрывали глаза — наверное, чтобы спрятать интерес; но жесты — Сикора был скуп на них, но не все движения рук сдерживал: и пальцы поглаживали скатерть неторопливым, не в последнюю очередь чувственным движением. Ким не мог не замечать этого — он вырос на этом, учился этому, он пользовался этим, и вполне успешно: вынужден был и при этом хотел. Сикора находил развлекательной и познавательной беседу — сам активно участвовал в ней: отличная ведь замена простым сплетням о непосредственном начальстве, которое в любом случае не интересно политическому журналисту, сопровождающему сенатора из центра. Сикора, как отлично понимал Ким, ни за что не решился бы сплетничать о высокопоставленных командирах напрямую, упоминая имена, хотя был не против, наверное, позлословить и о них — к сожалению, Ким не был знаком настолько хорошо с командным составом. При этом его удерживало нечто еще — очевидно, симпатичная физиономия напротив, обладатель которой охотно раздавал авансы. Сикора ухмылялся понимающе, с удовольствием следил за откровенно приглашающими взглядами и улыбками Кима, одобрительно улыбался, когда тот многозначительно склонял голову к плечу и неторопливо ерошил волосы — привлекательный жест, еще Энеш его рекомендовала: у тебя, мол, мальчик мой, пальчики красивые, проворные, отчего бы не показать их во всей красе да на фоне саженно-черных волос. И — ничего более. На фразы, которые подхватить и превратить в откровенный флирт, Сикора не реагировал, предочитал переводить разговор в куда более опасное русло — злословия в адрес не полиции, так собственных генералов; сам он инициативы не проявлял совершенно. Даже когда Ким использовал вульгарный прием — вытянул ноги и как бы невзначай коснулся своей щиколоткой его ноги, Сикора просто убрал ногу, ничем не показав, что понял, зачем Ким сделал это. И — они оба понимали, оба видели друг в друге если не объект охоты, если не возможность малыми усилиями получить неплохое развлечение, то хотя бы разовую встречу, принесшую бы обоим много приятных мгновений. Сикора не скрывал этого, Ким умел различать подобный интерес. Можно было предположить, что за офицерами следили куда тщательней, чем было очевидно незнакомому с местной ситуацией человеку, и Сикора не без основания опасался за собственное благополучие, но даже это не объясняло странное сочетание — любопытство, отчетливое «а он очень даже неплох, я был бы не против, наверное» и при этом полное отсутствие энтузиазма. И одновременно — увлечение самим разговором. Иными словами, ситуация оказывалась крайне запутанной. Ким решил спросить напрямую: — Какие для тебя последствия может иметь этот ужин со мной? — Зависит от того, что ты напишешь в своей статеечке. Ее будут изучать под растровым микроскопом, сам понимаешь. Ким ждал. Это не было ответом, на который он рассчитывал, и ответом, который мог себе позволить Даниэль Сикора — с учетом приятно проведенного времени и не самого дешевого ужина. Продолжения не последовало. Сикора допил вино, отставил бокал и широко улыбнулся. — Статеечки пишут другие, — разочарованный, огрызнулся Ким. — Я работаю на канале, на котором ценят качество. Даже в мелочах, друже. — Непременно убежусь в этом. Как-нибудь. На досуге, — снисходительно кивнув, ответил Сикора. — И когда он у тебя наступит? Едва ли ты возьмешься за это неблагодарное дело сегодня ночью. Сикора покачал головой. — Конечно нет, — рассеянно отозвался он, оглядывая зал. Он словно размышлял, стоит ли сообщить что-то, способное подсластить Киму недовольство, или нет. Ким решил немного надавить — Сикоре ничего не будет стоить отмахнуться от него, если он не желает ничего дополнительного сообщать, либо он воспользуется возможностью и на что-нибудь намекнет: — Как у тебя вообще обстоят дела с досугом? — Этого тебе лучше не знать, — криво усмехнулся Сикора. — А вообще его у меня нынче отвратительно мало, а будет еще меньше. Полиция же упрямо не хочет прекращать свои развлечения. — Ким подался вперед, Сикора заговорил тише: — Нам вообще велели забыть о том, чтобы увидеть семьи и все такое, где-то до выборов, а может, и после. Да ты лучше у техчастей поотирайся, они тебе куда больше расскажут. Серьезно говорю. Они внимание любят куда больше нашего, а достается им капля в год. Предложение насчет угощения остается в силе? — неожиданно спросил он, хлопнув по столу ладонью. — Конечно! — возмутился Ким. Это в любом случае входило в командировочные расходы. — Ну тогда бывай. Ким заказал себе кофе. Затем неторопливо подтянул едва заметную на скатерти полоску бумаги с адресом электронной почты.