Почти не сумасшедший человек

После ужина Ким долго обсуждал со своим главным редактором, как именно представить происходящее в Марселе. Делать упор на неустойчивый порядок, рассказать о выросшем уровне преступности, конфликтам с военными, вынужденными исполнять полицейские функции, об организации гражданских отрядов обеспечения правопорядка — не вдаваться во внутреннюю жизнь города, а предпочесть как можно более детальный рассказ о выступлении Кристиана Нортштедта (хотя для этого не мешало бы обратиться к нему, а лучше к его помощникам за небольшим интервью) — или попытаться и подобраться к лидерам профсоюзов, которые, по сути, были ответственны за все происходящее. Либо поочередно делать репортажи по всем этим пунктам и попутно готовить добротное, старомодное журналистское расследование? Редактор ратовал за бытовые зарисовки, Ким жаждал столкновения с профсоюзами; что именно думало начальство, пока не было ясно; сорок восьмой канал пока ограничивался информационными сюжетами с минимумом аналитики, и редактор намекал, что до сих пор не было ясно, чего именно ждать от ситуации, поэтому и осторожность. Ким злился, но и лезть вперед, не заручившись прежде поддержкой начальства не решался, отлично понимая, что как бы хорошо ни было его расследование — если, разумеется, есть что расследовать и получится сделать из условно очевидных вещей историю года, — у него пока нет никакого влияния, сторонников и поклонников среди влиятельных мира сего, чтобы не опасаться за свою карьеру, а то и жизнь. Симпатии Кристиана Нортштедта было откровенно мало, чтобы уверенно тыкать палкой в осиное гнездо — тот едва ли пошевелит пальцем, чтобы защитить его, скорей наоборот; кроме этого, Ким не мог избавиться от ощущения, что истории как таковой у него тоже нет. Кристиан не был настроен заниматься с ним душепопечением. Он был зол на генеральские кадры, на профсоюзы, на журналистов — «но у тебя же хватит мозгов не принимать это на свой счет, Ким?», — тут же медоточиво спросил он; на Куравчика, предпринимавшего неразумные, с его точки зрения, шаги. Что-то проскользнуло в его речи, из-за чего Ким подумал, что и на свою семью Кристиан тоже зол — но как раз об этом спрашивать не стоило вообще. После нескольких неожиданно откровенных минут он взял себя в руки, сел рядом, обнял Кима и скользнул губами по щеке. — Как-то не очень приятно жить в самой гуще творящейся истории, тебе не кажется? — после нервного смешка спросил он. Ким подозрительно покосился на него. — Не обращай внимания, — отмахнулся Кристиан и встал. Немного походив по номеру, он подошел к бару, долго перебирал бутылки, изучал этикетки, словно это было единственно важное занятие этой ночью, наконец налил себе коньяка. Отпив, он продолжил, глядя на Кима через плечо: — Не очень приятно признаваться себе, что смелости не хватает, что этот бедлам, который творится вокруг — он пугает, что ты совершенно не представляешь, что делать дальше, понимаешь? И что жизнь твоя под угрозой, тоже не очень приятно признавать. Вернее… — он вздохнул. — Вернее, в любом случае политика опасное дело. Мало ли кому что взбредет в голову, мало ли кто выберет меня объектом своей собственной злости. Тем более мы откровенно не являемся апологетами всеобщего равенства и так далее. Но это всегда было абстрактно. А теперь стало удручающе конкретно. Он выпил коньяк. Ким только закатил глаза; шумно вздыхать он поостерегся — кто его знает, как этот невинный звук подействует на Кристиана. Несмотря на свое мрачное настроение, Кристиан оказался в состоянии взять себя в руки — отставил бокал, вернулся к Киму, медленно поцеловал его, наблюдая прищуренными глазами. Это взволновал Кима куда больше, чем непонятные настроения за пять минут до этого и странные, неожиданные для Кристиана слова: тот то ли подозревал его в двурушничестве, то ли просто не сомневался в этом, то ли жаждал найти причины, чтобы объявить его своим врагом номер один; отказываться от теплого места Ким не желал, поэтому старательно делал вид, что рад желанию Кристиана, что наслаждается встречей, благодарен за откровенность и наслаждается сексом. Последнее в любом случае было правдой: Кристиан обычно был энергичен и щедр на ласки, не особо требователен и не расценивал их с Кимом отношения ни как плату за что-то, ни как аванс; и эта ночь не была исключением — вполне неплоха, даже с учетом обстоятельств. Кристиан даже поинтересовался великодушно, чем именно Ким занимался после того, как сбежал из госпиталя. — Знакомился с гиперответственными пресс-секретарями в полицейском управлении, — ответил Ким. Кристиан хмыкнул и промолчал. Затем встал, чтобы налить еще коньяка. Ким не без удовольствия наблюдал за ним — благодаря ли деньгам, собственному ли характеру, но Кристиан Нортштедт тщательно следил за собой, и не все это можно было списать на медицинские процедуры. Не для всех мужчин среднего возраста это было данностью, многие ограничивались тщательным подбором одежды и нижнего белья — и тут не к месту вспоминалась Энеш: у той на этот случай было припасено немало баек о том, кто, где, когда и за сколько обеспечивал себя новым телом и/или лицом. — Выпьешь чего-нибудь? — спросил Кристиан. — Чая, — лениво отозвался Ким. Он улегся, раскинул руки и блаженно вздохнул. — Удивительно, но во всем городе не особо чувствуется чрезвычайное положение. Кристиан вернулся через пару минут с чашкой для Кима, со вновь наполненным бокалом для себя. — Хорошая звукоизоляция и хорошо оплачиваемая служба безопасности, если ты имеешь в виду тишину в отеле, — монотонно заметил он и нагнулся, чтобы поцеловать Кима чуть ниже пупка. — Нет, — мурлыкнул Ким, заулыбавшись, и выгнулся. — Во всем городе тоже. Кристиан провел языком по его коже, поднял глаза на Кима и снисходительно покачал головой. — Ты не согласен? — вскинулся Ким. — С чем? Со всем городом? Нет, разумеется. Поинтересуйся, но не в полицейском управлении, а у военных, например… и не официальными сводками, а тем, что действительно имело место дней этак пять-семь назад, а сейчас случается по ночам и в отдельных районах. Твои розовые очки, дитя, разобьются на сотни осколков. — Я был в полицейском управлении. Завтра собираюсь поговорить с людьми из групп самообороны, — обиженно огрызнулся Ким. Кристиан внимательно смотрел на него. — Ты действительно хочешь на этой теме заработать имя? — полюбопытствовал он. — На этой — забастовки полиции, истеричные генералы в армии, беспомощные политики? Ким, ты уверен, что даже не твоя редакция — весь сорок восьмой канал смел настолько, что согласится на подробное освещение этой дряни? — Я думаю об этом. — Кристиан скептически поднял брови и с сосредоточенным видом заглянул в бокал. Ким продолжил, давя злость: — И консультируюсь со всеми подряд, — тут же добавил он, когда тот снисходительно хмыкнул. — Армия давно уже перестала быть священной коровой, о коррупции в ней рассказывают на каждом углу. — Ну-ка напомни что-нибудь такое? А то ничего на ум не приходит, — ядовито произнес Кристиан. — И, кстати, только армия? Флот чист и непорочен? Ким скривился. Кристиан потянулся и щелкнул его по носу. — У Энеш Адами под крылышком тебе работалось куда легче — она все решала, находила материал и его же публиковала, она же за все и сражалась потом, когда нужно защищать влог, своих людей и свою компанию. Признайся, гений почти независимой журналистики, — бросил он, укладываясь рядом. Немного помолчав, он продолжил: — Если хочешь совет. Если, конечно, ты готов принимать советы от человека, которого, в зависимости от погоды на фронте, можно рассматривать как союзника или врага. — Вернуться к Энеш под крылышко? — огрызнулся Ким, садясь на кровати. — Едва ли ты сможешь работать с ней, вкусив прелестей условно независимой журналистики, — лениво отозвался Кристиан, проводя пальцем по его спине. — Даже несмотря на условность твоей независимости. Но все-таки, Ким, не стоит тебе лезть туда, где тебе явно не будут рады. — Ты имеешь в виду политику? — глухо произнес Ким. — Милый, в политике тебе только рады. На фоне старых пердунов, увлеченно рассказывающих каждому первому, как здорово было напиваться пивом с молодым Ольшевским, например, или мерзнуть под уличными фонарями в ожидании принятия Закона о федеративном устройстве, на фоне пластиковых кукл с пережженной белой паклей вместо волос ты составляешь очень приятное исключение. Заниматься политическим журнализмом немодно, увы, или у него настолько дурная слава, я уж не знаю. Я рад, что именно благодаря ему мы познакомились, но что-то мне подсказывает, что это единственная заслуга политжурнализма за последние лет этак пятнадцать. Он молчал. Ким ждал, что он дальше начнет говорить, хотя и так ясно было, чего Кристиан от него хочет. После многозначительной паузы, во время которой он увлеченно рисовал вензеля на спине Кима, Кристиан продолжил: — Но тебе лучше не лезть туда, где привычные законы сенатских интриг не действуют. Ты ведь отлично знаешь, Ким, что и у нас в вашем отношении, и у вас в нашем существует вполне сложившийся кодекс поведения. Даже валюта у нас вполне устойчивая уже сколько времени. Мы вам информацию, вы нам симпатии электората. А ты стремишься в земли, на которых все это либо не действует, либо срабатывает самым странным образом. Не стоит, Ким. Это не приведет ни к чему хорошему, и никто за твою репутацию не даст и ломаного гроша, если ты ввяжешься в это. — Я обязательно обдумаю твои слова, — буркнул Ким. — С твоего позволения, я пойду. Наверное, мне следует дать тебе возможность как следует отдохнуть. Тебя ждут великие начинания, не иначе. Кристиан безразлично пожал плечами. — Как хочешь, — бросил он. Ким оделся и ушел. Кристиан натянул на себя одеяло, велел уменьшить освещение до десяти процентов, включить визор на парламентский канал. Даже если на нем по десятому кругу гоняли те же новости, это было привычной музыкой, которая, в зависимости от ситуации, раздражала, а иногда успокаивала. Молодой журналист, жаждущий славы? Как предсказуемо с его стороны. Бедняжка до сих пор томится от сознания собственной неполноценности рядом с динозаврами журналистики, якобы никогда не работавшими под крылышком первого светского сплетника. Молодой журналист, намеренный заработать себе славу, сунув нос не куда-нибудь, а в финансовые дебри одного из подразделений министерства обороны, и по забавному стечению обстоятельств это подразделение давно и плодотворно сотрудничает с самыми разными дочерними фирмами «НХ» и, помимо них, с предприятиями, связанными с холдингом опосредованно, — это может оказаться полезным. Когда-нибудь, в порыве неожиданного благодушия решил Кристиан. Он вернулся из душа, чтобы обнаружить на комме оповещение: за последние полчаса имя «Бриггер Урслер» упоминалось несколько миллионов раз. Кристиан опустился на кровать и велел показать сюжет, ставший отправной точкой для этой волны. Он ждал чего-то унылого, что, в принципе этому Урслеру было свойственно, невнятного и неопределенного — головная боль аналитиков их партии, министерских комиссий, сената вообще, но очень опасного: именно неопределенность открывала бездны возможностей для толкования, и никакое из них не было достаточно надежным. В результате приходилось распылять усилия — и ожидаемо проигрывать. То ли это было умыслом этого Урслера, то ли (и к этому Кристиан склонялся, чем больше развивалась ситуация) его кукловодов — и кто за ним стоял, было по-прежнему неясно. Как водится, команда Урслера врезалась в трансляцию второстепенного канала, он зачитал заявление, мрачно глядя то в камеру, то на телеподсказчик перед ним; служба информационной безопасности канала, подготовленная куда лучше, чем ожидали диверсанты, смогла перехватить управление, вещание продолжилось, но и ролик с заявлением Урслера распространился в сети не хуже вируса. Его просматривали и пересматривали, скачивали и добавляли рейтинг — и за двадцать с небольшим минут, на которые Кристиан покинул виртуальное пространство, в сети заполыхал знатный пожар. От работников штаба, личных ассистентов, помощников Куравчика, работников безопасности, даже от Сесилии Макдармонн Кристиану уже пришли сообщения, от некоторых людей — не по одному. Куравчик, очевидно, предпочитал отдыхать. Кристиан тихо позавидовал ему. Это было идиотским состоянием: делать что-то — так Урслер снова обличал социальную несправедливость, требовал изменения общественного устройства, призывал братьев и сестер выйти на улицы и отправиться сражаться за свои права, которых их лишили, и ни слова о том, кого конкретно он назначил своими врагами, только «враждебные нам корпорации, воровские клики, агрессоры» и так далее; у человека, способного по достоинству оценить драматическую игру, невольно вырывался возглас восхищения — все было академически достоверно. С другой стороны, все отлично понимали, кого конкретно Урслер имел в виду, и даже склонны были верить, что забастовки в ряде южных городов если не связаны с его движением напрямую, то находятся под некоторым влиянием и хотя бы частично обладают идеологическим родством в том числе. Кристиан не удержался, отправил сообщение Саулу: «На НХ есть новые попытки забастовок? Урслер опять вылез». Он медленно одевался, попутно просматривая новости и читая сообщения, которые ему присылали члены штаба, поджидал ответа от Саула — но не особо рассчитывал на скорую реакцию, и пытался прикинуть, с чем именно связана эта диверсия. Разумеется, все новостные выпуски начинались с трагичного: «Опять неизвестная группировка, чьим известным представителем…». Кристиан пробормотал себе под нос: «Опять из-за этой кодлы наши рейтинги свалятся в жопу, и кто будет виноват?». Саул объявился через полтора часа — прислал пятнадцатисекундное видео, очевидно, вид со смотровой площадки небоскреба: почти в зените полыхало солнце, воздух дребезжал от жары, и кругом возвышались необскребы, похожие один на другой, различавшиеся разве рекламными вывесками. «Мьянма», — лаконично пояснил он. Кристиан, собиравшийся с духом перед выступлением в муниципалитете, не смог удержать удивленного хмыканья. «Что случилось в Мьянме?» — спросил он. Саул ограничился ссылкой на домашнюю страницу одной из местных газет, и еще одной: на отчет службы безопасности «НХ». В Азии тоже было неспокойно, партии все того же левого толка росли, как грибы после дождя, политическая полиция вроде не дремала, арестовывала главарей, суды объявляли партии террористическими и запрещали, и тут же на их смену приходили другие. Кристиан покачал головой: он никогда не горел желанием заниматься международной политикой, и, оказывается, его инстинкт самосохранения не подвел его, и в настолько непостоянной обстановке достигать реальных результатов требовало сверхъестественных усилий и способностей. «НИ в порядке?» — спросил он, имея в виду заводы «Нортштедт Индастрис», которых хватало по всей Азии. «Все в отчете. Читай, наслаждайся, не вздумай использовать», — коротко ответил Саул. Это обладало силой несильной оплеухи — недостаточно для сотрясения мозга, хватает, чтобы зазвенело в ушах, унижает, даже если этого никто не видел. Выступление перед сотрудниками муниципалитета было привычным, в общем, делом: улыбаться, хвалить достойную работу на благо города, страны и континента, затем обеспокоенно хмурить брови, рассказывая о сложностях — чтобы на местах не забывали, что их проблемы это всего лишь легкий призрак проблем, с которыми в центре приходится иметь дело каждый день; снова улыбаться и делать оптимистичные прогнозы, «если мы будем действовать сообща» и еще многие «если» и «при условии». И все это время думать: что за отчет такой, доступ к которому подарил ему Саул. Стоит ли он беспокойства, поможет ли в каких-нибудь интригах в будущем, или это — всего лишь пересказ известных в принципе фактов: никто ничего не знает, но предположить можно следующее. Кристиан был взбудоражен до такой степени, что готов был открыть отчет прямо в холле ратуши; удержали его вбитые давно и основательно правила безопасности и нешуточные опасения, что за ним следят все, кому не лень, не потому, что он такое важное лицо, а из-за его связей. Так что минуты тянулись, к нему подходили все новые люди, где-то на периферии мелькнул Ким и приклеился к одному из чиновников мунтиципалитета; Кристиан сделал вид, что не заметил его. Только в автомобиле, который направлялся к военной части и на котором стояла внушительная защита, в том числе и от прослушивания, Кристиан рискнул пройти по линку. Отчет был составлен в ложно-безмятежном стиле. Мол, официальные службы предпочитают делать мрачные прогнозы, им как раз за это платят деньги, но все на самом деле не так печально; кроме того, официальные службы ограничены определенными методиками, и ничего, кроме этих методик, не рассматривается адресатами этих самых отчетов, как нечто достоверное и надежное, что, однако, не мешает применять иные способы оценки имеющейся в открытом доступе информации с учетом некоторых не совсем открытых факторов. Эти пункты кочевали из отчета в отчет, насколько помнил Кристиан — наверняка Саулу доставляло удовольствие вновь напоминать себе, что он, официально законопослушный гражданин, не всегда в точности и в полном соответствии с догматами следует официально принятым толкованиям закона. Куда интересней было другое: что именно находилось в документах спецслужб «НХ», из-за которых Саул хранил то ли удовлетворенное, то ли мрачное молчание. Несмотря на неприятие занятий внешней политикой, Кристиан неплохо представлял себе, с чем именно приходится сталкиваться дипломатам в разных частях света. Южная Азия была удручающе полна бюрократии в ее худшем проявлении. Это, кстати, было не в последнюю очередь причиной, по которой Саул с такой охотой размещал часть производства там. Договориться в обход — он получал от этого невероятное удовольствие. Взамен он получал гарантии безопасности на государственном уровне, и за этим следили не только купленные чиновники, но и частные службы. Система функционировала, обеспечивая дешевое производство, принося впечатляющие прибыли, давая Саулу заметную фору в Европе. И — в отчете делались непрозрачные намеки, что устоявшаяся система может оказаться значительно более ненадежной. В первую очередь, за счет усилившейся пропаганды в самом низу общества — и выдержки из памфлетов, статей и брошюр демонстрировали риторику, подозрительно похожую на слова Урслера. Лингвистический анализ интересовал Кристиана в последнюю очередь, хотя кое-что и можно было применить в собственных наработках. Куда интересней было другое: по умолчанию службы «НХ» не гнушались информацией из темной сети; Кристиан вообще подозревал, что и там, в нелегальных областях интернета, у Саула вполне внушительная империя. Он предпочитал не знать об этом: наверняка Саул тщательно следит за тем, чтобы никто ненужный, непосвященный не разнюхал об этом, наверняка репутация Кристиана в безопасности, а остальное не его ума дело. И именно темная сеть была тем местом, в котором государственные службы передвигались с огромной осторожностью. Поэтому информация оттуда не анализировалась либо упоминалась вскользь — у госслужб доступ туда был ограничен; это было связано еще и с простым принципом сообщающихся сосудов: если влезать туда, где гарантия, что через установленный канал не полезет всякая нечисть, не инфицирует внутренние сети полиции и прочих служб и не блокирует тем самым их работу? Не то чтобы подобные доводы звучали убедительно для служащих пониже рангом — но инструкции разрабатывались не ими, пусть и для них. У работников определенных служб «НХ» таких ограничений попросту не было, за что Кристиан был искренне благодарен своей семейке. И поэтому раздел, отведенный как раз под анализ деятельности новоиспеченных бунтовщиков вообще, «нео-неосоциалистов» и Урслера в частности он читал с куда большим интересом. Это было развлекательное чтиво. После нескольких страниц текста, на которых описывалось, как именно агенты подбирались к темносетевой информации, к кому именно обращались за анализом, доказывали, почему именно эти люди были выбраны, Кристиан был вынужден прерваться. Ему сказали, что машина прибыла в часть, на пути следования не было журналистов, и можно предположить со значительной долей уверенности, что никто об этой встрече знать ничего не будет. Кристиан с сожалением закрыл отчет. Его встречали два генерала из штаба округа лично. Они долго трясли ему руку, выражали благодарность за возможность пообщаться лично с сенатором, столько сделавшим для военных сил федерации, рассыпались в восторгах — они оба были представлены Саулу Нортштедту и наслаждались куда более обстоятельным общением с Эрменгильдой Нортштедт, испытывали благоговение перед первым и были полны восхищения от второй. Если они думали подобными речами расположить к себе Кристиана, то результата добились противоположного: он не мог не думать, что снова оказывается младшим, непутевым братцем двух выдающихся людей — какими бы сволочами те ни были на самом деле. К ним подбежали два младших офицера, один вытянулся и отрапортовал, что подозрительных людей или групп людей не установлено: никто из журналистов не следовал за машиной сенатора. Кристиан надеялся, что это действительно так, что никто из приближенных к нему людей не сболтнет знакомым в СМИ, подо что именно они отвели целых полдня в такое напряженное время. Эрменгильда дала о себе знать: прислала сообщение, в котором надеялась на ловкость и благоразумие Кристиана. Он скрипнул зубами в отчаянии, чувствуя себя дельфином в огромном аквариуме: куда ни ткнись, везде прозрачная стена, за которой стоят зеваки и показывают на него пальцем, и вырваться невозможно, спрятаться негде. Генерал Эйландер предложил Кристиану передохнуть в собственном кабинете. — Мне неловко лишать вас рабочей территории, генерал, — виновато улыбнулся Кристиан. — Хотя не могу не признаться, что ваше предложение как нельзя кстати. — Я должен решить пару дел, в это время я в любом случае буду находиться не в кабинете. Поэтому прошу вас располагаться с максимальным комфортом, — с примечательной настойчивостью говорил генерал Эйландер. Кристиан начал подозревать что-то нечистое. Но Эйландер так же решительно заявил: — Мой кабинет защищен от прослушивания при помощи новейших средств, и я свел к минимуму всякие новомодные штучки, записывающие устройства и биофизиохимические анализаторы, вот это все. Это действительно одно из безопасных мест во всем здании. И, — он приблизился к Кристиану и добавил куда тише: — в этом никто не уверен. Подозревают — но доказать не могут. — Отличная тактика, — воскликнул Кристиан. — Хм, если я решу обменяться парой фраз с Эрменгильдой, вы ничего об этом не узнаете? — Увы, хотя я был бы исключительно счастлив знать, что именно вы и госпожа Нортштедт говорите обо мне. — Эйландер сделал подобающе скорбное лицо. — Спросите ее напрямую, она ответит. Эрменгильда восхитительно прямолинейна. — А вы? — А я политик и давно не могу позволить себе такой роскоши, — повинился Кристиан. Эйландер одобрительно засмеялся и сделал приглашающий жест рукой в сторону кабинета. Насчет полного отсутствия всяких подслушивателей и анализаторов Эйландер приврал, Кристиан был уверен в этом. Но слегка улучшенные антишпионские детекторы на комме показывали ему, что кабинет действительно был безопасен. Из невесть откуда взявшегося мальчишеского озорства Кристиан отправил Эрменгильде сообщение с огромным и горячим приветом от генерала Э. Она не сочла нужным отвечать, хотя прочитала его сразу же. Кристиан прошелся по кабинету, полюбовался на парк — генерал Эйландер, уж неизвестно по каким причинам, за какие заслуги, занимал превосходный кабинет с отличным видом; еще немного времени он порассматривал фотографии на столе и на стенах — первые изображали детей и внуков, на одной (ей было не меньше двадцати лет, если Кристиан не ошибался) вся семья тогда еще женатого Эйландера в полном составе, и супруги могли находиться по разные стороны обитаемой вселенной, выглядя не менее довольными обществом друг друга. Кристиан хмыкнул и поставил фотографию на место: ничего нового, папенькины браки тоже не были образчиком семейного тепла. Примечательно было другое: семейные фотографии были сделаны пусть в разное время — дети, по крайней мере, были запечатлены совсем юными и взрослыми. Но рамки для фото– и голографий были одинаковые, словно серийные, хотя солидные, дорогие. Для снимков коллег, фотографий Эйландера с политиками и деятелями искусства это были разные рамки, словно каждый раз был уникальным, и даже то, как размещались на столе или стенам фотографии, было непредсказуемо — и, показалось Кристиану, именно эти фотографии Эйландер не гнушался брать в руки, передвигать или даже менять. Семейные же — существовали, потому что так было принято. Сделав себе кофе, Кристиан уселся на диван, вытянул ноги и продолжил читать отчет. Все-таки, снова подумал он, у него, Нортштедта, немало преимуществ в политической карьере, и доступ к самым разным способам получения информации — это один из наиприятнейших бонусов. За вещи, которые Саулу сообщали как бы походя, словно это было обыденным делом, обычному политику, санкционировавшему расследование и с применением таких средств, публично отрезали бы голову ржавой пилой. Демократия, легитимность и все такое, слова, замечательно смотрящиеся на лозунгах и плакатах предвыборных кампаний, привлекающие избирателей и внушающие им чувства стабильности и собственной значимости, не были простым набором звуков, им следовали — кто в силу убеждений, кто вынужденно, тихо бурча при этом, что цель все-таки оправдывает средства, а не наоборот. Агенты Саула задействовали людей, и в отчете указывались только их псевдонимы, но при этом информация о профессиональной деятельности: участие в группе «Восток», например, и самый поверхностный поиск в мировой сети вывел на саботаж информационных структур нескольких больниц, что привлекло к полному отключению электричества в них и, соответственно, не только критическому ухудшению, но и смерти пациентов; еще несколько деятелей из групп с такими же невзрачными названиями предпочитали славиться делами: взламывали системы безопасности электростанций, выводили из строя спутники и так далее. Кристиан надеялся, что изумление не отражается на его лице — на всякий случай, если в кабинете все-таки работают видеокамеры, следящие за ним, он уныло хмурился и изредка морщился, имитируя скуку человека, посматривающего очередную никому не нужную сводку, хотя его так и тянуло воскликнуть: ого! На таком фоне справка от этих людей о кодах, используемых людьми Урслера, чтобы вламываться на каналы, выглядела куда более убедительно. Даже при таком раскладе не было сообщено ничего сверхъестественно важного. Коды и алгоритмы были распространенными, сигнатуры вроде можно было установить с точностью до где-то сотни-двух потенциальных исполнителей, но дальнейшее уточнение оказывалось невозможным обычными средствами, нужен был личный контакт, а возможностей установить его — не было пока. Попытки действовать через «Рабочую партию» — тоже занятная группа, не гнушавшаяся различными диверсиями, но вовремя от них открещивавшаяся — не приводили к желаемым результатам: ее представители даже в знак уважения к Саулу не сообщали ничего достоверного. Где обитал сам Урслер, предполагали, но не могли установить точно: судя по его контактам в сети, он переезжал очень часто, причем системы в его переездах тоже не наблюдалось. Связь с восстаниями на юге Азии, в Европе и Центральной Америки Урслера и группы, стоявшей за ним, пока анонимной, ощущалась на иррациональном уровне, но формально не подтверждалась ничем, кроме, разве, любви к марксизму, маоизму и латинскому военному коммунизму. Кристиан хмыкнул и вернулся в раздел с лингвистическим анализом. Теперь это казалось куда более существенным. Если нет прямых доказательств, а необходимости в годной и для судебных разбирательств аргументации не было, то отчего бы не ограничиться косвенными? Страницы с изучением частотности слов и морфем, использованием цитат, стилистических особенностей он пролистывал, не особо вчитываясь — его интересовали заключения, тем более Кристиан уже давно убедился, что работа была проделана немалая и очень достойная. И заключения его не разочаровали: авторы отчета с осторожностью отмечали, что в случае с Урслером и стоящей за ним группой, а также с инициаторами и организаторами многих движений в разных географических регионах можно говорить об относительно однородном, но пока еще не едином движении. Кристиан закрыл отчет и спрятал его в папку подальше, затем написал грозное письмо Энеш Адами с требованием непременно встретиться. Он не успел оправить его, как в кабинет вошел Эйландер и еще четыре генерала из штаба округа. Кристиан бодро приветствовал их и отправил письмо Энеш, им же пояснил: «Напряженное нынче время, каждая минута на счету». — Бесспорно, — понимающе кивнул один из генералов. Эйландер подошел к столу, бросил взгляд на стены — Кристиан подумал, что именно там, скорее всего, и были размещены жучки. И он продолжил следить за Эйландером краем глаза: тот поправил фотографии — не семейные, на них он не обратил внимания, а те, на которых он с коллегами. От одной он не убирал руку особенно долго — пусть это были несколько секунд, но и этого было достаточно, чтобы любопытство Кристиана взвыло: он смутно помнил, чьи именно лица были на ней, одно так точно — лейтенанта Сикоры, и это было очень, очень занимательно. Значит, Эйландер охотно разыгрывал жертву Эрменгильдина обаяния, злорадно подумал Кристиан. После легкомысленной светской прелюдии, во время которой Кристиан охотно играл ненаследного принца Нортштедтского — и генералы были счастливы, как дети, слыша имена с Олимпа, политического, эстрадного, артистического, неважно, — он негромко кашлянул и сказал: — Впрочем, все эти развлечения едва ли будут иметь такое же значение, если мы не сможем обеспечить защиту нашей стране. Эти слова справились с ролью контрольного выключателя просто на отлично: генералы тут же напустили на себя важный и сосредоточенный вид, и можно было переходить непосредственно к делу. Саулу нужны были гарантии, что военные будут тщательно следить за порядками в регионе, а особенно не допустят волнений на предприятиях «НХ» и некоторых других, включенных в проекты; это же касалось предприятий в ряде других провинций — именно из них прибыли три генерала из присутствовавших. Все они были заинтересованы в успешном выполнении программы модернизации, которую так удачно перехватил Саул, потому что ее выполнение значило пополнение и их кошельков в том числе. И, не в последнюю очередь, это было отличной возможностью для военных продемонстрировать свою значимость в обществе, столько времени вопиявшем о мирном пути развития и незначимости армии, ведь все может решить полиция, а для иного армия и не нужна — а оказывалось, что еще как нужна, и как раз полиция оказалась не в состоянии обеспечить внутреннюю безопасность общества. Генералы не скрывали торжества, охотно заверяли Кристиана, что если дело дойдет до сенатских слушаний, они согласятся на роль мирных и покладистых слуг общества, готовых выполнять его задания в строго заданных рамках; правда, взамен и они смели рассчитывать на кое-какие щедроты. Кристиан упрямо стоял на своем: он — посыльный, лишенный, по сути, многих полномочий, он охотно донесет слова до адресатов, а там начнутся следующие этапы, иные уровни и так далее, и генералы делали вид, что соглашаются с этим, и при этом требовали, настаивали, говорили открытым текстом и намекали — и им был важен не только Нортштедт—сенатор, но и ненаследный принц Нортштедтский, который будет потом говорить со старшим братом в доверительной, семейной обстановке. Переговоры растянулись до позднего вечера, и Кристиан был рад сообщению от Кима: тому срочно понадобилось уехать в Париж, там случилось что-то интересное для него и для канала, он обязательно свяжется с Кристианом, когда вернется домой. Он ответил, как если бы ничего не случилось, сам при этом подумал: к чему эта сентиментальность? С другой стороны, впереди Кристиана ждал унылый вечер и нервная ночь, в которую наверняка опять что-то случится; чья-нибудь компания была бы кстати. К сожалению, именно такой роскоши он был лишен, а обременять себя обществом Эйландера, например, он отчаянно не хотел, как бы ни одобрительно на это смотрел Саул. Это была глупая и привычная ситуация, и Кристиан решил именно в ее привычности найти успокоение. Пошатнувшись, рейтинги вроде вернулись в стабильное состояние. Поездка Кристиана по югу Франции и Италии была признана успешной, правда, его планы побывать в Испании были признаны опасными, и он вернулся домой. Его встретили нервничающий Куравчик, Летиция Плакке, жаждущая коалиции любой ценой и готовая откреститься не только от «нео-неосоциалистов», но и от Ольшевского, если тот еще раз посмеет с умным видом рассуждать о необходимости радикальных перемен и преобразованиях во всех партиях, в том числе и в собственной, с учетом требований времени и социо-демографических изменений. Мелкие партии, рассчитывавшие преодолеть трехпроцентный барьер, тоже вели себя куда смирней, чем еще полгода назад: очевидно, они понимали, что в иных условиях от них едва ли останется хоть что-нибудь жизнеспособное. И неясно было, чего ожидать от той неопределенной силы, которая то вскидывалась неукротимой волной где-то в южном полушарии, то затаивалась совсем рядом. За субботним завтраком Эрменгильда заметила как бы между прочим: — Этот ваш любимчик, генерал Эйландер, недоволен недостатком внимания. Саул, вы разве не договорились насчет компенсации за его расположение и всего такого? Саул помолчал немного. Заметил задумчиво: — Я тоже был уверен. Он внимательно смотрел на Кристиана. Тот, говоривший с ним последним, раздраженно пожал плечами. — Я не делал никаких авансов сверх уже авансированного. Более того, я был уверен, что он счастлив без меры от уже доставшегося. — Речь и не идет о тебе, — сухо сказала Эрменгильда. — Возможно ли, что к нему ищет подходы кто-то еще? Саул внимательно смотрел на нее, медленно поглаживая подбородок. — Разумеется, дорогая, было бы глупо ожидать другого. Эрменгильда кивнула. Вечером той же субботы Кристиан отправил Киму сообщение: «я буду рад увидеть тебя сегодня вечером, надеюсь, ты не обидишься слишком сильно, если я всего лишь буду делать вид, что мы шапочно знакомы и ничего более?» Ким ответил: «это входит в правила, разумеется. Потом ведь мы увидимся?». «Может быть, — пробормотал Кристиан, — все может быть». Вечером была небольшая вечеринка, которую организовывала «Нортштедт Лигаси» для работников СМИ: не самые большие затраты, которые, к тому же, можно было списать на налоги, а в результате — симпатии многих информационных каналов. Кристиан сдержал свое обещание — подошел к Киму, поздоровался, сделал комплимент насчет последних репортажей, рассчитанный больше на свидетелей. Эрменгильда удостоила Кима ледяного взгляда, но не подпустила к себе ближе, чем на три метра. Единственным утешением для него была ее неизбирательность: похожего приема удостоились добрых шестьдесят процентов присутствующих, не относившихся к крупным СМИ, не работающих в серьезных программах, так или иначе замаранных связями с ведущими сплетниками инфоканалов. Ким сталкивался и не с таким, поэтому не был особо задет; отношение Эрменгильды волновало его ровно до ближайшего стола с закусками — а дальше он встречался со старыми знакомыми и обзаводился новыми, очень тихим и быстрым шепотом злословил о хозяйке вечера, но вслух старательно восхвалял ее преданность и самоотверженность; чем позже, чем больше спиртного было выпито, тем откровеннее он флиртовал, тем энергичнее веселился. Иногда он ловил взгляд Кристиана — тот приветственно поднимал бокал и многозначительно подмигивал ему. Саул Нортштедт тоже присутствовал, но его круг общения был неизмеримо далек от Кима. Тем удивительнее было натолкнуться на него у бара и замереть под любопытным, гипнотизирующим взглядом. — Доброй ночи, Ким Чарский, — дружелюбно сказал Саул. Ким судорожно сглотнул и растянул в улыбке непослушные губы. — Доброй, Саул Нортштедт, — ответил он. Получилось хрипло и очень двусмысленно.