Почти не сумасшедший человек

Саул накладывал себе закусок на тарелку, следя краем глаза за Кимом. Ему льстило — всегда льстило, и этот раз не был исключением, — когда при его появлении неподготовленная публика замирала в священном ужасе, не зная, что делать: то ли падать ниц, то ли сбегать в ужасе. Этого ядовито-сладкого ощущения хватало секунд на пять; после этого любое, даже самое изобретательное поклонение не вызывало у Саула ничего, кроме раздражения. Ким старательно пытался если не справиться с собой, так изобразить безразличие — мол, он, бывалый журналист, оказывавшийся в горячих точках, знающий лично многих политиков, с одним из них спящий на относительно постоянной основе, не должен восторгаться одним из крупных капиталистов и не собирается этого делать. У него неплохо получалось — Саул даже начал испытывать что-то похожее на уважение: Ким старался не выглядеть ни слишком восхищенным, ни чрезмерно безразличным, он охотно говорил на любые темы, старательно следя за тем, чтобы они не касались «НХ» и Саула непосредственно. У него неплохо получалось: будь Саул чуть великодушней, и он мог бы признать, что Ким Чарский, не самый худший человек, журналист с очень хорошими перспективами, с относительно солидной профессиональной репутацией действительно развлекался светской болтовней, не оставляя попыток и разнюхать что-то интересное. Профессиональная привычка и все такое — везде высматривать информационный повод. К сожалению для Кима, Саул обладал слишком внушительным опытом, чтобы не заметить его подрагивавших рук, пересыхавших губ, жадно горевших глаз и едва заметной невооруженному глазу перемены в резкости и быстроте жестов, осанке, изменений в скорости речи и интонации — нелогично, необъяснимо и внезапно, словно Ким не мог определиться, какую именно тактику применить, как именно произвести максимально благоприятное впечатление на Саула. На свое счастье, Ким давно прошел школу — у той же Энеш, до, во время и после нее и неплохо справлялся с ситуациями, в которых ему хотелось или следовало быть привлекательным для собеседника; возможно, этот талант был у Кима в крови — чувствовать, что именно в нем приманивало визави, и играть на этом. И Саул подозревал, что самым сложным было для Кима справиться с желанием ухватиться за него и не отпускать. Чтобы подразнить его, чтобы развлечь себя, Саул сделал вид, что потерял интерес к разговору, что его внимание привлек кто-то на другом конце помещения, и рассеянно кивнул, внимательно глядя за одной из стихийно сформировавшихся групп. По большому счету, любая из них могла стать для него если не серьезным поводом для беспокойства, так причиной для более пристального внимания точно. Навскидку, не обращаясь за более дотошным анализом к своим помощникам, Саул мог вспомнить примерно следующее: по правую руку от него человек восемь бурно обсуждали нечто: и можно быть уверенным, что именно могут обсуждать представители финансовых редакций, особенно если учитывать, что Федеральный банк снова корректировал курс инфляции и вел переговоры с сенатом об изменениях в банковском законодательстве — это в любом случае могло значить внушительные потери для «НХ» чисто из-за коррекции курса. В нескольких метрах от них вели значительно более спокойные беседы политические журналисты преимущественно центристских каналов. Еще дальше светские журналисты заинтересованно стреляли глазами в его направлении. Ким следил за его взглядом, за тем, как меняется его заинтересованность, переключается на других людей или объекты, и осторожно и целеустремленно старался противопоставить ей себя. Он перемещался таким образом — незаметно, на полшага, — чтобы всегда оставаться в поле зрения Сааула, не давал беседе иссякнуть, задавая самые разные вопросы: от смелых, почти дерзких о роли Саула лично и «НХ» и его высших чиновников в подавлении восстаний в разных регионах Европы, до куда более невинных о планах на следующие выходные, о детстве и родителях. Что угодно, лишь бы на него не прекращали обращать внимание. Саул развлекался: он ограничивался односложными ответами, когда Ким заговаривал о макроэкономике, ностальгически хмыкал, чуть многословнее рассказывая о своем детстве — и Ким охотно подхватывал эту игру, припоминая похожие случаи из своего; он охотно выслушивал сплетни и сам кое-что сообщал в обмен, подпуская в свои слова не очень прозрачные намеки. Ким радовался — Саул был удовлетворен. После нескольких ловких фраз беседа вышла и на успехи Кима. Он, в конце концов, уже давно делал репортажи для второго блока новостей; кое-какие его сюжеты, пусть длиной меньше минуты, пусть очень урезанные, но попадали в прайм-тайм. Его цитировали, на его счету было несколько крупных удач: Киму повезло оказаться ближе всех к месту происшествия, как со взрывом на «Эггерт Индустри», но у него оказалось достаточно смекалки, чтобы удержать удачу и отстоять свое право и дальше работать с темой. И он старательно культивировал в себе наглость: чтобы занять рабочий куб не в голимом центре ангара, называемого важно «рабочей территорией», а практически у окна, чтобы его отправляли не только на что-нибудь дурацкое, малозначительное, годное только на заполнение пространства в отсутствие других событий, а и освещать события в крупных городах, на крупных предприятиях. Чтобы ему давали прямые эфиры, и не только для ответа на вопросы, подготовленные для ведущих, а и для флирта, обмена мнениями — Ким был способен и на это, в расчете на такие случаи старательно готовил остроты и однострочники, и у него очень хорошо получалось. Чтобы алгоритмы цензуры, встроенные в его рабочий блог, были куда менее жесткими. И чтобы ему не забывали выплачивать премии. Так что Ким считал вполне закономерным свое приглашение, новое имя в журналистике, все такое. Он не собирался быть скромным — не в присутствии Саула Нортшедта: тот далеко не умеренностью своей был известен и восхваления в свой адрес принимал пусть не благосклонно, но и не запрещал их и отказывался делать вид, что они ему категорически неприятны. Ким был увлечен собой, он сам понимал это — и не мог ничего сделать. Это был первый, ощутимый плод его жизни, значительный этап его карьеры; ничего не было удивительного, что он хотел если не говорить об этом, то хотя бы смотреть на других с высоты собственного, им самим воздвигнутого пьедестала. К счастью, он сдерживал себя: в присутствии Саула Нортштедта говорить, думать и восхищаться не Саулом Нортштедтом — не самое умное намерение. Тот, как ни странно, не возражал. В неловкой попытке польстить ему Ким сказал: — Если бы не визитка, которая попала к вам неизвестно каким образом, я бы так и был далек от своей мечты. Саул пожал плечами, но улыбнулся удовлетворенно. — Кстати, — хмыкнув, немного задумчивее продолжил Ким, — если не секрет, откуда у вас завелась та визитка? Сорок восьмой — это не тот канал, с которым у вас приятельские отношения. Для него вы — слишком крупная, авторитарная фигура. Для вас он — слишком либерален. И, признаться, по здравом размышлении я бы скорей ожидал, что у вас в руках окажется визитка гендиректора хотя бы. Но никак не одного из главных редакторов одной из редакций. Слишком мелкая рыба, это не ваш калибр ведь совершенно. — Я стараюсь обзаводиться самыми разными знакомствами, — пожав плечами, отстраненно ответил Саул, рассеянно глядя в сторону. И — неожиданно острым взглядом посмотрел на Кима. — Кстати о самых разных знакомствах. Вы к их числу тоже относитесь. — Он немного помолчал, усмехнулся уголком рта. — Хотя, признаться, если подумать. Энеш Адами очень удачно подбирает себе пластических хирургов, косметологов, простетиков, и команда у нее очень качественно составлена. Пусть это и… — Саул снова смотрел по сторонам. Пожал плечами, он отпил вина и добавил: — Банка со сплетнями. — Одна из самых дорогих в мире, — бодро заметил Ким. Саул пристально посмотрел на него и поднял брови. — По сути — влог. По большому счету, театр одного актера, — охотно начал пояснять Ким. — Естественно, не вокруг этого актера строится дискурсное поле, но все-таки. А стоит этот всего лишь влог ненамного меньше, чем небольшой информационный канал с соответствующим штатом, многочисленными редакциями и прочим. Он говорил о влоге Энеш как о чем-то чуждом, словно и не работал у нее никогда. — Личный штат Энеш Адами тоже постепенно разбухает до размеров небольшого канала. Хотя насчет монетизации трудно не согласиться, удачный оказался проект, — меланхолично заметил Саул. — Уж не приложили ли и вы к этому руку? — в азарте прищурился Ким. — К чему? К разбуханию штата Энеш Адами? — Саул вскинул бровь и двусмысленно улыбнулся, неторопливо поднося ко рту канапе и медленно, с нескрываемым удовлетворением жуя его. Ким затаил дыхание, следя за его пальцами, но, спохватившись, продолжил не менее бодро: — К этому. К монетизации ее влога. Поправьте меня, если ошибаюсь, но вы очень любите подбирать себе небольшие проекты с высокими рисками и раскручивать их. Просто чтобы подразнить недоброжелателей. Просто потому что можете, и, я подозреваю, еще и потому, что прибыль в таких проектах кратно превышает сумму инвестиций, а не жалкие несколько процентов. Саул задумчиво посмотрел на него и неторопливо кивнул. — Это бывает любопытно, — признал он. — Но к чему такие сильные слова. Любить, да еще очень. Да еще недоброжелателям что-то доказывать. И прежде чем вы попытаетесь продолжить допрос, сообщу по секрету: ко влогу Энеш Адами я не имею никакого отношения, хотя и являюсь совладельцем медиа-группы. На лице Кима промелькнуло неверие, недовольство — скорее всего, собой, — что-то, похожее на обиду. Ему очень не нравилось не знать вещей, которые могли объяснить многое — или ничего. Чтобы скрыть неловкость, он поправил манжеты, проверил, застегнута ли верхняя пуговица пиджака. В глазах Саула поблескивала насмешка, и она, слабая, безразличная, оказывалась для него очень болезненной. — И с чем же связано такое безразличие? Энеш Адами — не та медийная персона, которая достойна внимания Нортштедта? — вежливо осведомился Ким. Саул мягко улыбнулся. — Ложная презумпция, Ким, — бархатным, обволакивающим голосом отозвался он. — Это, знаете ли, как секунд пять понаблюдать за человеком, стоящим у банкетного стола, и сделать далеко идущие выводы. Отчего он, например, не ест бутерброды с арахисовым маслом — у него аллергия? Саул ухватился за шпажку с нанизанными на ней клубникой и сыром и поднял ее. Его рука замерла, словно в нерешительности, затем приблизилась к губам Кима. — Или он сыт? — чуть тише продолжил Саул. Шпажка остановилась в полусантиметре от губ Кима: он мог проигнорировать ее, но предпочел стянуть клубнику. — Или не заметил? — трагично закончил Саул и съел сыр. — Впрочем, это все — только и исключительно наше субъективное мнение. Великий талант — не претендовать на собственную объективность и независимость и быть в состоянии признаться в том, что можешь совершать ошибки. Особенно у журналистов весьма ценный. Не в последнюю очередь потому, что редко встречается. Или вы так не считаете? — Вы занимаетесь софистикой, господин Нортштедт, — нервно засмеявшись, выдавил Ким. Клубника была теплой, сладкой, ее вкус не слишком выразительным, и при при этом, наверное, самым ярким за долгое время. Руки Кима дрожали, и голос тоже, было удивительно, что он смог огрызнуться, и это не прозвучало, как если бы он был ребенком. — Бросьте, всего лишь использую против вас ваше же оружие. Вы не против? — широко улыбнулся Саул. — Впрочем, не смею удерживать вдали от сиятельного общества восходящую звезду журналистики. — Он скользнул взглядом по залу, и — Ким видел это отчетливо, как в оптическом прицеле — раздраженно, словно ему жутко не нравилось ни место, ни общество, ни повод, но он был вынужден заниматься этим во имя странных, не до конца понятных всем, в том числе и ему самому целей. Рикошетом этот взгляд задел и Кима: Саул мрачно посмотрел на него, а через секунду снова улыбался благодушно и желал приятного вечера. Ким на ватных ногах обошел стол, пошел к туалету. Его сердце билось где-то под горлом, горло стягивала внезапная и оттого беспощадная сухость, и тысячи иголок отчаянно кололи кисти рук, как если бы они приходили в себя после онемения. На полпути его остановил коллега и спросил подозрительно: «Что он хотел от тебя?». — Я не понял, — честно признался Ким. — Я даже не понял, о чем мы говорили. — Парень, держись с ним очень осторожно, он людей не любит и не считает за ценность, они в этой семейке все такие, — сказал его коллега, вглядываясь Киму в глаза. — Если ты захочешь убраться домой, все в порядке, в любом случае все вкусное уже съели. — Ага, а все горючее уже выпили, — Ким заставил себя улыбнуться. — А ты с ним сталкивался? — Да брось, откуда. Мне до небожителей ой как далеко. Да и я у Адами в фаворитах не состоял, откуда бы на меня обращали внимание. Ким разозлился и развернулся, словно для хука, а его собеседник засмеялся: — Пришел в себя, хорошо. А с Нортштедтами все же осторожней. Младший-то тоже хорош: вроде кажется цивилизованным человеком, а верится в это с трудом. — Пошел ты, — яростно зашипел Ким, оттолкнул его и пошел дальше. Внезапно развернулся: — А средняя? — Лицемерная сука, — не задумываясь, ответили ему. — Благочестивая Эрменгильда, — возразил Ким. — Я и говорю, — широко улыбнулся его собеседник. — Лицемерная сука Нортштедт, зарабатывающая своей семье колоссальные льготы разными благотворительными фондами. Если бы не они, Нортштедтам пришлось бы отдавать на налоги раз в полста тысяч больше, чем мы с тобой заработаем за всю нашу карьеру, учитывая книги, лекции и доклады. А так — в какие-то жалкие двадцать тысяч. Разницу чувствуешь? Ким не выдержал и рассмеялся — громко и истерично. — Да брось, все так делают, — добродушно ответил на это его собеседник. — Если у лицемерной суки Нортштедт действительно получается помочь хоть кому-то, отчего бы нет. Тем более у нее получается. — Даже так? — хмыкнул Ким. — Ты же сам бегал за политиком Нортштедтом, который что-то там делал для каких-то приютов или что еще. Это работает. — Он хлопнул Кима по плечу. — Но ты все-таки… держался бы от них дальше. Ото всех. Эти слова вертелись в голове Кима все то время, пока он умывался, держал прижатой к лицу салфетку, причесывался. Даже когда он вышел из туалета и схватился за комм, чтобы начать лихорадочно пролистывать сообщения, в его голове по-прежнему вертелись эти слова. Неясно только было: действительно ли его хотели предупредить из лучших побуждений, из-за не полностью отмершего сострадания — или по каким другим причинам. Вроде они не были слишком близки с этим человеком, поддерживали приятельские отношения, не более, и для желания по-дружески посоветовать что-то душеспасительное оснований особых не было. Или, возможно, спиртное делало людей более откровенными, или вид у Кима был слишком красноречивый — вожделеющий. Он повернулся к зеркалам. Долго изучал себя, задумчиво склонив голову к плечу, затем поправил воротник, нагнулся, чтобы отряхнуть соринки с брюк, изучил туфли, поморщился и вернулся в зал. Решил поболтать на псевдоинтеллектуальные, совершенно абстрактные темы со знакомыми — в конце концов, когда еще представится возможность праздно трепаться об очень высоких материях и чувствовать себя невероятно умным и постигшим основы мироздания. И каждые полминуты проверял комм — который, как назло, не подавал признаков жизни. Кристиан не мог не заметить любопытства Саула и с болезненным, самоуничижительным интересом наблюдал за ними. Он заставил себя получить удовольствие от вечера, благо на него было приглашено достаточное количество самых разных людей, благо среди них находились интересные собеседники и иные — с огромным энтузиазмом раздающие авансы. Интерес Саула к Киму Чарскому, начинающему журналисту, известному, разве что, способностью оказаться в нужное время в нужном месте и неизвестным образом заработавшим расположение кое-каких политических деятелей средней руки и одного покрупней — Кристиана Нортштедта, был не до конца объясним для всех, но не Кристиана: наверняка Саул разнюхал, отчего Ким так часто крутится поблизости от Кристиана и до какой степени они близки, наверняка решил сманить, по своему обыкновению сначала действуя мягко и ненавячиво, не получится — куда более жестко, искреннеубежденный на сто процентов, что слово «нет» в его отношении не действует. С таким соперником тягаться было просто глупо; Кристиан не собирался — это было бессмысленно. И, наверное, это было не самым плохим раскладом: избавляться от Кима собственными усилиями он не хотел — слишком затратно, хлопотно, ненадежно. Кристиан предпочел не обращать внимания на многозначительный взгляд Эрменгильды, который она время от времени бросала то на него, то на Саула с Кимом, — эта змея неспособна проигнорировать такой простой и незатейливой радости, но хотя бы молчать умеет, как никто. И он охотно поддержал совсем короткий обмен фразами с людьми, заметившими: Саул Нортштедт, мол, ищет себе новую жертву, пытается прикормить нового журналиста, чтобы таким, косвенным и как бы не самым очевидным способом продавить свои взгляды на очередном типа независимом канале. Это мало походило на правду, но и фыркать, заявляя: «чушь собачья, он совсем другого хочет от того мальца, если хочет чего-то вообще, а не развлекается». — Кристиан не желал. Пусть наивные думают так — это хорошо для Саула, это позволит Киму чуть дольше удержаться на плаву. Недолгое уединение Кима с Саулом Нортштедтом было замечено всеми, и при этом по странному молчаливому согласию именно об этом никто не говорил. Все делали вид, что не заметили ничего особенного — ну подумаешь, с человеком, давно поддерживавшим достаточно тесное знакомство с младшим братом — преуспевающим политиком — долго беседовал старший брат, человек с бездонными карманами. Ну подумаешь, у Кима странное выражение на лице — отрешенное, а иногда и всерьез беспокойное, словно ему пригрозили чем-то ужасающим. Иными словами, об этом не могли не думать, пусть и предпочитали не говорить. К облегчению Кима, и Кристиан отправил ему сообщение: «нужно вернуться в штаб, встретимся позже». Ким не смог бы сам отказаться от приглашения, а встреча была бы особенно тяжелой: связь с Кристианом была удобной, не лишенной привлекательности и в чем-то возбуждающей, основанной не только на расчете, но и на симпатии, иногда порывавшейся перерасти в нечто большее. Иными словами, почти полностью лишенной эмоций, которые Ким испытывал, стоя перед Саулом, жадно впитывая мельчайшие детали его внешности, поведения, речи. После той вечеринки на родном сорок восьмом канале к Киму стали относиться еще настороженней: до этого он просто смог втереться в доверие к нескольким политикам (хорошо, один из них Нортштедт — но тот подчеркивал, что его семейные связи никак не влияют на политические взгляды и прочее, и, кажется, не без основания), но и смог обратить на себя внимание одного из могущественных людей континента. Это оставалось слухом, но слишком устойчивым, чтобы об этом получилось забыть — у Кима в первую очередь. Он не утерпел, взялся изучать семью Нортштедтов, тем более с журналистским удостоверением он мог добиться очень многого — небольшой совсем кусок пластика открывал доступ в самые разные хранилища информации; что интересно, в зависимости от темы, на которую Ким расспрашивал собеседника, этот же кусок пластика мог либо развязать язык, либо заткнут рот надежней самого надежного кляпа. В случае с Кристианом Нортштедтом действовало скорей первое: если у федералистов были хороши рейтинги, то и о Кристиане предпочитали либо молчать, либо туманно намекать на некие обстоятельства, которые могут и должны разрушить его карьеру, и это было бы справедливо. Если рейтинги федералистов колебались и опускались, то и о Кристиане говорили охотно: злословили, но иногда признавали за ним достоинства. О Сауле предпочитали молчать. Даже не так: Киму не удавалось найти людей, знавших его лично, либо у него просто не было доступа к таким людям: они жили в своем мирке, в хрустальной капсуле в эмпиреях, до которой не достать было простому человеку. Собственно, даже Энеш Адами знала только избранных оттуда — тех, кто развлекался, снисходя до обычных людей. Нортштедты были не из таких и не находили забавными подобные развлечения. Так образовалась тщательно создаваемая и старательно поддерживаемая изоляция, которую извне разрушить было крайне непросто. Кристиан по-прежнему метался с севера на юг и с запада на восток. Он выступал сам и готовил выступления Куравчика; ему приходилось выступать посредником между предвыборным штабом и главными спонсорами — те предпочитали иметь дело с Нортштедтом и юристами, которых он приводил с собой, и на Матиаса Куравчика смотрели снисходительно, не спеша заводить дружбу с ним. Ситуация по-прежнему осложнялась массовыми выступлениями: как только удалось договориться с забастовщиками, буде забастовки случались по инициативе профсоюзов и были, в первую очередь, поддержаны членами профсоюзов, или, напротив, вопреки решению профсоюзных лидеров, протесты организовывались по иным причинам. Социальные реформы, многосторонние межгосударственные договоры, программные сенатские постановления — иногда казалось, что любой чих мог стать поводом для выступления хотя бы в одном населенном пункте. Это отражалось на подготовке к выборам, на расписании выступлений — на личной жизни, которой просто не было. Ким не находил ничего удивительного в том, что Кристиан изменился — постоянное давление со всех сторон, непрекращающиеся изменения в политике и экономике, даже в каких-то бытовых мелочах не могли не сказаться на нем. Он стал куда злее, раздраженнее, черствее, требовательнее. Иногда замечания, которые он позволял себе, не на шутку ранили Кима, и еще сильней — отчетливое ощущение, что именно этого Кристиан добивается: видеть, как от его слов корчатся в муках люди. Очевидно, это было компенсацией. После бесконечных часов лицемерия, улыбок и жесткого контроля, невозможности хлестнуть в ответ на неприятный или откровенно грубый вопрос чем-нибудь не менее тяжеловесным. Кампания отличалась необычной суровостью даже по сравнению с недавними сенатскими выборами, а те по умолчанию строились именно как поединок пиар-команд, старательно разыскивавших самые гадкие подробности о жизни самого кандидата, членов его семьи и сотрудников. О последних своих выборах Кристиан неожиданно вспоминал едва ли не с нежностью. Достаточно было заплатить несколько сотен тысяч очень могущественному пиар-агентству и приготовиться к действу; разумеется, оппонент тоже не пожалел денег на публичный образ, и не только на него. В ход шли слезные истории, интервью для журналов разных мастей, тщательно отрежиссированные фотосеты, даже взятки светским журналистам, чтобы те максимально благоприятно отзывались о нем и его, обтекаемо выражаясь, непостоянстве в интимных отношениях. И тот напряженный вечер, когда один из инсайдеров во враждебном штабе позвонил и сказал, что о Кристиане разнюхали нечто ужасное и готовы опубликовать — о нем тоже можно было вспомнить с ностальгичной улыбкой. Кристиан в ужасе думал, что ушлый тип смог разнюхать о его связях с мужчинами, и это поставило бы большой и жирный крест на его карьере — ан нет, всего лишь вождение в наркотическом опьянении, когда Кристиану почти исполнилось двадцать, пара задержаний за хулиганство и одно за участие в марше протеста. Как здорово было прийти на ток-шоу и произнести, осуждающе покачав головой: «Это секрет Полишинеля, я никогда не скрывал. Кстати, участий в маршах протеста у меня было четыре, неплохое начало политической карьеры. А законы те так и не были приняты». Как здорово было бы оставить все на уровне таких провинциальных баталий. Увы, это было невозможно. Даже реши Кристиан выйти из кампании, его не оставили бы в покое. Это было самым неприятным — осознание своей полной бесправности, беспомощности, бессилия. И тем не менее Ким старался почаще оказываться рядом с ним. Дня через три после злосчастного вечера он маячил в первых рядах на очередной встрече членов одного из сенатских комитетов с журналистами. Кристиан присутствовал там — благодаря его усилиям, забастовка полицейских профсоюзов на юге Франции была прекращена, условия, на которые они согласились, были смехотворными, и особо злые языки громко задавались вопросом: в чем был смысл этой забастовки, если по ее результатам не просто ничего не достигнуто, а кое-что еще и хуже стало. Кристиана хвалили как исключительно ловкого политика, его рейтинг был выше, чем даже у Куравчика, попытки либералов обвинить его в старательном преследовании семейных интересов в первую очередь отметались самим Кристианом изящным взмахом руки. И он заметно устал. Это было заметно; журналистка одного из ведущих каналов с устойчивыми федералистскими традициями спросила, как он себя чувствует. Кристиан поднял брови и недоуменно усмехнулся: — Неужели я до такой степени плохо выгляжу? — Нет, — засмеялась журналистка, — но я изучала расписание ваших встреч. Оно, как бы сказать, производит угнетающее впечатление. Оно просто невероятно насыщено, такое ощущение, что вам приходится бывать одновременно в нескольких местах. — Только для людей, никак не связанных с сенатом, — подмигнул Кристиан. — Это наш нормальный режим. Разве что от нас не требуют так много общаться с вами — вот где истинный похититель времени. Она засмеялась, с ней другие. Ким ловил взгляд Кристиана, и безуспешно. Он отправил сообщение, с предложением встретиться еще до пресс-конференции, но ответа не получил — и рассчитывал на него сейчас. Кристиан обменялся шутками еще с несколькими журналистами, был чуть менее благодушен к Куравчику: он не просто возразил на какое-то его замечание, а сделал это в резкой форме. Наконец он посмотрел и на Кима, перевел взгляд на других, ухмыльнулся, кивнул — снова посмотрел на него. Тот облегченно выдохнул. Еще через пару дней, ближе к вечеру Кристиан заглянул в семейное гнездо. Дверь открыл Маркус, хотя Кристиан был уверен, что он в отпуске. Подумав было спросить, неужели отпуск бездарно закончился, не успев начаться, или все самое интересное сейчас случается только и исключительно в гадюшнике, для человека неосведомленного известном как дом Нортштедтов, Кристиан решил все же не срывать на нем свою злость: Маркус неплохо отыгрывался за глупые шутки, которые пытались шутить с ним. Он спросил: — Эрменгильда и Саул дома? — Господин Саул в Таиланде, госпожа Эрменгильда готовится к посещению театра, — монотонно ответил Маркус. — Попутно смотрит телевизор. Влог. Последнее слово сочилось презрением. У Кристиана поднялось настроение. — Неужели Гильда благочестивая смотрит тот самый влог? Маркус смерил его высокомерным взглядом и холодно спросил: — Я еще нужен вам? — Да как обычно. Чем меньше мы видим друг друга, тем вольней себя чувствуем. Когда Саул возвращается? — Из Таиланда? Или из Люксембурга? — Хм, — задумчиво произнес Кристиан. — И в Люксембург он направляется из Таиланда? Маркус злорадно, пусть и едва уловимо ухмыльнулся — его альтернатива снисходительному пожатию плеч. Кристиан скривился и пошел к лестнице. Эрменгильда полировала ногти. При этом экран в ее комнате был настроен на влог Энеш Адами. Кристиан не смог не фыркнуть — не в последнюю очередь потому, что это наверняка задело Эрменгильду. Она чуть повернула к нему голову и не произнесла ни слова, снова смотрела влог и методично, неторопливо водила пилочкой. Ее ногтями могла заниматься и маникюрша — особенно уместно перед вечером в театре, но это значило бы, что совершенно посторонний человек застанет ее за таким непотребством. Но и не смотреть влог Эрменгильда не могла: Энеш, наверняка по требованию Саула, с воодушевлением, со счастливым взглядом и широкой улыбкой, с руками, сцепленными в замок и благоговейно воздеваемыми, приставала с вопросами к двум генералам, имевшим неосторожность выбрать тот же ресторан, что и она. Предсказуемо одним из генералов был Ральф Эйландер. — Какое непотребство ты смотришь! — восхищенно воскликнул Кристиан. — Я никогда не мог себе представить, чтобы ты, образец благоразумия и хорошего вкуса, могла не то что выдержать эту вульгарную особу больше двух минут кряду — вообще видеть ее без того, чтобы свалиться без чувств. Гильда, дорогая, не заболела ли ты часом? — У тебя неожиданно хорошее настроение. Неожиданно, позволю себе заметить, — сквозь плотно сжатые зубы процедила Эрменгильда. — Особенно с учетом скандалов, окутывающих вашу партию надежным коконом в последние три недели. — Какие скандалы, дорогая? — Кристиан встал за ее спиной, оперся о спинку дивана и коротко поцеловал ее в висок. — Никаких скандалов, банальные побоища младших пиар-менеджеров. — И этот индюк Куравчик был вынужден давать два интервью с оправданиями из-за банальных побоищ жалких младших менеджеров? — скривившись, уточнила Эрменгильда. Ее раздражал Кристиан, стоявший за ее спиной, да еще нависавший над ней — отвратительная позиция, невозможно было следить за выражением его лица; но и потребовать, чтобы он сел, значило для нее признать свою слабость. Это — вдобавок к постыдному действию: Эрменгильда всегоа отзывалась предельно презрительно об Энеш Адами, особенно в разговорах с Кристианом, и он же ловит ее как раз за просмотром прямого эфира Энеш. Отказаться же от просмотра она не могла: ей было невероятно интересно, как именно намеревались дать Эйландеру знать, что он не приобрел свой пост в личную собственность. — Этот, как ты выражаешься, индюк готов использовать любую возможность, чтобы поговорить о чем-то кроме программы партии и необходимости что-то в ней менять. Тем более, дорогая, — Кристиан облокотился о спинку; его лицо оказалось примерно на одном уровне с ее головой — совсем рядом, в нескольких сантиметрах, такая близость всегда раздражала ее, пусть это был Кристиан, один из избранных людей, которых Эрменгильда допускала в свою жизнь. Она поморщилась и отодвинулась от него, Кристиан ухмыльнулся и продолжил доверительно: — Тем более, дорогая, от него последнее время только и требуют: вы должны изменить структуру партии, ее идеологию, подчистить то, подправить это, перестроить, реструктуризировать, разрушить и возвести с нуля, должны, должны, обязаны, политический раб, общественный договор, бла-бла. Это утомляет. Выматывает. Как бы бедный Матиас не сорвался. Эрменгильда медленно повернулась к нему. Это было бы самым ужасным развитием ситуации из возможных: меньше полугода до выборов — и федералисты теряют кандидата. В таком случае его место должен занять Кристиан, и это ужасно. Для «НХ» в первую очередь, для них с Саулом точно так же. — И ты был бы рад этому, — Эрменгильда натянуто улыбнулась и подняла бровь. Кристиан выпрямился и сунул руки в карманы брюк. — Я подал бы в отставку в тот же час, Гильда, — мрачно признался он. — И, я думаю, меня бы поняли. Это только со стороны, а еще лучше с расстояния лет этак в двадцать происходящее кажется интересным и увлекательным. Почетная миссия в истории, ответственность перед обществом, гражданский долг, прочая дрянь. Это хорошо смотрится в мемуарах. А я в себе литературных наклонностей пока не обнаружил. Впрочем, я не знаю, кто именно нашептывает Матиасу эту дрянь о его ответственности… его баба, скорей всего — об ошеломительных перспективах, о том, что все под контролем, но он вроде с энтузиазмом цепляется за эту свою возможность. — Ее взяла под свое крылышко Этилия, — бросила Эрменгильда, глядя на экран. Как выяснилось, смотреть влог Энеш Адами и не заработать себе анафилактический шок было возможно: лица Энеш на экране было совсем мало, спасибо ее очкам со встроенными камерами, ее голос был вполне приятным, и она была не просто неглупа — умна и зла, и это было хорошо, особенно когда ее таланты следовало направить против определенных лиц. В данном случае, генерала Эйландера. — Ах, эта Этилия, — вздохнул Кристиан, усаживаясь рядом с Эрменгильдой — к ее облегчению. — Вечно берет под свое крыло сирых и убогих. — К тебе она тоже испытывает необъяснимую симпатию. — Не так, как после моего первого задержания. Я превратился в ответственного гражданина и не совсем бесполезного политика. Иными словами, унылый тип. Эрменгильда кивнула и переложила пилку в другую руку. На экране генерал Эйландер раздраженно говорил что-то своему спутнику. Рука Энеш потянулась и хозяйским, супружеским жестом поправила воротник его форменной рубашки и потрепала генерала по щеке. Эрменгильда скрипнула зубами и закатила глаза. Кристиан фыркнул: опешившая, обиженная и недоумевающая физиономия Эйландера была уникальна. — Унылость — это явно не та черта, способная развлечь это, — глядя в сторону, произнесла Эрменгильда. Кристиан наслаждался зрелищем на экране: Энеш приставала к Эйландеру уже добрых сорок минут и делала это энергично, увлеченно и очень изобретательно. Огрызнуться на нее было невозможно: человек перед ним пытался сделать вид, что он (она, как заявляла Энеш, пусть и не всегда? Оно, как настаивали Эрменгильда и многие другие?) — это всего лишь клоун, а потому может быть проигнорирована или послана к чертям собачьим в лучших солдафонских традициях, было чревато, ибо аудитория Энеш все росла, у многих на личных коммах стояли оповещатели на новые ее сюжеты, и, если судить по цифрам под видеополем, за последние пять минут к эфиру подключились еще около миллиона зрителей, и можно было уверенно предположить, что в течение суток этот сюжет посмотрят или его скрипт прочтут раз в десять больше людей. Поэтому Эйландер пытался сохранять невозмутимое и даже приветливое выражение на лице, быть вежливым, парировать ее шутки, стоически сносить заигрывания, увиливать от слишком неприятных вопросов как можно изящней. Это не получалось: Энеш жаждала знать все. Кто платил за свадьбу дочери, кто — за обучение внуков в одной из самых дорогих частных школ Франции. Откуда деньги на отпуск Эйландера на одном из дорогих курортов и, кстати, это вообще нормально — отправлять взвод за взводом на противостояние с бунтовщиками, санкционировать пресс-конференции, на которых офицеры говорили о напряженной ситуации на территории округа, а самому отправляться в отпуск. Да, и еще, словно спохватывалась Энеш, наверное, это здорово, проводить второй отпуск за полгода, причем не жалкие два дня, а десять, и это в то время, когда не то что средние офицеры — младшие отпуска больше полутора лет не видели, даже солдаты этого были лишены. Эйландеру приходилось выслушивать разглагольствования Энеш о некоторых клиниках пластической хирургии — а ее зрители знали: все, что она упоминает во влогах, является продакт-плейсментом лишь отчасти, что наверняка приведет к повышенному интересу журналистов посерьезней именно к этим клиникам и возможной связи Эйландера с ними. И так далее. И во врезке справа внизу на видеополе — завидная подборка видеокадров с Эйландером, иллюстрировавшая слова Энеш. — Я не претендовал на то, чтобы развлекать ее слишком долго, дорогая сестрица, — хмыкнув, беззаботно отозвался Кристиан. — Меня утешает только одно: в твоем обществе она сдохнет от скуки куда быстрей. — Я обязательно предложу свои услуги Ральфу, когда он захочет отмстить этому самым ужасным способом, — процедила Эрменгильда, снова переводя взгляд на экран. — Ральфу? — скорбно произнес Кристиан. — Как интимно. — Мы поддерживаем приятельские отношения, что включает и обращение друг к другу по именам, — снисходительно отозвалась Эрменгильда. — Поддерживали. Кристиан наклонился к ней и прошептал: — Он смел называть тебя Гильдой? — Нет. Он недальновидно решил позаигрывать с Солейками и даже успел получить от них некоторые, хм, знаки признательности. — Она улыбнулась значительно самодовольней. — Солейками? — повторил Кристиан, враз став серьезным и отодвинувшись от нее. — Я не знал. Эрменгильда утешающе похлопала его по колену и вернулась к ногтям. На экран она смотрела куда благосклонней, пусть на нем Энеш пыталась то ли обнять спутника Эйландера за плечи, то ли сесть тому на колени. Кристиан мрачно смотрел на него же. Не далее как ночью они говорили с Саулом в том числе и о проекте по приемке четырех фрегатов. Наверняка Эрменгильда узнала о связи Эйландера с Солейками от него — и он ни словом не обмолвился об этом. Брат, заботливый старший брат, в бессильной ярости думал Кристиан.