Почти не сумасшедший человек

Темные времена настали в правлениях крупных партий, в предвыборных штабах и в сенате. Мрачные настроения царствовали не только в депутатской среде и в государственных учреждениях, но и на центральных каналах; каналы помельче метались между отчаянным оптимизмом и истеричным пессимизмом — иногда эти настроения сменяли друг друга в течение дня. В крупных городах то вводили, то отменяли комендантский час, некоторые провинции «в связи с особой политической ситуацией» принимали постановления об особой регламентации трудового времени — на практике это значило возможность заставить наемных рабочих работать где сорок пять, а где и пятьдесят часов в неделю, и увольнять оказалось неожиданно просто. Кое-где были значительно ограничены права профсоюзов — там, где их лидеры открыто поддерживали протесты рабочих, новый радикальный социализм и обличали крупные концерны, обеспечивавшие работой населенные пункты, во всех тяжких грехах и сверх того. Тем любопытнее на этом фоне смотрелись декларации других лидеров профсоюзов иных отраслей в поддержку ужесточения трудовой дисциплины. И все напряженно ждали: что будет дальше? Дальше были выборы в местные избирательные органы: в Сааре и двух польских воеводствах. В обычное время они прошли бы совершенно незамеченными, даже тот факт, что они предшествовали сенатским, не значил бы ничего. Туда бы съездили журналисты из региональных редакций, поделились бы сюжетами с центральными каналами, взяли бы интервью у выигравшей и проигравшей сторон, которые бы традиционно никто не смотрел, и через три дня никто бы о них не вспоминал. Раньше — когда имя «Бриггер Урслер» было известно членам академического совета захолустного университета и самым преданным читателям не очень популярных журналов. Когда никто не знал имен своих профсоюзных лидеров и уж тем более не проклинал почем зря за продажность или косность, упрямство или политический промискуитет. Когда никого не волновала разница между неосоциалистами и нео-неосоциалистами, а тех — с «Рабочей партией». И так далее. Раньше, когда Кристиан Нортшедт был категорически уверен, что выиграет выборы в сенат в любом случае, и для этого ему нужно дать пару интервью, побывать на паре встреч с избирателями и немного подискутировать с соперником в прямом эфире в соответствии с заранее утвержденным сценарием и личными договоренностями. Раньше, когда Саул Нортштедт считал, что самое сложное — это убедить министерство обороны сделать тот заказ, который выгоден ему, а не нужен министерству, и никак не предполагал, что проблемным может стать исполнение проекта в установленные сроки и с требуемым качеством. Или когда Ким Чарский был уверен, что имя в серьезной журналистике можно быстро сделать только за пределами сытой, ленивой и унылой Европы — горячих точек хватало, если не военные перевороты, то студенческие восстаниях случались везде, как правило, на другом конце света, — либо прогрызать себе место на вершины карьеры, идя по головам. А оказалось — быть в нужное время в нужном месте, а потом удачно распорядиться разовым успехом. Что Саар, что провинции на востоке Европы неожиданно показали, насколько непредсказуемым может быть мнение электората. В Сааре один из кандидатов — беспартийный, умеренно левый, за три дня до выборов неожиданно признался в яростной поддержке «Рабочей партии». «Нам принадлежит наша страна, мы имеем право управлять ей напрямую, не кланяться ставленникам крупных промышленников!» — орал он. «Между нами и ими слишком много посредников, которых мы вынуждены кормить», «мы лучше знаем, как жить и править нашей землей, и не должны оглядываться на кого-то далеко и наверху», и прочие лозунги — поначалу воспринимались настороженно, над доморощенным тираном потешались. До вечера выборов, когда он набрал больше половины голосов. Его соперники пообещали подать жалобу, журналисты с озабоченными лицами обсуждали причины неожиданного успеха у аутсайдера, по большому счету, совершенно постороннего на политической кухне человека, возможность манипуляции голосов третьими лицами — и люди осведомленные понимали, что речь идет о тех же деятелях, что и в случае с Урслером; политические эксперты выдвигали самые различные юридические сценарии противостояния такому неожиданному и отвратительно неудобному для традиционных партий результату. Где-то с полудня в штаб-квартире федералистов начал собираться народ. Настроения с натужно-оптимистичных сменились на неприкрыто-беспокойные, и не все присутствующие владели собой достаточно хорошо, чтобы сдержать судорожную гримасу отчаяния, когда стало очевидно, что второй тур в этих выборах не понадобится. Люди выходили и входили, быстро переговаривались друг с другом и невидимыми собеседниками по ту сторону сети, кто-то приносил еду и напитки, кто-то раздавал бюллетени или требовал связаться с тем и тем. С Куравчиком связалась Летиция Плакке из либералистов, он ушел в кабинет, и ему вслед смотрели с обреченностью, унынием и растерянностью — запах поражения становился особенно отчетливым, и никто из них, даже самый отчаянный фантазер, не мог предположить, что именно ждет их в будущем, чему именно им предстоит противостоять. Кристиан и еще несколько ближайших помощников присоединились к нему по личному приглашению, отправленному на коммы. По ту сторону экрана тоже собрались несколько людей, и настроения в обоих кабинетах были крайне унылые. Летиция Плакке тоже не питала иллюзий насчет выборов — и собственного будущего. Она открыто признавала, что ситуация уже стала неуправляемой, и, по большому счету, обеим партиям остается жалкий контроль ущерба. «Паллиативная терапия», — с кривой улыбкой добавила она. — Кстати о терапии, — помолчав, добавила Плакке. — Это совершенно непроверенные слухи. У меня есть знакомые, у которых есть родственники, чьи знакомые работают в штабе неосоциалистов. Они говорят, что там грядет смена власти. — Смена? То есть мирная передача жезла и скипетра от старого поколения новому? — мрачно уточнил один из помощников Куравчика. — Ольшевский давно избавился от этого груза, — пробормотал Кристиан, просматривая сообщения на комме: реакция коллег-политиков на настроения в Сааре, высказывания проголосовавших, сообщения объединенных сил полиции и армии. И чем больше он читал, тем сильней ему хотелось удрать в отпуск на какой-нибудь уютный курорт на другом конце света. — Думаю, он сейчас потирает руки, ликуя, и сортирует приглашения на интервью. Наверное, сейчас многие будут особенно щедры с ним. — Помилуйте, господин Нортштедт, делать из него пророка Илию крайне неразумно, — напряженно улыбнувшись, ответила Плакке. — Я согласна, что он очень охотно делился пессимистическими прогнозами и в ряде случаев даже оказался прав, но это ни в коем случае не делает из него выдающегося футуролога. — Не желаете объяснить это господину Ольшевскому и бесконечным информационным каналам, которые сражаются за право пригласить его к себе в студию? — хмуро посмотрев на нее, бросил Кристиан и снова перевел взгляд на экран комма. Затем он спрятал комм между ладонями посмотрел на нее. — Его ловкость трудно переоценить. Его желание назидать и наставлять тоже. И его потрясающую способность чуять неприятности и держаться от них подальше. Надо же, социалист остался на свободе и сейчас обладает вполне себе внушительным весом в политике. Впрочем, мое мнение едва ли имеет отношения к инсайдерской информации, к которой вы получили доступ, госпожа Плакке. Прошу прощения, что увел разговор в сторону от такой, несомненно, важной темы. Ей не понравился выпад Кристиана, еще меньше — его поведение. Из-за случайной реплики второстепенного человека Плакке лишилась звездных минут, и это преимущество, пусть мелкое, непросто будет восстановить — что для человека определенно тщеславного, как все они, было ощутимым ударом по самолюбию. Но она смогла с деланным и вполне убедительным безразличием пожать плечами и продолжила: — Ольшевский определенно не собирается бороться за власть в партии. Он не особо нужен был неосоциалистам, он тем более будет лишним для той новой клики, которая пытается утвердить свое влияние. — Кстати о новой клике. А имя «Бриггер Урслер» там всплывает? — рассеянно полюбопытствовал Куравчик, на секунду оторвавшись от виртуального экрана на столешнице. — Всплывает, но не в качестве одного из участника. А одного из — и не самого значительного теоретика, — недовольно посмотрев на него, ответила Плакке. На нее внимательно смотрели все, сидевшие рядом с Куравчиком. Кристиан тоже поддался общему настроению, тревожному и самую малость торжественному, хотя он очень хотел посоветовать Плакке как следует заняться сценической речью — ее чувство меры ей изменяло, особенно она чувствовала, что в ситуации содержится достаточно потенциала, чтобы превратиться в нечто исторически значимое. Неизвестно, прочла ли Плакке саркастичные мысли Кристиана или удосужилась заметить скептические взгляды других людей, но после первых пяти предложений — торжественных, удручающе длинных и запутанных — она оказалась способна говорить немногословно и ясно. И у Кристиана по коже побежали мурашки. Очевидно, в свое время Владислав Ольшевский предположил наихудший сценарий — с точки зрения Кристиана, разумеется, немного параноидальный, полный домыслов и догадок — и не просто оказался прав, а еще и недооценил размах амбиций некого полулегального крыла неосоциалистов. Летиция Плакке, рассчитывавшая на единство своей собственной партии, на ее относительную однородность, была разочарована — но уже не растеряна; она избавилась от недоумения, неверия в то, что под самым ее носом планировался целый заговор не просто против руководства партии — это как раз нормальный процесс, любая политическая организация переживает попытки насильственного захвата власти, — а и против существующего строя. С другой стороны, по здравом размышлении это были красивые слова, а за ними скрывалась все та же жажда власти, банальная, примитивная и очень мощная. Плакке охотно делилась именами людей, требовавших от председателя высшего совета радикальной смены курса, изменения предвыборной программы и методов — и она отлично знала, что Кристиан, Куравчик, еще пара сидевших рядом с ними людей являлись членами рабочих групп, так или иначе связанных с министерством внутренних дел, обороны, с генпрокуратурой и службами государственной безопасности, и так далее; она отлично знала, что их разговор записывается, затем будет расшифрован и тщательно проанализирован доверенными лицами Куравчика и искином — не первые, так второй разглядят в ее словах куда больше, чем она сама думает, и все, сказанное ею, может запросто обернуться против нее. Она быа уверена в этом по одной простой причине: ее доверенные люди делали то же самое. И — Летиция Плакке, кандидат от классической, легальной и почти не имеющей проблем с законом партии либералистов, политик со стажем, обладающая значительными связями в Сенате и не только, контролирующая нескольких людей в правительстве, делилась с противниками тайной информацией о своей партии. Более того, она сливала информацию и о противниках, полученную, причем, на доверительных началах в приватных беседах. И это никого не удивляло и не смущало. Кристиан даже не был уверен, что она рассчитывала на подобную откровенность с их стороны. Во-первых, не так уж неразумно было предположить, что и они там, по другую сторону экрана записывают этот брифинг. Это было неплохим способом воздействовать на противника: приятельская болтовня с соперником — это одно, обсуждение внутренних тайн — если не преступление, то крайне серьезный дисциплинарный проступок, который мог довести и до исключения. Иными словами, Плакке добровольно вложила в их руки отменное оружие против нее — и заполучила в свои руки неплохой рычаг воздействия против них. Использовать информацию, которую она доносила до них, у федералистов так просто не получится — придется сообщать источник информации — и умолчи они, их тут же обвинили в шпионаже, — а это, опять же, будет выглядеть весьма подозрительным в глазах простых избирателей и стоить потери репутации. Она была ловким политиком, Летиция Плакке. Долго шла наверх, не спешила выдвигать свою кандидатуру: во многих интервью признавалась, что долго и мучительно излечивалась от сомнений, свойственных женщинам, от колебаний в духе «достойна ли я, справлюсь ли». Это хорошо резонировало с современными настроениями. Люди же, знавшие ее, только хмыкали и недоверчиво качали головами. Кристиан — тоже, потому что не мог не восхищаться терпеливостью и выдержкой Плакке. Не то чтобы ему было дело до нее — нет, она никогда не была ровней ему: он получил все на блюде — место в муниципальном совете, затем в сенате, даже это проклятое второе место в выборах, где за счет влияния семьи, где благодаря огромным финансовым вливаниям; Летиция Плакке же шла к этой цели мелкими шагами, но зубами и когтями цеплялась за любую возможность подняться еще выше, будучи вынужденной рассчитывать при этом только на себя. Тем не менее, у них было нечто общее, и у Матиаса Куравчика тоже: они были уверены в предсказуемости выборной кампании, предполагали разве что незначительные неприятности и уж никак не рассчитывали на такой размах бедствия. Куравчик делал вид, что озабочен и обеспокоен сведениями, которые сообщала Плакке, но не видит ничего чрезмерно опасного — часть игры, нежелание признать истинную цену, стремление сбить ее как можно ниже. Кристиан предпочитал помалкивать, благо и без него хватало желающих высказаться, спросить, возразить. Он старательно запоминал имена, которые упоминала Плакке, отношения доморощенных революционеров друг с другом и с другими либералами, а помимо этого — с фундаментальными и бунтующими неосоциалистами, пытался определить, чего именно следует ждать от самой Плакке, от ее партии, классических неосоциалистов — и не был уверен, что сама она понимает, как глубоко они вляпались. По большому счету, за считанные месяцы и в ее партии образовалось и утвердилось совершенно новое крыло, готовое на крайне радикальные действия. Оно не было связано предположительно с восстаниями на юге и востоке Европы — скорее всего, у этой тенденции действительно было несколько относительно автономных очагов, — и при этом активно и открыто поддерживало их, определенно искало контакта с ними и было готово поддерживать. И, ко всему прочему, намеревалось и дальше провоцировать силовые попытки захвата власти. Бриггер Урслер мог не иметь никакого отношения к этим людям — разве что его хакеры развлекались тем, что подключались к коммам участников закрытых заседаний. Или что он, что радикальные неосоциалисты были одинаково уверены в том, что они и только они решают, что и как происходит с их приверженцами, и более широко — в обществе. Или Кристиан начинал заболевать паранойей, вслед за Ольшевским начиная видеть в любой стихийной акции протеста часть заговора. Через полтора часа — Плакке отключилась, помощники Куравчика пробормотали, что нужно проверить последние сообщения в СМИ и тоже ушли — он попросил Кристиана и Сесилию Макдармонн задержаться в кабинете. Немного пожевав нижнюю губу, он посмотрел на Сесилию и глухо спросил: — Какова вероятность того, что мы столкнемся с подобным в нашей партии? — Какова вероятность того, что вы встретите динозавра на улице? — не удержался Кристиан. Что Куравчик, что Макдармонн смотрели на него с подозрением и опаской, всем видом говоря: да он буйный. Кристиан с усилием потер лицо ладонями и вздохнул. Покачав головой, сказал: — Если вы не заметили, успешность этих предпринимателей заключается в том, что они с огромным удовольствием действуют вопреки всякой логике. И в том, что они делают то, чего никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не считал возможным в нашем цивилизованном, инертном и ленивом обществе. Поэтому что касается федералистов, я ставлю на «нет». Не знаю, правда, насколько это верно в отношении либералов. Они, конечно, тоже предпочли бы мирные пляски по заранее согласованному сценарию, но там слишком много новых имен, которые мне ничего не говорят. Он замолчал, снова глянул на экран комма: в сети бушевала буря, все жаждали высказаться и предпочитали закрывать глаза, глядя в сторону результатов избирательной комиссии. — И есть неосоциалисты, — завершил за него Куравчик. — Она здорово рисковала, — негромко произнесла Макдармонн. — С точки зрения правовой она в принципе не сделала ничего особенно нелегального, это, собственно говоря, тянет в лучшем случае на дисциплинарное взыскание. Мы все равно говорили о третьей партии, что у либералов на кухне творится, тоже вполне ожидаемо, если кто-то хочет знать мое мнение. Чисто этически — тут зависит от отношения к ней лично. Ей этого не простят. — Если узнают, — поморщившись, возразил Кристиан. — Если она оттопчет кому-то мозоль. Если кому-то вообще до этого будет дело. Кстати, он выиграл. Лакас признала законными результаты выборов. Матиас, ее физиономия бесценна, нам следует повесить ее в холле штаба, чтобы она напоминала нам, что нам угрожает. Он отправил стоп-кадр с лицом Маргрит Лакас на коммы Куравчика и Макдармонн: председатель избирательной комиссии земли Саар пыталась сохранять вежливость и нейтралитет, но у нее не получалось, лицо искажали брезгливые гримасы, а когда Лакас говорила, что результаты выборов признаны законными, не было установлено значительных правонарушений и прочее, она была вынуждена сделать паузу, чтобы собраться с духом и продолжить. — Я не скажу, что меня приводит в восторг ваше чувство юмора, Кристиан, — неприязненно глядя на него, заметил Куравчик. — Бог с вами, Матиас, какой там юмор, — раздраженно воскликнул Кристиан и встал. — Пойду-ка я займусь составлением политического завещания. Авось кто-то из потомков случайно наткнется на него в заброшенных архивах партии и заинтересуется настолько, чтобы дочитать до конца. Он посмотрел на Макдармонн — та сидела, не скрывая ухмылки, вполне добродушной, причем. — Воздержусь от совета озаботиться тем же, — Кристиан повернулся к Куравчику, сунул руки в карманы и пожал плечами. — История такое дело, каждый сам решает, какие именно следы оставить в ней. — Я собираю экстренное заседание в двадцать один час, — хмуро сказал Куравчик, не очень успешно изображая дружелюбие. — Надеюсь справиться к тому времени. И, Матиас, — Кристиан замер у двери, помолчал, глядя в пол, затем поднял на него глаза. — Мои попытки остроумия не значат, что я не буду идти до конца. Буду. Теперь просто из принципа. И буду делать все возможное для нашего успеха. Если позволите, клясться не буду, но слово даю. Он глянул на Макдармонн, кивнул ей и вышел. Его настроение испортилось окончательно, он не был уверен, следовало ли ему говорить это, сможет ли он следовать своему обещанию — ситуация все усложнялась, и какие бы то ни было прогнозы насчет будущего были попросту невозможны. Но звучало неплохо. Пусть никто из оставшихся в кабинете и не способен был безусловно поверить в эти слова. Куравчик сидел, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — «Дело принципа», — передразнил он сквозь зубы. — Даже когда задницу припекает, Нортштедт будет непоколебимо уверен в своей живучести. — Возможно, Нортштедт—младший рассчитывает на поддержку старшего? Это, смею сказать, очень значимо, несмотря на все. — Старший с трудом справляется с восстаниями на предприятиях НХ. И каждый день к старым добавляются новые, — поморщился Куравчик. — Думаете, у него достаточно времени на что-то иное? Макдармонн смотрела на него, прищурившись. Она отлично понимала раздражение Куравчика, для которого давно не было секретом, что Кристиан уделал его по популярности, здравомыслию, активности, даже харизматичности — что от ленивого обычно, томного Кристиана мало кто ожидал. И, плюс к этому, связи не только сенатора со стажем, но и члена одной из влиятельных семей — отличный бонус. Она решила не возражать, придержать остроты, рвавшиеся с ее языка, просто сказала: — Подозреваю, что Саул Нортштедт от души развлекается, неподдельно и абсолютно примитивно радуясь новому вызову. Он из таких. Если позволите, Матиас, я сделаю паузу. Для такой старой коровы, как я, сегодня было слишком много стрессогенов. Мы встретимся через тридцать четыре минуты. Но Макдармонн все-таки заглянула к Кристиану. Он ожидаемо изучал мнения внутрипартийных, межпартийных и независимых экспертов, просматривал медийные дайджесты и сообщения на комме. Он оторвал взгляд от настольных мониторов и вопросительно поднял брови, глядя на Макдармонн. — Нас ждут тяжелые времена, — радостно сказала она. — Позволю себе небольшое уточнение, — криво усмехнулся Кристиан. — Нас ждут куда более тяжелые времена, катастрофически тяжелые. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — А ваш брат считает так же? — прямо спросила она. Кристиан внимательно смотрел на нее. Ему очень не понравился вопрос, и он не скрывал этого — угрожающе смотрел на Макдармонн, плотно сжав губы. Наверное, ей следовало испугаться или хотя бы изобразить испуг — ей, варившейся в этом котле более четырех десятилетий, его суровые взгляды не причиняли ни малейшего ущерба. — Бросьте, Кристиан, — бодро сказала Макдармонн и села напротив. — Вы намекали на его поддержку, и мы это ощущали. Сейчас на него можно рассчитывать? Даже учитывая, что шансы на победу, что у нас, что у Плакке становятся мизерными. Матиас может решиться на перемену стратегии и все такое, но без солидной поддержки это останется набором бессмысленных телодвижений. — И что заставило вас усомниться в его настроениях? — раздраженно спросил Кристиан. — Восстания на предприятиях холдинга, — хладнокровно ответила она. Кристиан обреченно вздохнул и подался вперед. Совсем тихо он произнес: — Мы нужны ему не менее, чем он нам. Ему потом разбираться со всем этим. Профсоюзами, наиболее активными протестантами, полицией и армией. Представляете размах юридической работы? Представляете, как именно придется вертеться, если к власти придут эти… нищеброды? И речь идет не о Сауле только, но и о Чоллосах, о Миллерах, о Баумгертнерах, черт бы подрал их занудливого дядюшку. Дело даже не в поддержке Саула, она есть и будет. Дело в том насколько Курав… Матиас способен идти вперед и вести за собой. — Или вы? — вкрадчиво спросила Макдармонн. — Нет! — гневно воскликнул Кристиан, отбросил комм, сердясь на себя за несдержанность. — Он и только он. Макдармонн кивнула. — Я намереваюсь немного побыть в тишине и уюте моего кабинета. Выпить кофе, собраться с духом, — задумчиво произнесла она, глядя на комм Кристиана — экран постоянно вспыхивал, указывая на новые сообщения, оповещения и бог знает что еще. Кристиан резким движением перевернул его экраном вниз и недовольно уставился на нее. Думаю, Курав… Матиас будет делать то же самое. Нехорошо будет, если еще и мы продемонстрируем некоторые разногласия. — Именно, — торжественно ответил Кристиан, сдержав ухмылку. — Ему нужно оказать всяческую поддержку. Несмотря на некоторые вторичные мысли по поводу его поведения. — Несмотря на них, — согласился Кристиан. — Рада, что вы способны сохранить трезвость ума. Правда, нам потребуется нечто значительно большее, чтобы добиться ощутимых итогов. Кристиан подтянул к себе комм и зажал его между ладоней. — Сенатские комиссии работают и над этим. Безопасность и легитимность выборов будет обеспечена, несмотря на все эти самодеятельные полицейские профсоюзы и прочее. — Я знаю, — отозвалась Макдармонн и встала. У нее в глазах читался вопрос — и Кристиан мог с легкостью прочитать его: и на что готовы сенатские комиссии? К чему они готовы принудить президента? Но она благоразумно промолчала. — Надеюсь, Курав… Матиас нас не разочарует — уже через двадцать минут. Она взглянула на наручные часы, поправила браслет. — Если что, вы знаете мой личный номер, — сказала она. Кристиан кивнул. Она ушла; он продолжил читать сообщения, мыслями возвращаясь к разговору с Сесилией Макдармонн. Она, кажется, не питала совершенно никаких иллюзий, но готова была к войне во имя войны. Неплохое настроение, кажется. Руководство отделения федералистов в Сааре объявило о том, что намерено отправить ходатайство о проверке результатов выборов, о желании привлечь независимых экспертов, чтобы те проверили, не подверглась ли избирательная сеть воздействию извне, действительно ли были учтены только реально отданные голоса. Когда Куравчик сообщал об этом, всем видом говоря, что считает это правильным решением, способным обеспечить заметные результаты, Макдармонн громко фыркнула. Он предпочел не заметить этого — она не настаивала. Кристиан сидел с каменным лицом: Саул собирался в Саар, затем в Польшу, затем — снова в Азию; что-то в его сообщениях проскакивало, что беспокоило Кристиана. Что именно — он не мог понять. То ли Саул был недостаточно обеспокоен, что выборы вполне законно, на первый взгляд, выиграл популист, который наверняка при первой возможности переметнется ко все более могущественным неосоциалистам; то ли что он бросил едкое: «За своими штанами бы лучше присмотрели, заявители», словно не сомневался, что у других партий нет возможностей опротестовать выборы. И вообще: стоило ли заявлять громогласно и с непоколебимой уверенностью, которой он давно не ощущал, что будет стоять до конца? Не проще ли всерьез озаботиться тем, чтобы сбежать в отставку? Кристиану пришло несколько сообщений от Кима — на официальный аккаунт, и его позабавила любовь Кима к конспирации и попытки изобразить их знакомство как нечто сугубо деловое, как будто в это кто-то верил. Как и положено амбициозному журналисту, Ким настойчиво просил о блиц-интервью и был готов выслать вопросы, буде Кристиан согласится. Кажется, юноша не сомневался, считал, что Кристиану просто позарез нужно огласить мнение партии и свое. Наверное, в этом была доля здравого смысла, не мешало бы на самом деле приняться за работу с общественностью, глядишь, и выиграешь несколько голосов. Кристиан все же решил отказаться от этой возможности. Ким прислал сообщение на его личный аккаунт: он был в аэропорту, собирался лететь в Саар, редакция доверила ему освещение ситуации после выборов. Очевидно, наговаривал его, пока стоял в очереди к регистрационным стойкам. Через несколько минут еще одно: рейсы все забронированы, никакой возможности вылететь. Кристиан хмыкнул: настойчив, этого у него не отнять. Ситуация в аэропорту была куда сложней, чем думал Кристиан. Рейсы, которые уже были готовы к отправке в Саар, ждали разрешения на вылет, остальные — сведений о ситуации в Сааре. Не в смысле погоды, а — безопасности. Вокруг ключевых транспортных узлов — аэропортов, железнодорожных станций, вокруг администраций и больниц выставляли окружение из полиции и военных. Киму не повезло прибыть в аэропорт, когда регистрация на рейс была завершена. Офицер за стойкой только разводила руками: мол, неизвестно, когда будет следующий рейс и будет ли. По громкой связи объявляли раз за разом рекомендации министерства внутренних дел: воздержаться от посещения тех мест, в которых снова усложнялась ситуация. Ким зло пнул стойку и отошел. Он бросил сумку на пол, уставился на табло, словно на них ему должны были высветиться ответы на главные вопросы дня: как добраться дотуда и за кого приниматься в первую очередь. Кандидат, настаивавший на своей независимости от партий, уже вовсю давал интервью, подобраться к нему едва ли получилось бы так просто. Помощники кандидатов от проигравших партий объявляли о пресс-конференциях, и редакция канала уже переслала Киму три приглашения. Ему только и оставалось, что мотать головой. Можно было плюнуть на все и пойти на железнодорожный вокзал — но это значило бы в три раза больше времени в пути, возможные задержки по самым разным причинам: диверсии, рейды полиции и военных, попытки нелегальных вооруженных групп воспрепятствовать передвижению поездов — что угодно. На автомобиле — наверное, еще меньше гарантии, что он доберется в срок. Иными словами, отличный, замечательный шанс заполучить хорошую, сочную и многообещающую историю ускользал у Кима из рук. И словно по благоволению судьбы, перед ним остановился Саул Нортштедт собственной персоной. — Ким Чарский, — протянул он. — И только не говорите мне, что вы хотите попасть в Саар на представления в том вертепе. В груди Кима заполыхала надежда. — Именно туда, — радостно ответил он. — Мне уже пришло несколько билетов в первые ряды на самых важных представлениях. — Народ должен получать информацию высшего качества из первых рук и в кратчайшие сроки, — без тени иронии произнес Саул. — Это тем более важно в настоящее время. Очень все неспокойно, противоречиво. Могу предложить услуги извозчика. — В смысле? — выдохнул Ким. Он не поверил собственным ушам. Но ладони его мгновенно вспотели; он сжал руки в кулаки в карманах брюк. — В прямом. Я направляюсь в Саар. Корыстные, меркантильные интересы, как вы сами понимаете. Следует позаботиться об имуществе, — меланхолично ответил Саул, изучая его холодным, исследовательским взглядом. — По громкой связи объявили, что вылеты в Саар отменяются. — Какое отношение регулярные рейсы имеют ко мне? — флегматично спросил Саул. — Ладно. Вы принимаете мое предложение или предпочитаете ждать следующего рейса? Глядишь, в пару недель справитесь. Он посмотрел поверх плеча Кима на людей в зале, и на его лице отчетливо было видно желание прекратить разговор и пойти к самолету, чтобы убраться из общего помещения, в котором незадачливые пассажиры беспомощно смотрели на табло, возмущенно переговаривались друг с другом или подозрительно смотрели на людей в форме, проверявших личные документы, исследовавших багаж или просто говоривших друг с другом или с пассажирами. Его словно раздражало это обреченное, беспомощное, растерянное, душное настроение, царившее в помещении. — Это неожиданно совершенно, я не ожидал… и я не знаю, могу ли я себе позволить, у нашего канала все-таки ограниченный бюджет, — нервно заулыбавшись, возбужденно заговорил Ким. Он с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться Саулу Нортштедту в рукав и не отпускать его — такая удача ведь. Саул посмотрел на него недоуменно — и оскорбленно. — Помилуйте, — высокомерно ответил он, — вы это серьезно? Ким, приятель, у вас пять секунд. Решайте, принимаете ли мое — бескорыстное — предложение или нет. У меня не так много времени. — Конечно принимаю! — поспешно воскликнул Ким. — Это настолько невероятно, настолько неожиданно… — Отдайте паспорт стюардессе, чтобы она все оформила, — приказал Саул и кивнул в ее сторону. И Киму: — Идемте. Он направился к воротам, у которых уже стояли два офицера, преданно глядевших на него. Ким замешкался, поднимая сумку, и ему пришлось чуть не вприпрыжку догонять Саула — а тот не обращал на него ни малейшего внимания. Откуда-то слева объявился еще один человек — невзрачный, неприметный на первый взгляд, но непоколебимо уверенный, что он имеет право идти за Саулом. Он и сказал Киму негромко: — Документы барышне отдай, чтобы она тебя зарегистрировала. Сумку мне. Я ее на контроль отнесу. Ким подозрительно смотрел на него. Тот закатил глаза. — Давай и не выделывайся, — мрачно приказал он. — Мы время теряем. Паспорт барышне тоже дай, долго она ждать будет? Ким повернулся в другую сторону: действительно, женщина в униформе стояла, широко улыбалась и терпеливо ждала. Он пробормотал: «Извините», — и отдал ей документы. Она поблагодарила и ушла. Киприан легким толчком ускорил Кима в сторону ворот. Офицеры, вытянувшиеся в струнку и негромко и почтительно приветствовавшие Саула, подозрительно смотрели на Кима. — Личный гость господина Нортштедта. Представитель средств массовой информации, рупора демократии и все такое, — подтолкнув Кима еще раз, сухо произнес Киприан и подмигнул им. — Присутствие на борту оформляется, сумочка вот, наверняка в полной мере соответствует бесхитростной физиономии и почетной общественной функции хозяина. Офицеры заухмылялись, переглянулись и пропустили Кима. — Ребятки нынче нервные, как на стероидах. Чуть что, сразу за тейзер. Никакого воображения. Не сердись, что я тебя так представил. Они, может, и узнают тебя, если увидят. А может, и нет. В любом случае, пусть лучше у них будет хорошее настроение. Тем более по нынешним временам оно у них недолго задержится. Я сумку на контроль быстро отнесу и в багаж сдам. Ты как, нужно что из нее? Ким растерянно протянул: «Э-э-э», — и пожал плечами. — Да вроде все со мной. Мне ее потом вернут? Киприан снова закатил глаза. — Не поверишь, собирался выбросить над Нижней Саксонией. А ты меня разоблачил. Конечно отдадут, мозгляк! Приземлимся, и отдадут. — Да я просто, — Ким нервно засмеялся. — Уточнить. Киприан кивнул и попросил стюардессу доставить его в салон «в лучшем виде». Та тихо посмеялась и ответила: «Обязательно сделаем». Затем Кима усаживали в кресло, помогали подключиться к роутеру, спрашивали, желает ли он шампанского и какого, какие закуски предпочитает. Саул не обращал на него никакого внимания, на все вопросы стюардесс отвечал односложно, не сводя взгляда с экрана. Киприан появился в салоне, словно ниоткуда, как из воздуха: Ким удивленно смотрел на него, на лице Саула не появилось никаких эмоций. Киприан что-то сказал ему, Саул кивнул в ответ, и Киприан удовлетворенно поджал губы. Затем он подошел к Киму, чтобы сказать, что с багажом все в порядке, и сел в кресло. Ким оглядывал салон, помимо воли сравнивая его с самолетами, на которых летала Энеш. Они были поменьше, Энеш предпочитала роскошь, и такую, чтобы бросалась в глаза. Учитывали ли это агенты или нет, но ей доставались борты с роскошной обивкой, обильными меню и барами, с командой, численность которой явно была избыточной. Этот салон был выдержан в темных тонах, просторен, Ким заметил двух стюардесс и, кажется, повара или официанта — не более. Он хотел было еще раз поблагодарить Саула за гостеприимство, но в салон вошли еще два человека — возможно, вице-директора, если Ким правильно определил — и сели рядом с ним. Киприан уже дремал, опустив голову на грудь. Капитан вышел, чтобы сообщить, что они готовы к вылету, и Саул поднял голову, слушая его. На экране впереди салона транслировались новости; Ким взял наушники, надел их, долго развлекался, регулируя громкость, то подключаясь к экрану впереди, то к его личному. Он перебирал каналы, не в силах остановиться на одном, нервничая все больше, ощущая присутствие Саула не нутром даже — не только им, но и кожей. Ему хотелось, чтобы тот снизошел до разговора, объяснил, отчего такая щедрость, что именно он ждет взамен — или чтобы Саул разубедил его, просто отмахнулся: какие расчеты, просто из расположения, по более интимным причинам. Но чтобы это было сказано определенно и Киму напрямую — это желание постепенно превращалось в потребность. И это было совершенно глупое желание, Ким не мог не признать этого. Точно так же он понимал, что требовать внимания Саула было глупо: тот не выглядел довольным, совсем наоборот. Его спутники потели, промокали лбы, пили воду стакан за стаканом, соглашались, возражали, замолкали, Саул мрачно смотрел на экран, на комм, на планшет, пролистывал сообщения, снова обращался к спутникам. Ким снимал наушники — они замолкали, Ким надевал их — разговор продолжался. После приземления Киприан поднял голову, огляделся цепкими глазами, словно и не дремал все время полета, отстегнул ремни и исчез. Саул подошел к Киму, сказал: — У вас есть где остановиться? Смогли найти номер в гостинице? Ким покачал головой. — Даже служебные квартиры заняты, — уныло признался он. — Тогда присоединяйтесь ко мне. Он посмотрел на стюардессу: — Его багаж отправьте с моим. — Я действительно не понимаю и очень хочу узнать, с чего бы и почему такая щедрость, — напряженно глядя на него, произнес Ким. Саул беспечно пожал плечами и улыбнулся. — Почему нет? Пойдемте. Я очень хочу как можно быстрей оказаться в номере.