Почти не сумасшедший человек

Саул ненавязчиво, но очень убедительно настоял на том, чтобы Ким оставался у него на все время командировки. Возражения, что это будет выглядеть как минимум подозрительно, и что даже снисходительно относящиеся к Киму люди воспримут с неодобрением такую яркую и вызывающую демонстрацию пристрастности, что банальная зависть может стать причиной самых разных враждебных действий — тут ограничивать будет только фантазия завистника, — Саул отмел небрежным взмахом руки. — Это их проблемы. Если каждый раз оглядываться на то, что скажет секретарша второго помощника заместителя третьего редактора по вопросам образования и культуры, на премию «Журналист года» можно не рассчитывать, — сказал он, с любопытством изучая Кима, словно за пять часов в самолете он изменился до неузнаваемости. Более того, Саул развлекался — он улыбался, в глазах поблескивали насмешливые огоньки, и у него был вполне самодовольный вид. Ким раздраженно тряхнул головой и нервно ответил: — Я нисколько не против того, чтобы прибегать к вашим услугам… вообще к услугам людей, готовых помочь. В конце концов, если бы не ваша щедрость, я бы не оказался на месте так скоро, это очевидно. Это, по большому счету, является одной из составляющих гражданского долга — это решительное желание оказать поддержку людям, освещающим все, что происходит в обществе. Право на информацию, все дела. Да вы это не лучше меня знаете, — хмыкнув, добавил он, когда Саул выразительно поднял правую бровь и ухмыльнулся очень скептично. — На моей памяти это же и в примерно схожих словах говорила не одна дюжина носителей информации народу, — охотно согласился Саул. — Почти все они отказались от убеждений в пользу миллионных контрактов и очень щедрых бонусов на центральных каналах. — А остальные? — не сдержался, спросил Ким. — Лишены лицензии за недостойное поведение. Само заключение этической комиссии куда длиннее и цветастее, но суть примерно такова. Ах, нет. Один преподает в журналистской академии. Светоч, — брезгливо поморщившись, добавил Саул. — Проиграл мне суд, кстати. Так что там насчет долга перед обществом? И почему этот долг не включает в себя обеспечение гласа истины еще и спальным местом? Ким пожал плечами. — Наверное, потому, что я вполне мог бы поспать на вокзале, положив под голову сумку, — не очень убедительно произнес он. Звучало не очень вдохновляюще. — Конечно. И вас не трогали бы попрошайки, идиоты, считающие, что их история — это просто стопроцентное попадание для создания бестселлера или чего там еще. Полиция, невоспитанные собаки, куда менее воспитанные дети, невозможность общаться с редакцией по защищенной линии, невозможность заряжать комм. И так далее. Бросьте, Ким. Занудно настаивать на своей кристальной честности и непоколебимой принципиальности будете потом, когда время будет поспокойней и люди добрей. Он взял Кима за локоть и повел за собой. Через плечо спросил: «Его багаж в машине?», — и пошел вперед, не слушая ответ, словно не сомневался в нем. Он был более чем дружелюбен в машине, рассказывал анекдоты о саарцах и своем недоумении от знакомства с ними, требовал, чтобы Ким воспользовался баром и мини-кухней. — Ехать недалеко, но куда приятней делать это в полном комфорте, — пояснил Саул, сам решивший обойтись стаканом воды. Ким пожал плечами и тоже ограничился водой. Несмотря на очень пристойный талант рассказчика, Саул не увлек Кима настолько, чтобы тот не смотрел на улицу. Дорога производила странное впечатление: все казалось обычным, и при этом немного жутким. Солнце вставало, небо светлело, фонари еще светили, но машин было совсем мало — и это беспокоило. Ехать по пустынной автостраде в центре промышленного котла было несколько неожиданно. Ким тревожно рассматривал контур города — и там все казалось обычным: зарево от искусственного освещения, и при этом странно тихим, словно замер, выжидая, что будет дальше. Очевидно было, что Саула такие настроения не особо волновали. Он читал и отсылал сообщения, время от времени переговаривался с кем-то по комму, но выглядел куда более спокойным и довольным жизнью, чем на борту самолета. По приезде в гостиницу Саул бросил, снова безразлично, что Ким может выбрать любую из двух спален. — Не рекомендую, правда, увлекаться обустройством, — застыв у внутренней двери — наверное, в свою комнату, — сказал он. — Нас ждет завтрак. К сожалению, скромный. Результаты выборов произвели на всех настолько неизгладимое впечатление, что люди боятся работать. Он закрыл за собой дверь. Ким стоял, глядя перед собой. Он не мог понять, как именно толковать слова: как простую констатацию факта, как злую критику, как брюзжание — хотя это меньше всего походило на правду. Совершенно непонятно было, зачем Саулу вдруг потребовалось разыгрывать благотворительность — не из той прослойки был Ким, чтобы его мнение могло оказаться для Саула сколько-нибудь значимым. Что именно он мог потребовать в качестве платы — почему он направлялся именно сюда, едва ли именно здесь находились предприятия, требовавшие безотлагательного внимания именно сейчас: в других местах было куда беспокойней. И еще одна вещь беспокоила Кима все сильней: собственные мысли вертелись вокруг крайне примитивного желания подобраться к нему как можно ближе, удержаться рядом и обосноваться, рассчитывая если не на взаимную страсть, то хотя бы на привязанность. И это было совершенно непохоже на все, с чем Ким сталкивался, что проживал раньше — ни на самодостаточную связь со щедрой, требовательной и истеричной Энеш, когда Кима устраивали даже вспышки ее гнева, потому что они получались у нее вполне артистичными; это желание ничем не напоминало и скучноватые отношения с Кристианом — кстати, совершенно непохожи старший и младший братья, кроме, разве что, уверенности, что мир существует только для исполнения их прихотей. Ким хотел приблизиться к Саулу насколько возможно и, кажется, даже готов был на жертвы. Неизвестно, какие, — но они стоили того. Саул вышел через пять минут, одетый в свежую рубашку и, кажется, костюм — хотя насчет последнего можно было ошибиться: Ким сидел на диване, сумка стояла у его ног, рядом с ним — чашка кофе. Он поднял глаза на Саула, натянуто улыбнулся и перевел взгляд на окно. — Сегодня будет отвратительная погода, — хмуро сказал он. — И все неожиданно решили давать пресс—конференции. Как будто это на что-то повлияет сейчас. Саул пожал плечами. — Предлагаю не думать об этом в ближайшие двадцать минут, — флегматично произнес он, поправляя манжеты и глядя куда угодно, но не на Кима. То ли его общество надоело, то ли Саул был чем-то здорово озабочен. Тем не менее, он поинтересовался, с какой пресс-конференции Ким намеревается начать работу. — Я не уверен, что они интересуют меня. Со скриптами можно ознакомиться позже, хотя что там будет интересного, я не представляю. — Он задумчиво повертел нож. — Мне очень хочется получить представление о том, как чувствуют себя люди. Наверняка ведь думали о чем-то, что-то чувствовали, когда слушали этого типа. По каким-то ведь причинам он оказался привлекательным настолько, что за него добровольно проголосовало достаточно народа, чтобы обеспечить ему победу уже в первом туре. — Статистика — вещь исключительно забавная. В зависимости от критериев можно получить десятки противоречащих результатов. А еще и вопросы можно формулировать очень своеобразно, — медленно говорил Саул, делая себе бутерброд. Он изредка поднимал на Кима взгляд, и каждый раз Ким едва не подпрыгивал — взгляд прошивал его насквозь, вышибал воздух из легких, обжигал до хлопьев кожу. Саул словно примерялся: за какую цену можно продать Кима, либо что именно можно с ним сделать порочного, непристойного либо откровенно противозаконного. То ли он был серьезен, то ли развлекался, слегка пугая Кима, непонятно было, но манило тем сильнее, чем бурней Ким реагировал на Саула. — Разумеется, — яростно тряхнув головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, признавал Ким. — Но это единственный относительно надежный инструмент получения реакции от определенных групп населения, состоящих, между прочим, из сотен тысяч людей. Саул поморщился и безразлично кивнул. Он вообще выглядел довольным жизнью, умиротворенным, даже ленивым. Ким не мог не удивляться: потрясающая способность изолироваться от внешнего мира — он ею не обладал, вообще его жизнь была несколько неструктурированной. Если сравнивать с такими яркими примерами. Саул потянулся за кофейником. Ким зачарованно следил за его рукой с широким запястьем, с мощными пальцами, ловко, точным, скупым движением взявшей кофейник. Саул то ли почувствовал его взгляд, то ли просто хотел спросить, не налить ли кофе и ему; он поднял на Кима взгляд. Что увидел — непонятно, поднял брови и сдержал улыбку. Спросил: «Кофе?». Ким лихорадочно отвел взгляд и кивнул. Саул неторопливо встал, обошел стол, остановился совсем близко от Кима. — С вашей стороны очень любезно так старательно заботиться о гостях, — пробормотал Ким, пододвигая к себе чашку. — Старомодное гостеприимство, антикварное достоинство, продукт своеобразного воспитания, — негромко ответил Саул. Он стоял слишком близко, вибрации его голоса воздействовали на Кима физически, ему становилось не на шутку страшно: реакция на Саула, на любые провокации, которые тот себе позволял, была просто патологически бурной. — И все-таки. Прошу прощения, что спрашиваю, я далек от всех этих журналистских штучек. Вы собираетесь ходить по улицам и цепляться ко всем и каждому, допытываясь, как именно они допустили то, что случилось? Ким нервно засмеялся. — Это звучит глупо, но иногда и это срабатывает. Вообще простые истории могут украсить серьезное, ну, знаете, тяжеловесное журналистское расследование. Я имею в виду, цифры, цитаты, факты без конца утомляют. — Вот как, — скептически произнес Саул. — В большинстве своем так точно. Это — ну это такой прием, который может вписываться в идеологию канала, или нет. То есть в коротких информационных роликах в этом нет нужды, но я ведь и не собираюсь ничего такого делать. Понимаете? Саул безразлично пожал плечами и начал проверять сообщения на комме. Ким облизал губы, сдержал отчаянный вздох и отпил кофе. — Кстати о простых историях о простых людях, — неожиданно энергично сказал Саул. — Вы как-то получаете доступ к самым невероятным людям. Чуть ли не к легендарному Бриггеру Урслеру подобрались. — Я не очень им интересуюсь, — честно признался Ким. Саул удивленно посмотрел на него, и Ким поспешил оправдаться: — Ну, знаете, еще семь месяцев назад, когда он только зарабатывал свою репутацию, он тогда был таким человеком-загадкой, непредсказуемым и непонятным, все такое, тогда это действительно стоило внимания и все такое. Сейчас очевидно, что он не настолько решителен, не последователен, его идеологическая позиция тоже вызывает очень много вопросов, и, собственно говоря, эксперты, по крайней мере, те, которым доверяет наш канал, они не уверены, что именно он является действительным лидером этого странного движения. Скорей, это некая ширма, конструкт, позволяющий кому-то третьему, до сих пор неизвестному скрывать свою истинную личность или намерения. — Бриггер Урслер — конструкт? — задумчиво повторил Саул. — Отсюда полтора, максимум два шага до мысли о некоторой, скажем так, искусственности этой виртуальной личности. — В смысле — искусственный интеллект? — уточнил Ким. — Возможно. Маловероятно, но вполне допустимо. Это, разумеется, мое личное мнение, а я ни в коем случае не эксперт, но я сталкивался с достаточно мощными искинами, да собственно, наша заглавная страница как раз поддерживается им. Заметки о текущих новостях тоже генерируются искинами, чаты модерируются ими же, и так далее. И именно поэтому мы уверены, что Урслер — это все-таки живая личность. — Он удручающе зануден, — поморщился Саул. — Это, кстати, еще один аргумент в пользу моего мнения, вам не кажется? Затевать нечто значимое с социальной точки зрения, колоссальное — и натягивать на такое движение личину этого вот чучела? — бодро продолжил Ким и широко улыбнулся. Саул хмыкнул, усмехнулся, оперся предплечьями о стол. — Он никогда и не претендовал на лидерство. Разве что идеологическое, и все такое. И он вам совершенно неинтересен? В качестве интервьюируемого, например. Или некого ядра, вокруг которого проще простого создать весьма привлекательную историю, о которой вы так мечтаете. Которая завладеет умами и сердцами простых обывателей, будет беспокоить, определит развитие публицистики на ближайшие десятилетия… о чем там еще мечтает журналист. Прямой взгляд Саула был подобен пытке. Ким не мог сообразить, что ответить либо как увернуться от ответа — и не мог. Ему хотя бы спрятаться за стулом, чтобы увернуться от этого взгляда, а еще лучше сбежать далеко и надолго, но он сидел неподвижно, потому что ноги внезапно стали свинцовыми, руки ослабели, позвоночник превратился в желе. А Саул Нортштедт ждал ответа и был намерен его получить. Ким перевел дыхание и попробовал ответить: — Он действительно интересен, но не в качестве ядра. Куда интересней силы, использовавшие его… — Он выдохнул, неловко усмехнулся и потер лоб. — На самом деле, это была бы отличная история, наверное. Его личность наверняка у многих вызывает интерес даже сейчас, когда значимость Урслера в движении оказалась сильно переоценена. — Ким беспомощно смотрел на Саула. Тот сидел с тем же выжидающим видом, словно намеревался любыми средствами получить ответ, который удовлетворил бы его. Причем в качестве средств вполне могли рассматриваться иглы, паяльные лампы и прочие подручные инструменты, пусть сам вопрос был вполне мирным. — Дело в том, что я… должен быть откровенным, рассматривайте это как благодарность за ваше гостеприимство. Я хороший журналист, и в этом не сомневается никто. Я везучий журналист — это тоже правда. Но мне катастрофически не хватает опыта, чтобы проанализировать, систематизировать, расположить материал, создать цельный текст, не скатившись в пафос, или цинизм, или механичность, или что угодно. — Похвальная честность, — признал Саул, откидываясь назад. — А здесь вы явно не из-за этого шута. Или все-таки из-за него? Ким не удержался, засмеялся. — Шута — я не могу не согласиться с вами, но это все-таки не самая лестная характеристика для человека, предположительно играющего значительную роль в мировой политике. Саул отмахнулся, приготовился вставать. — Он может мнить о себе что угодно, но это не делает его меньшим шутом. — Вы говорите о нем, как о человеке, с которым если не знакомы лично, то, по крайней мере, имеете общих знакомых, — подобрался, насторожился, осторожно спросил Ким. — Куда больше, чем желал бы, — поморщившись, признал Саул и встал. — Речь идет о тех знакомых, которые используют его в качестве рупора этих идей, связанных с вооруженным сопротивлением действующим властям и все такое? — Угу, признающим правомочность бандитских методов против бандитских властей, и так далее. — Саул шел к двери. Ким бросился за ним следом, догнал у нее, закрыл ее. Саул смотрел на него, не скрывая недовольства. — Если не открытым текстом, то хотя бы иносказанием — намекните мне, как и где можно добиться встречи с ними? Саул бережно провел кончиками пальцев по его щеке. — Ты уверен, что это тебе по зубам, малыш? — мягко спросил он. — До тех пор, пока я не столкнусь с ними лицом к лицу, я не узнаю, — ухмыльнулся Ким. — Даже простой репортаж об этой группе — он один будет фантастически интересным. Если мне не по зубам будет целое многосерийное расследование, я ограничусь чем-то проще, но это — чтобы я отказался от такого шанса? Саул поднял его лицо за подбородок и долго смотрел прямо в глаза. — В моих силах подсобить тебе связями. Но последствия могут быть самыми разными, — тихо, почти беззвучно продолжал он. Ким зачарованно следил за его губами: он не слышал слов, угадывал их по движению губ. И он был почти счастлив и готов на все. Саул сказал, что подготовка этой встречи может занять некоторое время. Подразумевается также, задумчиво глядя на Кима, добавил он, что его имя никак и ни при каких обстоятельствах не всплывет ни в этом, ни в других репортажах Кима. «В нашей семье публичная персона — Кристиан, Эрменгильда — только в той степени, которой требуют ее обязанности», — пояснил он. За этой фразой следовала очень долгая, зловещая пауза, не на шутку испугавшая Кима. Он, по большому счету, не собирался упоминать о щедростях Саула Нортштедта — это вроде как подразумевалось. Более того, еще Энеш в свое время наставляла его, что существуют сплетни, которые следует огласить как можно большему количеству людей, потому что этого хотят их разносчики, но и не только, и иногда те, о ком эти сплетни циркулировали, получают от этой сиюминутной славы вполне осязаемое удовольствие; и существуют другие — которые не следует разглашать ни в коем случае. И очень показательно было, что она мужественно держала язык за зубами в отношении именно Нортштедтов — старших однозначно, Кристиана — избирательно; и Ким подозревал теперь, что не без его благословения она разбалтывала то немногое о нем, что оказывалось в эфире. Многозначительная пауза, во время которой Саул сверлил Кима взглядом, нешуточно встревожила Кима — он почти решил сдать назад и отказаться от затеи, но Саул отстранился от него и положил руку на плечо. — Хочу рассчитывать на твое благоразумие. Или не стоит? — вкрадчиво спросил он. — Стоит. Я — образец благоразумия, — сдержанно улыбнувшись, бодро ответил Ким. Саул хмыкнул, но никак не прокомментировал его самоуверенный ответ. Несмотря на браваду и нежелание идти проторенными путями, многократно продекларированные Саулу, Ким первым делом отправился на пресс-конференцию новоизбранного главы земли. Саул ушел, и сразу же в комнату вошел Киприан, сел на место рядом с тем, которое занимал его хозяин, взял чистую чашку, налил кофе. — Тебя куда в первую очередь доставить? — деловито спросил он через плечо. — Ты собираешься выполнять почетную функцию моего шофера? — язвительно спросил Ким, садясь за стол. Киприан покачал головой, взял печенье и смачно захрустел им. — Я могу тебя доставить в одно место. Потом ты сам, — снисходительно пояснил он. — А если нам не по пути? — По пути, — самодовольно ответил Киприан и кивнул. — Ты не выделывайся, а собирай манатки. Я как раз допью тут свое. — Ким не шевелился, и Киприан недовольно приказал: — Брысь отсюда. Ким разозлился — и подчинился. Надутый, он уселся в машину. Весь вид Киприана говорил, что ему глубоко наплевать на очень личное мнение Кима: ему было сказано сделать то и то, он делает. Ким сидел, демонстративно глядя в окно; время от времени он проверял сообщения на комме и — данные незаметной программки, сканировавшей помещение на предмет подслушивающих и записывающих устройств. Их не было. Ни в той спальне, которую он выбрал в квартире, ни в машине. Киприан тоже был чист, кажется, хотя Ким был уверен, что если этот человек решит навесить на него жучок, следить за ним или что-то такое, то он вряд ли сможет противопоставить ему что-то удовлетворительное. В любом случае, он был благодарен за неожиданную возможность быстро и без проблем добраться до места назначения. При дневном свете улицы производили не менее гнетущее настроение. День вроде был рабочий, но людей было удручающе мало, и машин тоже. За весь путь Ким не встретил ни одного такси; более того, Киприан пояснил ему, что шоферы отеля с ног сбиваются, развозя всех постояльцев — таксисты, оказывается, в едином порыве не вышли на работу. — Да они все чудят, — неодобрительно буркнул он. — Я краем уха слышал, что в школах тоже народ бродит и говорит: а почему всем можно, а нам нельзя. — У многих учителей есть статус служащего, они не имеют права на забастовки, — сухо ответил Ким. — А ты полиции это расскажи. Пока этот тип до инаугурации доживет, тут, чего доброго, введут военное положение, свистнут войска, а полицейские участки запрут, а саму полицию по домам разгонят. Раз ребятки ничего не делают, так отчего их на работу пускать? — Они что, тоже собираются бастовать?! — А кто их знает, — безразлично пожал плечами Киприан. — Но раз на них надежда небольшая, то и не стоит их пускать в те места, где оружие. Правильно? — Очень интересно. У меня сложилось впечатление, что здесь все относительно мирно, — задумчиво произнес Ким. — Это откуда-нибудь из Гамбурга так кажется. Или из Брюсселя. Из теплой и светлой редакции. Ким мрачно покосился в его сторону, но предпочел промолчать. Киприан остановил машину перед полицейским заграждением. — Ага, решили немного послужить народу, который отстегивает на их содержание денежку. Молодцы, — процедил Киприан. — Отсюда нам не по пути, потому что мне совершенно не нужно в эти мэрии-шмэрии. А тебе прямо туда. И не удивляйся, если ребятки обидятся, когда ты им под нос свое удостоверение совать будешь. У многих нынче тонкая кожа. Ким недоуменно смотрел на него. Киприан ласково произнес: «Выметайся». Его глаза хищно прищурились, и Ким прикусил язык и выбрался из машины. Он задумчиво смотрел ей вслед — Нортштедтам все лучшее, ехидно подумал он, и даже штатные овчарки Саула Нортштедта ездят на вседорожниках, о которых ему можно только мечтать. Впрочем, овчарки Нортштедта потому и служили ему, что были на редкость наблюдательны: полицейские офицеры стояли у заграждений с очень недружелюбными физиономиями. Ким подумал было, что они сейчас выпустят по нему три четверти заряда тейзеров и напишут многословный и художественно разукрашенный отчет о том, как он нападал на них, а они всего лишь исполняли свой долг. Он сделал лицо полюбезней и пошел к ним. Он был прав, этот невзрачный человечек, имеющий доступ во все помещения, что и Саул Нортштедт: полицейские служащие были нервными, напряженными и параноидально подозрительными. Улыбка Кима поначалу еще и усилила подозрения, и только его удостоверение, проверенное всевозможными сканерами и чуть ли не опробованное на зуб, как-то расположило их к нему. А еще больше — тот факт, что Ким работал не на местные каналы, которые все как один искали виновного в провальном результате выборов и очень часто находили его среди основательно запятнанных профсоюзов, в том числе и полицейских. Наверное, если бы он был сотрудником местного инфоканала, ему бы точно досталось: они все как один надрывали глотки, требуя признания результатов выборов недействительными. — Идиоты эти, имбецилы. Привыкли жить на правительственные гранты, — тихо бормотали полицейские, отодвигая секцию, чтобы Ким мог пройти. Ким пожал плечами и улыбнулся. — Даже это не гарантия послушности СМИ. Мы тоже подпадаем под постановления о поддержке СМИ и получаем субсидии и все такое. — Но с… этими, — хмурый офицер лет пятидесяти кивнул в сторону мэрии, — в десны же не лобызаетесь. — Ни в коем случае. А вы лично считаете, что выборы прошли законно? Или у вас есть сомнения? — Парень, я последние трое суток только и слежу, что за участками и за вычислительным центром. Его мы вообще охраняли как зеницу ока добрых два месяца, чтобы никто не мог ничего сделать. И мы делали это честно и ответственно. — Он стукнул себя кулаком в грудь и состроил свирепую физиономию. — Вы позволите вас процитировать? — быстро спросил Ким. — Нет! — рявкнул офицер. — У нас для этого специальные говоруны есть. Ким обратился с тем же вопросом еще к паре человек, чтобы получить тот же ответ: участки и вычислительный центр избирательной комиссии охраняли как зеницу ока, комментариев не будет. С другой стороны, прикидывал Ким, нарушения есть наверняка — либо откровенно преступные действия: протестное движение с Бриггером Урслером в качестве аватара, «Рабочая партия» или какая еще неизвестная сила неоднократно показало, что способно издалека воздействовать на почти любой сложности компьютерные системы и подчинять их своим желаниям. Так что компьютерные эксперты могли упустить, не заметить или пропустить что-то, и результаты действительно оказались бы подтасованными. Если, конечно, это нужно было вообще: явка была удручающе низкой, на избирательные участки могли прийти преимущественно сторонники независимого кандидата, «апологета контролируемой рыночно-плановой экономики, учитывающей национальную и географическую специфику» Грегора Зайделя, и чисто статистически было вполне возможно, что полицейские офицеры правы. Более того, глава избирательной комиссии выступил почти сразу же после официального закрытия избирательных участков с заявлением, что нарушений не было выявлено. У него была потрясающе кислая физиономия, он подбирал слова таким образом, чтобы все поняли: он не согласен, он считает это фарсом, но против официально зафиксированных данных не попрешь. Примерно в таком же духе он высказывался и на пресс-конференции в мэрии, а вопросы ему задавали очень резкие, раз за разом уточняя: действительно ли никаких нарушений не было выявлено, на самом ли деле вычислительный центр не подвергся воздействию извне. И глава комиссии упрямо отвечал снова и снова: нарушения есть, но незначительные, вычислительный центр в данный момент проверяют местные и приглашенные эксперты, чтобы полностью исключить вероятность криминальных действий, но пока нет предпосылок признать выборы недействительными. Он понимает и поддерживает решение кандидатов от партий подать иск в суд, и еще два года назад он был бы глубоко оскорблен подобным, потому что у такого хода презумпция — некомпетентность возглавляемой им инстанции и его личная. Но времена изменились… Ким слушал его, приоткрыв рот в восхищении. Он следил и за представителями ведущих партий, для которых поражение оказалось слишком сильным испытанием. Они кивали в такт его словам с трагичными лицами, озабоченно переговаривались, отвечали на вопросы с величием трагической актрисы в эпоху классицизма. В глаза бросался характерный факт: их спрашивали, что они собираются делать дальше. В ответ — расплывчатые рассуждения о необходимости экспертной и легальной проверки, желание способствовать величию края, надежда, что их избиратели будут поддерживать их дальше, что бы ни случилось. То ли они до такой степени были уверены в нерушимости здания, которое созидали столько лет, что действительно не предполагали иного развития ситуации. То ли в их планы входило нечто, за что в приличном обществе можно получить по морде: удрать в Австралию, например, либо залечь на дно и всплыть в роли консультанта по финансовым вопросам все в той же администрации Зайделя. И Ким не мог решить, что кажется ему более правдоподобным, склоняясь при этом все-таки ко второму: едва ли они упустят возможность зацепиться в новом правительстве, и плевать на то, какими средствами. Ким долго не уходил из пресс-центра мэрии, впрочем, его коллеги тоже не спешили расходиться. Мрачные настроения раннего утра постепенно развеивались, кое-кто обрел способность шутить и пользовался ей вовсю: народ оказался способным смеяться, что определенно внушало оптимизм. Ким произнес это вслух — и на лицах окружавших его людей озадаченные выражения сменились понимающими и даже довольными. Они переместились в кафе на площади, чтобы обменяться мнениями и впечатлениями, поделиться соображениями, возможно, заручиться поддержкой. Ким с сочувствующим видом слушал рассказы коллег о путешествии сюда: кто-то добирался чуть ли не на такси, кто-то вспомнил юность и воспользовался мотоциклом. Кому-то повезло, и он успел попасть на самолет. Сам он помалкивал, пожимал плечами, когда его спрашивали, просто ли ему было попасть сюда. «Несложно», — говорил он и тут же задавал какой-нибудь вопрос, чтобы избавиться от чужого внимания. Затем они долго обсуждали личность новоизбранного главы администрации, чтобы прийти к заключению: темная лошадка — это сильнейшее преуменьшение. То есть, разумеется, даже в новейшее время случалось, что человек, никогда не занимавшийся политикой, правда, числившийся в членах какой-нибудь партии с юношеского возраста, неожиданно начинал активно вмешиваться в ее деятельность и делал себе имя. Если заглянуть чуть дальше в историю, так находились личности, добивавшиеся значительных постов, но это были исключения: то ли времена были такие, то ли люди. В большинстве же случаев политическая карьера была делом сложным, нудным и утомительным, и к высоким постам приходилось идти долго и упорно, пробивая стену за стеной, обзаводясь дюжинами новых знакомств, заручаясь поддержкой нескончаемых меценатов и спонсоров и кого только еще. Это, как раз, было привычно, нечто подобное наблюдалось в случае с другими кандидатами. Этот Грегор Зайдель, ничем не примечательный гражданин, типичный представитель среднего класса, не самой богатой его прослойки — ему просто неоткуда было взять такую сеть сотрудников, помощников, менеджеров, программистов, консультантов, которая обеспечила бы его всем необходимым. Потому что, опять же, эксперты единогласно говорили, что времена, когда личность избирающегося и только она могла вытянуть всю избирательную кампанию, пусть даже региональную, которая по определению не отличается размахом. К ней обязательно должны прилагаться программа, возможность связаться с избирателями и обеспечить связь с их стороны, это — помещение, оборудование, казна и так далее. Заявления Зайделя, что у него всегда находились люди, готовые помочь, вызывали у людей поопытней болезненные гримасы: это если и не было ложью, то колоссальным преувеличением в любом случае. И откуда он брал на это деньги? Собеседники Кима, и он обменивались тем, что уже установили: — Я пыталась выяснить, что за тип у него казначеем, и пока безуспешно. О нем кто-то слышал, но не в Сааре, и все это какое-то неопределенное… словно карьеры у него не было. Ни упоминаний в соцсетях, ни лицензий финансового консультанта. Я попробую покопать в архивах университетов, правда, без особой надежды на успех. — Кстати, либералы пытались добиться снятия его кандидатуры. Нарушения совсем незначительные, дело тянуло в лучшем случае на административное наказание. Заплатил штраф и живи спокойно, хе-хе. В суде иск приняли, отдали на рассмотрение финансовому судье, тот завернул его, мотивируя неверно установленной юрисдикцией — и все, возможность потягать его по судам и добиться снятия кандидатуры накрылась. Парень, оказывается, прописан здесь совсем недавно, то есть прописался здесь и практически на следующий день пошел подавать заявление в избирком. — А до этого? — Официально жил в какой-то дыре в семидесяти километрах от Саарбрюккена, вроде хутора. Там с регистрацией все куда снисходительней, они чуть ли не на калькуляторах записи об этом делают. — Вообще удивительно, против всех партийных кандидатов можно было что-то нарыть. Как это вообще принято: федералисты до последнего решали, женщину выдвигать или нынешнего хрена, а он как раз после развода приходил в себя. — В реабилитационной клинике на Мальте, разумеется. Уже который раз, и каждый раз последний. Партия могла себе это позволить. — Местное отделение едва ли, приходилось за помощью на самый верх обращаться. — А клиника разве не им принадлежит? — Нет, это однозначно нет, разве что кто-то из функционеров имеет долю. А вот во что обошлось убедить его жену не подавать заявление в полицию, до сих пор неизвестно. Тот редкий случай, когда женщина оказывается в клинике пластической хирургии по насущнейшей необходимости, а не по прихоти. — Что-то такое помнится, что ублюдок заказал такой трогательный репортаж с ним в убежище для жертв семейного насилия. Оказывается, он в теме. На двадцать шестом пытались сделать интервью и с его женой, либералы что-то такое разнюхали… — Он же всегда был федералистским? Сейчас что директор, что лоббисты в евросенате ходят под ручку с Нортшетдтом и той змеей, Макдармонн. — Не всегда, одно время они страстно обличали мегакапиталистов и ТНК. Ох, что за время было, просто невероятное. Какие были программы, какие обсуждения… — Погодите, и как они оказались под федами? Нортштедт, что ли, прикупил? — Зачем? Миллеры. Они тоже кровно заинтересованы в Сааре, у них очень большие планы насчет местных гор. — Три года назад, ага, и они с Нортштедтами едва не на военное положение перешли, потому что Нортштедты страстно желали по дешевке расширить свои владения здесь раза этак в три. Тогда еще Саар едва не объявили банкротом, потому что он отчаянно спасал местную промышленность, и доспасался. Распродавали все, чтобы хотя бы счета мэрии за электричество можно было оплатить. Говорят, Эрменгильда Нортштедт до сих пор не здоровается с Мириам и Анной Миллер. — Отчего же. Здороваются. Не Энеш ли Адами устроила на фоне их приветствия на оперном балу целый перформанс? Ох она восхищалась нежной и жаркой фемо-серпентоидной дружбой, Бог мой! Это до сих пор один из моих любимых роликов. Она же потом пила коньяк с Мириам Миллер и слушала ее жалобы на холодных нордических сучек, интересно, это поспособствовало установлению более теплых отношений с… — … холодными нордическими сучками? Они вообще способны на теплую, пусть и серпентоидную дружбу? — Смотря что они могут с этого поиметь. Но ведь что интересно. Либералы приятельствуют пусть не с Нортштедтами, так с Миллерами, или Чоллосами, и в прошлогодних, допустим, финансовых отчетах в графах о пожертвованиях стояли и Миллеры, и Пино, и Пьёхи. В декларации Зайделя — мизерные жертвы от ноунеймов. В ящике для пожертвований какой-нибудь полуразвалившейся часовенки ситуация куда менее удручающая, и, тем не менее, он вот так взлетел? — О черной кассе речь тем более не идет. Он так увлеченно рассказывает о пожертвовании делом. Штаб-квартира чуть ли не в соседском гараже, оргтехника списана в каком-то доме призрения, автобус тоже достался в дар… — Финслужба не нашла ничего предосудительного, аргументация: движимое и недвижимое имущество давно утратило свою стоимость. Следовало бы дождаться конца финансового года, чтобы выяснить, не всплывут ли эти дары с целью списания налогов. — Чтобы саарец да не уследил за этим? Да он на следующий же день будет стоять у кассы финслужбы с требованием о компенсации… — Пусть они рассчитывают на это, но в любом случае убедить их вот так запросто помочь хорошему мальчику Грегору, чем могут? Не только площадями, но и посильной бумажной работой, не только ей, так обходом соседей и агитацией, не ею, так печатанием листовок или версткой плакатов и так далее. Напомнить, как город выглядел во время агитации? Его плакатов было не меньше, и они могут сколько угодно говорить, что это самая дешевая полиграфия, что материалы — трехкратная переработка и что угодно в том же духе, это не так, только полуслепая тетушка Эмма могла повестись на это. Я сохранила пару плакатов, отдам их на экспертизу, пусть установят, что могут. — Постой-ка, так слухи о том, что какую-то журналистку едва не арестовали за уничтожение агитматериалов, — это правда? — Это вольное обращение с фактами. Не слухи, а вполне официальное мнение редакции, не арестовали, а задержали до выяснения обстоятельств, и не уничтожение материалов, а заимствование с целью экспертизы. — И не едва, а очень даже задержали, да? — В любом случае, плакаты, конечно, похожи на цыганские поделки, но материал там не самый дешевый. Новый автосалон может использовать похожую полиграфию, но никак не новый мебельный дискаунтер рядом с южно-азиатским гетто. Они едва не опоздали на пресс-конференцию; признаться, на нее никто не спешил: все были уверены, что Зайдель и его помощники не сообщат ничего интересного. А запал, с которым они задавали вопросы на утренней встрече, давно испарился. Многие хотели добраться до ближайшей горизонтальной поверхности и хотя бы немного подремать. Кто-то сосредоточенно обдумывал, как получше воспользоваться информацией, полученной от собеседников. Ким смотрел на комм — сообщение от Даниэля Сикоры: тот писал, что охотно встретится с ним в Саарбрюкене, если Ким будет так любезен и задержится на пару дней. Они как раз выдвигаются. Он спрятал комм в карман и с куда большим интересом посмотрел на Зайделя: подобные маневры войск — это часть его плана или нынешнего мэра? И не потому ли Саулу Нортштедту так необходимо было оказаться здесь?