Почти не сумасшедший человек

Ким долго колебался перед входом в гостиницу: позволено ли ему рассчитывать и далее на гостеприимное отношение Саула Нортштедта, следует ли вспомнить о принципах и отправиться на ближайшую лавку в сквере (Ким был категорически уверен, что не то что на отдельный номер в гостинице — на спальное место где-нибудь на полу ему рассчитывать не приходится) или попытаться и навязаться в компаньоны кому-нибудь более везучему. Размышления были прерваны вкрадчивым: «Эй, малец», — и рукой на предплечье. Ким вздрогнул и резко повернул голову в сторону: Киприан собственной персоной указывал головой в сторону отеля. — Думаешь, он тебя вот так посреди улицы оставит? Да брось, — говорил он и ненавязчиво тянул в сторону от главного входа. — Через парадный не пойдем, там больно много глаз, а вот иными путями запросто. Да ты не волнуйся, все в порядке. Отдельно ключ тебе, конечно, никто не доверит, пока шеф тут, я же и буду возражать, но присмотреть за тобой — это всегда пожалуйста. Ким облегченно перевел дух. Он был почти готов на скамейку где-нибудь в условно безопасном месте, но в восторг не пришел, и даже усердно навязываемая себе же мысль о подвиге во имя правды не приводила в восторг — и тем меньше, чем сильней охватывала его усталость. И если Саул Нортштедт — по каким бы то ни было причинам — намерен не только предоставить в его распоряжение кровать, ванную комнату, Ким будет чувствовать себя самым счастливым человеком в мире. Они поднимались не в том лифте, как утром. Ким стоял, привалившись к стене, закрыв глаза, зевая. Но неожиданно тряхнул головой и осмотрелся: — Сколько лифтов ведут к его этажу? — Не твое дело, малец, — добродушно отозвался Киприан, подняв голову от комма и сверля его взглядом. Не больше нескольких секунд, затем он опустил глаза и добавил бегло: — Безопасность и все такое. Ким поморщился и скептически спросил: — М-да? — Парень, время нынче неспокойное. Тут из-за перелетов этих не спишь неделями. Безопасность в них обеспечить — это тебе не чихнуть, и еще доставить до аэропорта, из него тоже. И все такое. Не хватало мне еще из-за лифтов дергаться. Народ нынче изобретательный, жадный до новых путей, как взломает защиту лифта, как похерит вентиляцию, и пиши пропало. Такое сделать — не сложней, чем захватить в заложники базу данных какого-нибудь налогового консультанта из какой-нибудь Хорватии. — Были случаи? — быстро спросил Ким. — И ты думаешь, я тебе вот так просто все выболтаю? Нет, я бы на следующий же день застрелился, если бы такое случилось. С нами. Ну ты понимаешь. А другие меня интересуют ровно настолько, чтобы знать, на что еще внимание обращать. Понял? — Мне просто интересно, кто эти «другие», — мило улыбнулся Ким. Киприан хмыкнул. Лифт остановился, двери открылись. Ким подчинился предупреждающему жесту Киприана и замер, затем вышел за ним. — Цени, малец. Я даже глаза тебе не завязываю, рассчитываю на твою сознательность, — не меняя добродушного тона, сказал Киприан. Отчего-то именно от его дружелюбия у Кима выступил холодный пот. — Если хоть кто-то узнает, ну что, понятно будет, от кого. Даже если мне тебя придется воскрешать, чтобы объяснить, что ты нехорошо поступил, я это сделаю. Понял? — Еще бы, — пробормотал Ким. Киприан похлопал его по плечу и открыл дверь. Ким вошел; Киприан долго сверлил взглядом его спину, и когда дверь наконец закрылась, отсекая их друг от друга, Ким едва не опустился на пол на безвольных ногах. С охранниками Кристиана у него таких проблем не возникало — они сами держались совсем по-другому и ни в коем случае не стремились запугать до беспамятства. Или у них были строгие инструкции, или они свою службу воспринимали не так серьезно. Но приятным совсем короткий разговор с Киприаном назвать можно было с очень большим трудом, хотя тот и не делал или говорил ничего особенного. Саул окликнул его, пригласил составить компанию за чашкой полуночного чая. Он был одет в мягкие брюки и свитшот — неожиданно, непривычно, даже подозрительно, подумалось Киму, — выглядел уставшим, расслабленным, но ни в коем случае не довольным: этой эмоции не ощущалось совсем, и не только потому, что сам Ким не мог найти ни одного повода для нее. Устроившись в кресле, положив ноги на столик, Саул предложил Киму самому найти что-нибудь выпить и перекусить. — Я правильно понял, что вы были готовы ночевать на ступенях мэрии? — с легкой насмешкой поинтересовался он. — Мне могло повезти, и я обзавелся бы даже отличным спальным мешком где-нибудь в церкви — они сейчас такие услуги на поток поставили, — попытался пошутить Ким. Он едва ощущал онемевшие губы; откат после странного разговора с Киприаном давал о себе знать, и наваливалась усталость. Даже желание выглядеть зрелым, интересным, привлекательным и достойным внимания человеком, охватывавшее его при одном только упоминании о Сауле и тем более в его присутствии, не помогало Киму, не добавляло сейчас адреналина в кровь. — Едва ли стоит рассчитывать на бесконечность фондов церквей, учитывая настоящее положение вещей, — задумчиво заметил Саул, глядя в чашку. — Они, невинные и кроткие невесты господни, оказались в полнейшей растерянности, столкнувшись с текущими испытаниями. Не готовы. И испытания все не заканчиваются, о трагедия. — У меня создалось впечатление, что эта провинция вполне может считаться благополучной. Здесь все мирно и тихо, никто не бастует, не выходит на улицы, не занимается саботажем и мародерством, — пробормотал Ким. Диван был соблазнительно мягким, чай, сандвичи, уютное освещение расслабляли, думать оказывалось все сложней, и не хотелось вообще. Ким обмяк, вытянул ноги. Он был бы не против положить их на стол, как Саул, — но что дозволено Юпитеру… и так далее. Саул усмехнулся. — У небольшого и обособленного медвежьего угла соответствующие проблемы, которые никто здесь не желает разглашать на весь мир, а предпочитает справляться с ними самостоятельно, — терпеливо пояснил он. — Народ повыше рангом удручающе замкнут, кто пониже, держится за свое место настолько цепко, что готов смиряться с недостатками старших чинов, и все категорически уверены, что чужакам тут не место. Восхитительное место. — А что здесь делаете вы? — спросил Ким. Это могло оказаться глупым решением: все-таки он — журналист, да еще незначительный, известный парой случайно оказавшихся популярными репортажей о событии дня, и напротив — один из Нортштедтов, чье влияние даже в Сенате трудно переоценить. Это могло оказаться очень удачным ходом: если он, утомленный, расслабленный псевдодомашним уютом, ощущает желание потрепаться, то можно, наверное, рассчитывать и на малую толику откровения с его стороны. Даже если ничего из сказанного сейчас не будет использовано потом далее — не настолько дурак Ким, чтобы обзаводиться таким врагом, — то можно, по крайней мере, определить направления, в которых следует покопать. Саул с любопытством смотрел на него. Ким очень надеялся, что его физиономия не выдавала алчного интереса, что он выглядел уставшим, праздно спрашивающим, старательно соблюдающим рамки неинформативной светской беседы, хотя скучающий вид давался ему нелегко — с трудом получалось не давать волю привычному поведению, не подаваться вперед в ожидании ответа, не позволять наводящим вопросам сорваться с языка. Неясно было, очевидны ли были Саулу его муки: походило на то. Или на принципиальное нежелание говорить о чем угодно, как угодно связанном с его бизнесом. Или Саул просто желал праздного, ненавязчиво развлекательного вечера в чьей угодно компании — тем более, вполне могло оказаться, что выбор компании был ограничен в этом городе в этих условиях. Молчание начало нервировать Кима: он смотрел на Саула, нахмурившись, отставил чашку, положил руку на диван рядом с собой, в последнее мгновение удержался и не вцепился в обивку. Словно смилостившись, тот произнес наконец: — У меня много самых разных интересов, местная промышленность тоже в них входит, как вы могли разнюхать, услышать или догадаться. — Промышленность? Не политика? — небрежно уточнил Ким. — Если вы представляете себе социум, в котором не только церковь отделена от государства, но и промышленность от политики, то я могу только склониться в благоговении перед вашим воображением, — усмехнувшись, лениво ответил Саул и снял одну ногу со стола. Ким хмыкнул и покачал головой. — У меня слишком скудное воображение. Да и вообще жизнь невероятное информационное пространство, в ней с завидной регулярностью случается нечто такое, что даст форы любому, самому дерзкому фантазеру. — Или шизофреничному, — согласился Саул. — Ситуация сейчас крайне нестабильная. Могу представить, каких нервов требует наблюдать за ней и сохранять здравый рассудок владельцу крупного предприятия, — осторожно запустил пробный шар Ким, исподтишка следя за ним. — Отчего же, стабильная, — усмехнувшись, возразил Саул. И, подумав, уточнил: — Стабильно непредсказуемая. Неожиданно для Кима он оказался куда более разговорчивым. Охотно обсудил результаты выборов, сочувственно выслушал недоумение Кима, с кривой усмешкой признался, что сам не ожидал, что крупные партии выступят до такой степени провально. — Этот тип, независимый кандидат, он — откуда? — недоумевал Ким. — Просто так решил баллотироваться, просто так смог убедить избирателей, ни с того ни с сего выиграл выборы? У него же толковой предвыборной программы нет! И его команда — он упрямо заявляет что на пресс-конференциях, что в любого рода интервью, что это простые люди, как вы и я. Что за желание подчеркнуть свою заурядность? — Оно принесло ему победу, — лениво пожав плечами, заметил Саул. Он уже предложил Киму вина, уже подлил ему немного; в гостиной негромко играла музыка, освещение было приглушенным и теплым, имитировало свечное, Саул сбросил туфли и полулежал в кресле, производя впечатление полностью довольного жизнью человека. Ким поддался этому благодушному настроению, уселся, подогнув под себя ногу, расстегнул четыре верхние пуговицы рубашки и вытянул ее из брюк. И очень кстати пришелся бокал, который очень ловко вручил ему Саул: при необходимости можно было решительно взмахнуть рукой с зажатым в ней, словно спасительный факел, бокалом, или можно было за ним спрятаться, если чувство растерянности, беспомощности, нервозности вновь усиливалось. — Если честно, я не могу поверить в абсолютную честность этих выборов, — глухо признался Ким. — Да, я согласен, в самых разных политических триллерах такое случалось. Еще вроде в женских романах или какой-то другой дряни. Но не в жизни. Это слишком невероятно, неправдоподобно, невозможно, я пытаюсь как-то аргументировать это, ну, знаете, чтобы как-то сжиться с этой мыслью, но получается не очень хорошо. — С моей точки зрения, в абсолютную честность выборов могут верить только законченные оптимисты. С уровнем ай-кью что-то в районе пятидесяти единиц, — задумчиво произнес Саул. Он поднял на Кима неожиданно тяжелый взгляд. — Собственно, если человек признается в таком оптимизме, я свожу все контакты с ним к нулю. Вдруг идиотизм заразен. Мне приятно, что вы так скептически настроены. — Я не могу не задать этот вопрос, Саул, — Ким лихорадочно облизал губы и отставил бокал. — Но раз мы заговорили о невозможности честных выборов и раз мы согласились с презумпцией о, хм, некоторой некорректности проведенных здесь сутки… немного больше назад, и учитывая ваше пребывание здесь в такой знаменательный момент, вы как-то влияли на них? — Ким, дитя, — снисходительно улыбнулся Саул и склонил голову к плечу. Его улыбка была вполне благожелательной, соответствовавшей атмосфере, установившейся в комнате, но взгляд — тяжелый, вивисектрорский, питоний — стал особенно заметным: если бы Ким был способен обращать внимание на такие мелочи. К удовольствию Саула, он вполне предсказуемо отреагировал на снисходительное «дитя»: раздраженно фыркнул и закатил глаза. Саул удовлетворенно усмехнулся и продолжил: — Если бы мне вдруг пришло вмешаться в эту мышиную возню, результаты были бы совершенно не такими, вам не кажется? Ким кивнул с самым мрачным видом. — В этом не приходится сомневаться. — Это совершенно не мой уровень. Я даже не представляю, что именно должно случиться, чтобы я внезапно заинтересовался муниципальными выборами в этой дыре. — Это может оказать самое неожиданное влияние на, скажем, работу ваших предприятий в Саарланде. — Каких? — поморщившись, осведомился Саул. Ким обиженно уставился на него, Саул невозмутимо пожал плечами: — Все, что меня интересует здесь, находится в собственности филиалов «НХ», а еще и ими заниматься я никогда не собирался и не соберусь. Ну да, некоторые подряды попали в неопределенную зону, но ничего критичного, как я уже неоднократно говорил. — Уровень, да? — встрепенулся Ким. — А насколько велико ваше участие в карьере вашего брата? Она как раз показательно успешна. Как и положено Нортштедту, говорит он. И это очень неплохо соотносится с вашими словами о тех уровнях политики, которые были бы вам интересны. Не мэр какой-нибудь дыры, а сенатор. — А вы никогда не отваживались задать этот вопрос самому Кристиану? — ласково поинтересовался Саул. Азарт Кима смыло холодной волной. Он застыл, настороженно глядя на Саула. Тот — продолжил, игнорируя реакцию Кима: — Вы ведь близки, необычайно даже, как говорят злые языки. Нашли немало общих интересов в общей сфере, нашли и общий язык. — Признаться, мне это в голову пришло неожиданно, мы говорили о выборах, о том, какие могут оказаться значимыми для вас достаточно, чтобы вы… решили… деятельно заинтересоваться ими. И самый очевидный пример — ваш брат. Это не секрет ни для кого, что вы близки и он следит за вашими интересами в сенате. — Только утверждать, что его успех основан на моем вмешательстве, — несколько неосмотрительно, — холодно ответил Саул и потянулся за бутылкой. — Еще вина? — значительно теплее спросил он. Ким растерянно выдохнул, кивнул, протянул ему бокал. Саул аккуратно взял его, наполнил вином. Вернул — и словно случайно, когда убирал руку, его пальцы задержались рядом с пальцами Кима. Он убрал руку, словно и не было ничего, оставив Кима растерянно соображать, значило ли это что-то и не показалось ли ему. Ответ в любом случае находился с большим трудом — либо был таким же, как на вопрос о вмешательстве в выборы Кристиана: никакого. Он еще немного попытался разведать, каким именно может быть вклад в выборы Кристиана со стороны Саула, каких еще политиков он поддерживает и почему, связан ли с другими партиями, не только федералистами, но на все его вопросы Саул отвечал неопределенно, словно насмехался над его любопытством. Он не говорил ни однозначного «нет», ни внятного «да», но охотно высказывался в адрес любых политиков, чьи имена упоминал Ким. Никто из упоминаемых не удостоился сколько-нибудь уважительных слов, но чем дольше длился разговор, тем отчетливей складывалось у Кима впечатление, что Саул отлично знает, сколько стоит каждый сенатор, и наверняка обладает информацией о том, во что может обойтись лояльность людей попроще. Увлеченный азартом и захваченный этими мыслями, Ким поинтересовался, как может быть куплен новый бургомистр, и Саул хмыкнул. — Да зачем его покупать? Ким громко засмеялся и подмигнул: — Он готов сделать для вас все совершенно добровольно? Саул широко улыбнулся, немного помедлил, прежде чем ответить: — Не имею ни малейшего понятия. И не желаю обзаводиться этим понятием, если честно. — Этот тип не производит впечатления человека, понимающего, что и зачем он делает. Такие союзники могут быть даже опасней, чем если бы они были врагами. Так? — Ким, юноша, дитя. — Саул помолчал немного и, вздохнув, продолжил: — Мне плевать, что он из себя представляет, насколько хорош или плох в качестве губернатора или бургомистра или председателя благотворительного общества по защите карликовых пингвинов. Меня совершенно не интересует этот тип. И уж тем более я не собираюсь думать, каким он будет союзником или врагом. — Но вы здесь, в Саарбрюкене, во время выборов, которые закончились именно так — непредсказуемо. Хотите сказать, что ваше пребывание здесь никак с ними не связано? — Мы живем в острополитизированное время, мы — вы и я, Ким — ведем жизни, так или иначе, прямо и косвенно завязанные на политике. Конечно, можно найти и несколько политических причин для моего пребывания здесь. Если очень постараться. — Исходя из ваших общеизвестных приоритетов, вы навеняка поддерживали этого, фон Хюльста. Федералист, ярый противник всего, что связано с социалистами, обещает поддерживать крупный бизнес, усилить государственные структуры за счет повышения квалификации профессиональных кадров и, соответственно, возможности сократить их численность, все такое. Саул только поднял брови и задумчиво почесал переносицу. — Признаться, я никого не поддерживал, повторял и повторяю. — А ко вводу войск вы какое-нибудь отношение имеете? — Ко вводу войск? — меланхолично переспросил Саул и склонил голову к плечу. И при этом его глаза недобро заблестели. — Каких войск? Мне будет позволено узнать, что еще вы пытаетесь мне приписать? — Разве я пытаюсь вам что-то приписать? — Ким старательно изобразил невинность. — Это, в принципе, тоже ведь очевидный вывод. «НХ» и его дочерние фирмы делают многое для министерства обороны, логично предположить, что вы обзавелись в нем устойчивыми связями. Ну и все, что этому сопутствует. И просто как-то примечательно: здесь выборы с неожиданным результатом, вы направляетесь сюда, чтобы заниматься делами, по вашему заявлению, никак не связанными с выборами, но при этом в Саар вводят военное положение. Кстати, а Польше ждать того же? — Военное положение? — уточнил, нахмурившись, Саул. — Что за оказия? — У меня есть знакомые, — великодушно пояснил Ким. — А у тех знакомых есть знакомые, ну и так далее. Мы с коллегами только и делали, что устраивали мозговые штурмы, потому что мероприятия, которые организуют пока еще действующая и будущая, условно законно выбранная власть для нас, журналистов, унылы до такой степени, что мне, признаться, с самого утра захотелось заняться вдохновением стихийного журналистского восстания с требованием обеспечить нас спальными местами. Ну и, естественно, мы болтали. Хотя, вообще, гипотеза чокнутая до безумия. И именно поэтому я с такой радостью за нее ухватился. Так какая вам выгода от введения военного положения еще и здесь? Тут же, вроде, ничего, никаких предприятий, имеющих ключевое значение для вас, не имеется? — Ким, меня пугает ваше воображение, — со смешком признался Саул. — Действительно, безумно. Хотите еще вина? — Нет, — Ким поморщился и помотал головой. — А все-таки. В этом почти революционном городе еще не иссякли запасы сыра. И ветчины. К вину отличная тарелка может получиться. Саул встал, подтянул к себе мокасины, задумчиво посмотрел на них, но пошел на кухню босиком. Ким развернулся, чтобы следить за ним. — Вы не производите впечатление человека, способного заниматься кулинарией, — говорил Ким, уперев подбородок в предплечье. Саул посмотрел на него через плечо, поднял брови, но промолчал. Ким, почувствовав его скепсис, попытался объяснить, что в случае с Саулом и Нортштедтами вообще кулинария — это даже не хобби, а причуда. Готовить что-то — только если относиться к этому как к искусству, и тогда мастер-классы у шеф-поваров с несколькими мишленовскими звездами, или обучение очень экзотической кухне, или что-то вызывающе уникальное. Он с трудом удержался, чтобы не сболтнуть, что ни разу не видел Кристиана хозяйничающим на кухне. Остатков здравомыслия хватило, алкоголь не полностью лишил его способности контролировать язык, Ким был доволен собой. Это ощутил и Саул — он время от времени оглядывался, чтобы скептически хмыкнуть, произнести ироничное: «Подумать только», — или посмеяться над шутками Кима. Поставив тарелки на столик, Саул налил вина и расщедрился на пояснение: — На самом деле слухи о нашей полной бытовой беспомощности сильно преувеличены. Что моей, что Гильдиной. Кристиана баловали, правда, но и в его случае не очень успешно. На сложные соусы его ловкости вряд ли хватит, но омлеты у него получаются вполне пристойные. Ким кисло улыбнулся и пожал плечами. — Возможно. Возможно, это мои стереотипы. — Очевидно. Они удобны, иногда полезны, но часто сбивают с толку, — с готовностью согласился Саул. — Вы не представляете, сколько стереотипов помещается в моей голове в отношении вашей журналистской братии, — усмехнувшись, признался он. — Наше здоровье. Ким взял бокал и потянулся, чтобы чокнуться с ним. — Интересно, какие. — О, самые разные. Продажность, например. Беспринципность. — Саул поднес бокал к губам и с насмешкой посмотрел на Кима — тот обиделся, не смог удержать в узде эту эмоцию, но при этом пожал плечами и улыбнулся вполне беспечно. — Это применимо к подавляющему большинству населения, вам не кажется? В вашем отношении только продажность может действовать со значительными оговорками — едва ли найдется покупатель, богатый достаточно, чтобы быть в состоянии купить вас. Тоже, кстати, значительно распространенный в обществе стереотип. Саул безразлично пожал плечами. — В любом случае, я уверен, что сведениями о… например, о вводе военного положения в провинцию, в которой выбрали не тех и не так, как угодно одному очень крупному капиталисту — я правильно суммировал ваши предположения? — м-гм, так вот, именно из-за продажности вашей братии этими сведениями ваши коллеги с вами поделиться и не могли. Вы-то что могли им заплатить такое? Какой информацией обладаете? О том, что именно пообещал заместитель председателя сенатской комиссии по общественному транспорту министру финансов взамен на снижение налогов на электроэнергию для их сектора? Очень ценный товар с учетом всех этих «Рабочих партий» и прочей дряни. — Вы знаете что-то и о «Рабочей партии»? — насторожился Ким. — Конечно. Но речь не о ней, Ким. Мне очень, исключительно любопытно, откуда именно вы услышали о том, что здесь собираются вводить военное положение. Не поверю, что от журналистов. Я не особо следил за пресс-конференциями или их попытками изобразить что-то похожее на аналитические репортажи, но эта шайка производит удручающее впечатление. Ни толковых вопросов, ни внятных выводов — ничего, способного привлечь внимание, заставить задуматься, или что там еще вменяется вам в обязанности. Хм, что сама ваша журналистская шайка в обязанность и вменила. — Даже для опытных экспертов такое развитие событий оказалось неожиданным, — возразил Ким. Против своей воли он звучал так, словно оправдывался. И Саул неожиданно перестал казаться благодушным, радушным хозяином. Он не особенно усердствовал — развлекался, загоняя Кима в угол раз за разом, обращая его же реплики против него, напоминая ему: вы, ты сам заявлял, что вы радеете за демократию, за то, чтобы основы гражданского общества оставались незыблемыми. Как вы смогли не уследить за таким невероятным поворотом, как не заметили потенциала в этой ситуации? И он все время кружил вокруг оговорки Кима: кто именно сболтнул о том, что возможно введение военного положения? Ким был вынужден признать, что не уверен в намерении кого-то там наверху, для него безымянного, для людей посвященных наверняка вполне определенного ввести военное положение. Но в том, что в провинции усиливается присутствие военных, он абсолютно уверен. — Иными словами, либо вам лично, либо вашим близким, задушевным приятелям кто-то сболтнул, что сюда идут военные части. Так? — уточнил Саул. — Я как журналист имею право на защиту моего источника информации. Не так ли? — На него никто не покушается, — неожиданно любезно улыбнулся Саул. — Но попытка выбрать его была не самая удачная. — Это предположение, не лучше и не хуже других, вполне в духе последнего времени. Именно это случалось чаще всего. — Что именно? Обращаться за помощью к войскам, когда мирные структуры дают сбой? Эка невидаль, — усмехался Саул и — подливал вина. Он продолжал подначивать Кима, тот то сердился, то растерянно смеялся; ситуация была совершенно неправдоподобной и при этом патологически нормальной: два человека, случайно оказавшиеся в одном месте в одно время, желают провести его с обоюдным удовольствием. Для этого выбраны гастрономические удовольствия, и в качестве пряности — остроактуальные политические темы. Звучало неплохо, выходило — не хуже. Киму казалось, что Саул развлекается от души. Своеобразной, скептически настроенной по отношению ко всему миру и ему самому, алчной и любопытной. Именно его любопытство и заставляло его расспрашивать Кима, что именно он заметил, каковы его предположения о будущем этого растерянного городишки, зачем именно могли понадобиться войска, если полиция ведет себя вполне прилично, а необходимость во введении военного положения так и не была установлена. Этот интерес — а Саул не скрывал, что это праздный, немного искусственный интерес — подогревал, подстегивал его желание рассказать еще немного. И вино. Наверное, этот разговор мог длиться бесконечно. Ким зевал, но упрямо обращался с вопросами к Саулу; тот поглядывал на комм, сдерживал зевки, но тоже не спешил уходить. Но время было слишком позднее; что Ким, что Саул интересовались сообщениями на коммах куда больше, чем словами собеседника. Впрочем, когда Ким признался, что новый глава округа обладает одним неоспоримым достоинством: он не настолько замазался, как политики с более длительными карьерами. Они-то алчны и охочи до власти до такой степени, что готовы на самые разные уловки, чтобы замести под половик прегрешения помельче, а то, что крупней, что невозможно скрыть, выставляют в самом благоприятном для них свете. Вообще последние избирательные кампании отличались очень высокой степенью демагогизма. — А отчего вы думаете, что этот новый клоун ничего не заметал под половик? Я даже готов пойти дальше и предположить, что он неопытен до такой степени, что самые большие нарушения не додумался выставить заслугами, а по-дилетантски попытался скрыть. — Саул опустил комм и поднял глаза на Кима. Тот подслеповато моргал, пытаясь сфокусировать взгляд на нем. — Эй, — тихо позвал Саул. — Мы уже расходимся. Просто напоследок вопрос. — Но вся кампания Зайделя была построена именно на том, что он совершенно заурядный тип и хочет для своей родной земли того же, чего желал бы для себя. Нет? — Это никак не обязует его быть благочестивым, — усмехнулся Саул. — Он вполне мог убить кого-то и спрятать на заднем дворе. Или из мести угнать машину соседа и продать албанской мафии. Или кормить нелюбимую тетку настойкой олеандра. Что там еще это мещанство любит. Ким долго молчал. Маневр Саула застал его врасплох, насторожил и заинтриговал. Ему отчего-то напрашивалось только одно толкование для слов Саула: он хотел чем-то поделиться, на что-то обратить внимание. Это плохо стыковалось с его заявлениями о полном отсутствии интереса к выборам в этой дыре и кандидатам — каждому по отдельности и всем вместе. Но если он хотел что-то подкинуть Киму или был готов просто посплетничать на злободневные темы, то отчего Киму возражать? — Обратили внимание на неожиданно хорошее финансовое обеспечение движения Зайделя? — Саул поднял глаза на Кима, снова опустил их на комм, прочел новое сообщение — Ким почему-то подумал именно так, — помедлил, посмотрел на него прищуренными глазами и продолжил: — Если оставить за рамками нашего разговора абсолютно бездарную кампанию саму по себе… а я знаю, о чем говорю, в нашей семье они случаются с завидным постоянством, как вам должно быть очевидно. И несмотря на бестолковость, суетливость, истеричность — такой успех. Ладно, возможно, именно этого хотел плебс: не чтобы им разъяснили, что и как было плохо в предыдущей легислатуре с партией-конкурентом, а чтобы сказали просто и определенно: там враг, там враг, мы идем туда, выгоняем врагов и живем хорошо. И ладно бы это. Финансы откуда? Ким рефлекторно облизал губы. Он глядел на Саула, боясь моргнуть, пытаясь собрать воедино остатки концентрации и силы воли. Саул с любопытством следил за его ртом — удовлетворенно улыбнулся, встретился взглядом с Кимом и продолжил: — Из тех анекдотов, которые до меня дошли, я могу припомнить следующее. Этот клоун долго не мог определиться, как именно воевать с врагами. То он ходил от двери к двери, то лично обзванивал всех подряд в телефонной книге, откуда только достал. То шел к ратуше с мегафоном и обличал всех подряд. И вдруг за две недели до выборов у него появляются деньги на листовки, плакаты, всю эту дрянь. Мы до сих пор живем в рыночной экономике, и естественно предположить, что в такие экстренные периоды времени стоимость на полиграфию подскакивает. Я не говорю о возможности с такой навязчивостью крутить предвыборные ролики на местном телевидении. Определенное количество эфира предоставляется бесплатно, а остальное? Сделать ролик — это тоже расходы, и не все они признаются министерством финансов. Да если бы и признавались, деньги возвращаются после выборов. И так далее. Автобус, помещения, билеты, гостиницы, консультации политологов, юристов, имиджмейкеров, попытки подкупить людей из других лагерей, и прочая, и прочая. Ну как? Попытались представить, во что обходится предвыборная кампания, даже если делать ее на отцепись и с расчетом только на налоговые льготы? — Налоговые льготы? — зачарованно повторил Ким. — Еще раз повторяюсь. Финслужбы будут проверять бухгалтерию штабов. В зависимости от энтузиазма, активности профсоюзов, настроений в мэрии и выше, в сенате, проверка может закончиться что-то в течение года после них. По итогам проверки что-то возвращается, что-то нет, рассматриваются также и заявления о предоставлении льгот и даже отмене некоторых налогов. Для этого нужны хорошие консультанты, но они, как правило, у устоявшихся политиков и хороши. — У Зайделя он есть? — Не имею ни малейшего понятия. Равно как и о том, как соотносятся его расходы и возможные послабления, настоящие и будущие. Особенно теперь, когда он попал на полный государственный пансион. Так вас не интересует, откуда он заимел денежку на свой пышный двор последних двух недель? — Вы собираетесь мне сообщить? — удивленно спросил Ким. — Нет, — мягко, мурлыкающе ответил Саул и медленно улыбнулся. — Или да. В зависимости от вашего энтузиазма. Ким натужно засмеялся. — Вы собираетесь купить меня? Саул поморщился. — К чему эта надрывность, Ким. Это тем более глупо, учитывая, от кого вопрос. Впрочем, мне интересно, как именно вы воспользуетесь информацией и в какую историю ее превратите. Напомните, какие к кандидатам требования. Здесь, в этой глуши. Ким мог вспомнить только возраст. — А гражданство? — вкрадчиво спросил Саул. — Местожительство… — нахмурился Ким, пытаясь вспомнить хоть какие-то сведения. — Нет, гражданство. Впрочем, неважно. Человек с судимостью может быть бургомистром? — Его вообще не должны допустить к выборам. — Ким лихорадочно схватил комм, достал стилус, принялся делать заметки. Саул закатил глаза. И продолжил: семейное положение — важно? А если даже тут могут существовать нарушения? Проблемы с налоговой службой? Активное расследование, например? Ким записывал, тихо кляня себя за нетвердую руку: он очень надеялся, что с утра разберет, что нацарапал. Саул зевнул и сказал, вставая: «Хватит. Пора отдыхать». Ким быстро спросил: — Так он связан с Урслером? — Кто? — безразлично спросил Саул. — Зайдель, — задетый, буркнул Ким. — Не имею ни малейшего понятия. Спросите у самого Урслера. — А с «Рабочей партией»? — Он? — развеселился Саул. — Они достаточно беспринципны, чтобы связываться со всеми подряд. — Только если могут что-то поиметь с этого. Как и все мы. Спокойной ночи, Ким. И рассчитываю в ближайшее время насладиться вашим опусом. Он подошел, поднял за подбородок голову Кима, провел подушечкой большого пальца по его нижней губе и, улыбнувшись, прошептал: — Не разочаруйте меня. Ким долго смотрел на закрытую дверь, изредка поднося руку к губам и касаясь их. С трудом поднявшись утром — позже, чем хотел, и на добрых шесть часов раньше, чем требовал организм, Ким добрел до столовой зоны. На столе стоял кофейник, колпак, под которым его ждал завтрак. Две горничные убирали номер, спросили, нужно ли ему что-нибудь. Ким смог ответить после долгой паузы, во время которой соображал, что это за люди, чего от него хотят и как он должен отреагировать. Затем он долго сидел за столом, ковыряясь в завтраке, просматривая сообщения на комме, отвечая и одновременно слушая новости. Грегор Зайдель объявил о еще одной пресс-конференции, на которой собирался рассказать о своих планах по обустройству жизни в родной стране; помощник на коме показывал, что другие кандидаты тоже объявили о намерении пообщаться с прессой. Ким рассчитывал если не увидеть Саула, то хотя бы перекинуться парой слов с Киприаном. Возможно, получить хотя бы намек на то, зачем они здесь и как долго собираются оставаться. И ему казалось отчего-то, что Киприан может оказаться очень полезным собеседником: Ким подозревал, что любые уловки, балансирующие на грани законного, должны быть ему знакомы, возможно, будь он настроен развлечь себя общением, то и о Зайделе можно было бы поболтать. К сожалению, после получаса прокрастинации Ким признал: он был в номере один. Горничная принесла еще кофейник и ушла. Шторы были раздвинуты, окна прозрачны на сто процентов, за окном светило солнце; Киму приходилось щуриться, когда он глядел в окно. Он уже узнал, как работают местные службы вроде бюро ЗАГС, министерства финансов, называвшегося официально куда более пышно. Он уже набросал, куда и с какими целями пойдет, даже изучил фотографии служащих на официальных страницах — малоинформативные, но всяко лучше, чем совсем ничего. И уже не осталось ничего, что бы оправдывало его нежелание уходить. Встав, даже повернувшись, чтобы пойти в свою комнату, Ким неожиданно передумал, оглянулся, прислушался и подошел к двери в спальню Саула. Если он один, то отчего бы не потешить свое любопытство — никто ведь не узнает. Он уже почти решился, поднес руку к двери — и отдернул. Это было глупейшим решением, и только недостаток сна и давно накапливавшаяся усталость могли оправдать такое поведение. Дураком был бы Саул Нортштедт, если бы нанял некомпетентного человека для собственной охраны. И дураком был бы Киприан, если бы не обеспечил безопасность личного помещения своего хозяина. Потом можно было бы бесконечно повторять, что им двигало банальное любопытство, никаких злых мыслей, ничего подозрительного, и что бы он ни увидел, никогда и ни при каких обстоятельствах не станет доступным никому постороннему. Это произвело бы не больше впечатления на Киприана, а с ним и на Саула, чем муха на слона; и пусть даже не было причинено никакого ущерба Саулу, наверняка Ким потерял бы работу и карьеру — в лучшем случае. Ким сам не знал, что именно хотел там увидеть, зачем, почему его тянуло туда — глупость, опрометчивость; желание увидеть, каков Саул Нортштедт наедине с собой, похож ли он на свою публичную персону, узнать, какими туалетными принадлежностями пользуется, пользуется ли какими-нибудь игровыми устройствами для развлечения, или чем-нибудь другим. Просто постоять, вдыхая воздух, который, как казалось Киму, все еще — всегда пах Саулом. И он прислонился к стене у двери, надеясь, что в этом помещении нет камер, способных записать его глупое поведение, и закрыл глаза. Он внезапно стал дураком.